Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Семья Контарини дала Венеции восемь дожей. Разделившись в течение веков более чем на 18 ветвей, она оставила немалый след и в названиях венецианских улиц. Но среди дожей, капитанов, духовных лиц, прославивших свою фамилию, нашелся и один ренегат. Это Андреа Контарини, обезглавленный 21 марта 1430 года за посягательство на жизнь дожа Франческо Фоскарини, отказавшегося назначать его Капитаном залива[105]. Неудачливый убийца подкараулил дожа в базилике Сан-Марко и напал на него с ножом, но сумел лишь ранить его в нос. С этого момента вся та ветвь, к которой он принадлежал, стала для венецианцев «те Контарини, что с носом». Палаццо Контарини, выходящее на эту калле, носит также название Мочениго. В наши дни здесь расположены офисы разных государственных организаций. И после нескольких веков затишья недавно снова произошло нечто необъяснимое.

Черная рука

Все началось с того, что однажды на мраморном пороге одной из комнат господского этажа возникло пятно, недвусмысленно напоминающее отпечаток небольшой правой ладони. Эта изящная, словно бы женская ладонь появилась как горячее клеймо на разноцветной венецианской мозаике, хотя никто не чувствовал никакого запаха, который свидетельствовал бы о том, что пол нагревали. И удалить пятно или оттереть оказалось невозможно никакими моющими средствами.

Одновременно в палаццо стали происходить другие необъяснимые вещи. Например, одна из комнат оказалась наутро перевернута вверх дном, хотя дверь и окна всю ночь оставались заперты, и проведенное внутреннее расследование не выявило никаких следов взлома. И при этом, хотя все документы были разбросаны по полу, ни одного из них не пропало.

И наконец дело дошло до видений. Ранним утром уборщица увидела, повернувшись, мужскую фигуру, одетую во все черное, с белым воротником и головным убором в руках. Испугавшись, женщина позвала свою напарницу – и та как раз успела услышать глухой шум в запертой комнате и почувствовать, как потянуло холодком. То же видение посетило медиума, приглашенного, чтобы попытаться прояснить ситуацию: фигура в черном, возможно, священник, подошла к камину в той самой комнате, порог которой отметила рука, и, встав на колени, стала бросать невидимые документы в воображаемый огонь.

Кто эта фигура в черном, какой женщине принадлежит маленькая ручка, так и остается неизвестно. Можно лишь высказать некоторые предположения. В нескольких метрах от этого отпечатка небольшая мозаика на полу у главного входа напоминает о том, как сюда попал снаряд во время бомбардировок 1849 года. Существует ли связь между этим историческим событием и возможной насильственной смертью женщины? Пока что это одна из самых свежих неразгаданных тайн Венеции.

Вернитесь обратно к пересечению с калле Сант-Андреа (calle Sant’Andrea) и сверните на нее направо. Потом – налево, на салицаду дель Театро (salizada del Teatro), и снова налево, на калле Сан-Патерниан (calle San Paternian). Перейдя через одноименный мост, вы окажетесь теперь на кампо Манин (campo Manin). Открывающийся вашим глазам вид обширной пустой площади сильно отличается от того, что открылся бы пару веков назад. В глубине площади, там, где сейчас стоит современное здание банка Cassa di Risparmio di Venezia, можно было наслаждаться строгими классицистическими линиями здания Альдинской академии, основанной в 1494 году гуманистом и венецианским первопечатником Альдом Мануцием для подготовки к печати классических греческих, латинских, а также итальянских авторов. Академия собрала вокруг себя крупнейших гуманитариев того времени – Пьетро Бембо, Джироламо Фракасторо, Джован-Батисту Рамузио. Даже Эразм Роттердамский принимал участие в ее работе, готовя издание своей первой крупной книги – Adagia, сборника изречений и анекдотов, извлеченных из сочинений античных писателей, выпущенного Мануцием в 1508 году.

Но, по правде сказать, здание Академии должно было заслоняться от вашего взора другим сооружением, церковью Сан-Патерниан, и ее древнейшей пятиугольной колокольней, возведенной в 999 году несколькими венецианцами, удачно ускользнувшими из сарацинского рабства. Обратите внимание – у одного из углов наружного ограждения памятника Даниэле Манину, занимающего центр площади, лежит мраморная плита, на которой вычерчен план этой площади до реконструкции.

Что же касается Манина[106] – один из двоих вдохновителей венецианской революции 1848–1849 годов (вторым был Никколо Томмазео) жил в доме через канал. Под его председательством правительство Венето предприняло первую попытку объединить Италию. Она была потоплена Австро-Венгрией в крови. Италия стала единым государством в 1861 году. Но Венеции пришлось ждать еще пять лет, чтобы войти в его состав.

А еще стоит сказать, что Венеция оказалась первым городом в истории, подвергшимся бомбардировке с воздуха. Это случилось в том же 1849 году, когда полковник австро-венгерских войск Франц фон Ухациус (Franz von Uchatius) организовал атаку аэростатов. Цепочка запущенных баллонов должна была перелететь по ветру через позиции венецианцев и сбросить на город бомбы с «долгоиграющими» запалами – металлические шары, начиненные взрывающейся смесью, смолой, маслом и пятью сотнями пуль.

По счастью, расчеты оказались не совсем точны, и бомбы взорвались далеко от предполагаемых целей, не причинив никакого вреда, под веселые крики толпы, которая не только таким образом радовалась избавлению от опасности, но и приветствовала необыкновенное зрелище. Но веселье венецианцев оказалось недолговременным. С 29 июля по 22 августа, вплоть до капитуляции, город подвергался беспрерывному обстрелу. По нему было выпущено свыше двадцати трех тысяч артиллерийских снарядов.

Из тысяч мужественных борцов, покрывших себя славой в жестокие дни австрийской осады, стоит вспомнить Карло Камилло ди Рудио, аристократа из Беллуны, сражавшегося вместе со своим братом Акилле на баррикадах в лагуне. Позже он эмигрировал в Америку и, после некоторых перипетий (таких как участие в неудавшемся покушении на Наполеона III), вступил в Седьмой кавалерийский полк американского генерала Кастера. И оказался одним из немногих, кто выжил в битве при Литтл-Бигхорн[107].

Если встать лицом к памятнику Манину, справа от него открывается калле де ла Вида (calle de la Vida) или де ле Локанде (de le Locande), которая, после одного поворота налево, выводит на калле и корте Контарини дель Боволо (Contarini del Bovolo). И перед вами неожиданно открывается вид на один из самых восхитительных образчиков венецианской архитектуры – скáлу дель Бóволо (scala del Bòvolo). Bòvolo – венецианский аналог итальянского слова chiocciola, «улитка», и столь необычное прозвище, «лестница Улитки», большая наружная лестница палаццо Контарини получила за свою столь же необычную форму. Ее возвел в 1499 году Джованни Канди (или, по мнению других, Джорджо Спавенто). Как уверяют – выполняя прихоть заказчика, Пьетро Контарини, который непременно хотел въезжать к себе в спальню… на коне! С того времени эта ветвь фамилии так и зовется – Контарини-дель-Боволо, как и дворец, перед которым вы сейчас стоите.

Вернитесь теперь на калле де ла Вида о де ле Локанде и двигайтесь по ней направо, пока не дойдете до калле деи Фузери (calle dei Fuseri). На ней поверните направо и почти сразу налево, в сотопортего де ла Мальвазия (sotoportego de la Malvasia). Слово «мальвазия» нередко встречалось на венецианских улицах: так назывались лавки, в которых продавали привозное вино, в первую очередь – из Мальвазии, города в греческой Морее, откуда и пошло название сладкого вина. Эти винные лавки считались совсем наособицу: им запрещалось продавать местные вина и кушанья, иметь вывески и игральные карты для посетителей. Мальвазия подразделялась на сладкую (dolce), округлую (tonda) и изящную (garba). Во время процедуры выборов дожа именно мальвазию подавали выборщикам вместе с бисквитами.

Вторая калле по правую руку – калле де ле Колонне (calle de le Colonne). Она выведет вас на одноименный мост, а потом, после впечатляющего темного сотопортего – на Фреццарию (Frezzaria). Эта длинная калле получила свое название от некогда изготовлявшихся и продававшихся здесь стрел (freccie). Если повернуть с нее налево, а потом завернуть вместе с ходом улицы за угол направо, то через несколько шагов по левую руку откроется корте де ла Польвере (corte de la Polvere, «двор Порошка»).

Кипрский порошок

Во второй половине XVIII века здесь размещалась фабрика «кипрского порошка», la polvere di Cipro. Ее создал Бортоло Лукаделло, а его сын Джамбаттиста получил в 1763 году «привилегию», то есть монополию от магистрата санитарии.

В те времена в Республике этот порошок был широко распространен. Им пудрили свои парики и дамы, и кавалеры. В наши дни пудреных париков уже никто не носит, а вот пудрой продолжают пользоваться. Правда, теперь уже не на макушке, а на лице. Хотите знать, откуда пошло само это слово – «пудра» (cipria)? Как раз отсюда[108]. Другие фабрики по производству пудры существовали на Сан-Джованни-Кризостомо, на Санта-Мария-Формоза, на Сан-Сильвестро и на Джезуати. Ношение париков было настолько распространено, что на мужчину без парика смотрели с подозрением.

«Подпятники» венецианок

акушка – не единственное, что занимало венецианскую моду. Намного раньше, чем парики, предметом пристального внимания прекрасного пола в Венеции стала обувь. Пока улицы еще не были замощены, венецианки использовали дзокколи (zoccoli, деревянные сабо, буквально – «копыта») или кальканьетти (calcagnetti, буквально – «подпятники»), чтобы перемещаться по грязным и пыльным калле без риска выпачкать ноги и платье. Постепенно дзокколи стали предметом роскоши – их обшивали парчой, украшали золотом и каменьями, а подметка сделалась столь высокой, что обувь стала напоминать ходули. В музее Коррер на пьяцце Сан-Марко хранятся две пары: одна – высотой 43 сантиметра, другая – высотой 51 сантиметр. «Синьорам венецианкам, – писал Томмазо Гарцони, – они давали такую величину, что, казалось, пьяцца Сан-Марко полна карлиц, ставших великаншами». Немудрено, что высота каблуков делала походку венецианок весьма стесненной. Болезненнно грянуться оземь было для женщины не редкостью. Тогда-то они начали опираться на служанок. Чем большим количеством прислуги окружала себя дама, тем больше она о себе думала. Об этом говорится в народной песенке:

Выходить из дому даме,появляться повсеместноможно лишь с толпой служанок,это всякому известно:множество служанок сзади —для хозяйки очень лестно.

Несмотря на запреты правительства и сатирические уколы («они похожи на ходячие древа изобилия», писал Джон Реймонд), каблуки становились все выше и все опаснее. Не убывало и количество их защитников, таких как Фабрицио Карозо да Сермонета, которые разрабатывали подробнейшие правила того, как эти дзокколи надлежит носить.

Первыми от громоздких дзокколи в пользу более удобных туфелек отказались дочери дожа Доменико Контарини (правил в 1659–1675 годах). Сохранился анекдот по этому поводу. Некий иностранный посол, желая польстить дожу, стал рассыпаться перед ним и перед Большим советом в комплиментах по поводу дочерей Контарини, надевших более удобную обувь. И тут кто-то из членов совета, не выдержав, горько воскликнул: «Слишком удобную! Слишком!» Причины недовольства венецианского патриция проясняют «Неизданные сатиры» (известные также как «Мода») Джованни Франческо Бузенелло:

Когда вставали на ходули,То ничего не замечали;Теперь низéнько наши крали —Того и жди, чтоб обманули!

Но у громоздких «подпятников» до последнего оставались горячие защитники. Одна из них – монахиня Арканджела Таработти, о которой мы уже упоминали. Она родилась в Венеции в 1605 году в семье выходцев из Бергамо, с одиннадцати лет проживала в монастыре Сант-Анны, но продолжала отстаивать этот странный и неудобный обычай, упирая на то, что «женщина должна быть во всем вознесена над низкой земной повседневностью».

* * *

Пройдите теперь обратно всю Фреццарию, пока не выйдете на понте дель-Фрутариол (ponte del Frutariol, «мост Продавцов фруктов»). На доме, чья дверь выходит прямо на мост, висит табличка, удостоверяющая, что здесь недолгое время обитал Вольфганг Амадей Моцарт.

Моцарт, Венеция и революция в музыке

Вообще-то настоящим местом жительства Моцарта скорее является дом прямо напротив, на противоположной стороне канала. Но важно не это, а то значение, которое сыграло в жизни австрийского композитора посещение Венеции, несмотря на его краткость. Лоренцо Да Понте, родившийся в тревизском местечке Ченеда (современное Витторио-Венето), но ставший венецианцем – один из самых известных его либреттистов. Для Моцарта он написал «Женитьбу Фигаро», «Так поступают все женщины» и «Дон Жуана». В работе над последним, говорят, принимал участие Джакомо Казанова, друг Да Понте[109].

В 1787 году постановка «Дон Жуана» возбудила жаркие споры о новых принципах в музыке, производя тем самым настоящую революцию. Сам же Моцарт оказался свидетелем рождения Нового Света и заката Старого. В том самом году была принята конституция США, Франция большими шагами шла к своей революции 1789 года, а самой Яснейшей оставались еще считаные годы жизни.

Моцарт оказался одним из тех европейских друзей американской революции, которые сделали ее возможной и которые работали над ее повторением в Старом Свете. Композитору были созвучны ее принципы: «все люди <…> наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»[110]. Даже Да Понте, изгнанный из Яснейшей, закончил свои дни в Новом Свете – в Нью-Йорке[111].

Ко всему этому стоит добавить, что в 1778 году, во время своего второго парижского визита, с Моцартом встречался Бенджамин Франклин, глава «проамериканской партии». Что косвенно свидетельствует о принадлежности Моцарта к республиканскому масонству, ведущему ожесточенную борьбу против обскурантистского, мистического масонства, близкого к англо-венецианским олигархическим кругам, с которым были связаны Месмер, Калиостро, Казанова.

* * *

Сойдите на калле дель Фрутариол и выйдите по ней на кампо Сан-Фантин (campo San Fantin). Оттуда не составит труда разглядеть за другими зданиями венецианского Феникса – фасад театра «Ла-Фениче».

Сгореть, чтобы возродиться

«Феникс» – название очень символическое для театра, который самой историей был поставлен перед необходимостью возрождаться из пепла. Первый раз – 13 декабря 1836 года, когда от огня пострадали зал и сцена. Реконструкция (с легкой переделкой) была осуществлена в кратчайшие сроки. Второй раз – 29 января 1996 года. Этот пожар оставил практически одни только наружные стены. На этот раз возрождение затянулось, из-за без конца возникающих бюрократических проволочек и юридических разборок между компаниями-подрядчиками. Но в конце концов работы все-таки были выполнены на высочайшем уровне, и сейчас «Фениче» – один из самых технологичных театров мира, причем каждая его деталь тщательно создана местными мастерами. Имя птицы Феникса этот театр носит с самого момента своего возведения, в 1786 году, потому что он был создан театральной компанией, владевшей перед этим другим театром, «Сан-Бенедетто», погибшим в огне несколькими годами раньше. «Фениче», таким образом, возродился из пепла «Сан-Бенедетто» (который, впрочем, тоже был позже восстановлен – сейчас это кинотеатр Rossini).

«Фениче» оказался первым венецианским театром, для которого стала насущной проблема парадного фасада, потому что ранее театры обычно открывались во дворцах. Чтобы решить эту проблему, был призван архитектор Джан Антонио Сельва. Созданный им фасад нес на себе девиз: SOCIETAS («товарищество»), но ехидные венецианцы немедленно «расшифровали» его как акроним: Sine Ordine Cum Irregularitate Erexit Theatrum Antonius Selva («Без порядка и с неправильностями воздвиг театр Антонио Сельва»).

Ступайте теперь по калле де ла Верона (сalle de la Verona), мимо здания, занимаемого Венецианским Атенеем. «Венецианский научный, литературный и художественный Атеней» (таково полное название этой престижной культурной институции) возник после слияния Венецианского медицинского общества, Академии ревнителей благочестия и Венецианской литературной академии, объединенных указом Наполеона 12 января 1812 года. Но само здание ранее принадлежало Скуоле ди Санта-Мария э ди Сан-Джироламо, «обращенной к правосудию», как гласил ее устав. Ее собратья исполняли также деликатную обязанность сопровождать на эшафот приговоренных к смерти. И по сей день эта Скуола известна под названием «Скуола осужденных» или «Школа хорошей смерти».

Среди членов Венецианского Атенея заслуживают упоминания не только Даниеле Манин и Никколо Томмазео, но и Алессандро Мандзони. Стоит вспомнить еще и то, что после горячей речи в защиту свободы слова, произнесенной Томмазео именно в этих стенах в 1847 году, он был посажен австрийцами в тюрьму – но освобожден 17 марта 1848 года возмущенным народом, во главе которого встал Манин. И это стало отправной точкой Республики Сан-Марко, которой в течение восемнадцати месяцев удавалось сохранять свою независимость от Австро-Венгрии.

* * *

Пересеките теперь понте де ла Верона и пройдите по одноименной калле, пока не увидите справа низенькую калитку, за которой просматривается внутренний двор какого-то дворца. Это сотопортего и корте Бальби (corte Balbi), или Морозини (Morosini), одно из мест, где разворачивалась трагедия, вошедшая в легенду, которую историкам еще предстоит подтвердить или опровергнуть. Имя главного героя – Пьеро Фазиол – мало кому что скажет. Но гораздо больше известен он как «Венецианский пекарь», «Форнаретто ди Венеция».

«…помните о бедном Форнаретто…»

Возможно, фамилия Пьеро читалась как Фаччоли. Он работал в лавке своего отца, пекаря на калле де ла Мандола (calle de la Mandola). На рассвете холодного утра марта 1507 года юноша спускался с понте деи Ассассини (ponte dei Assasini, «мост Убийц») – этот деревянный мост позже был уничтожен, а канал засыпан. Вдруг внимание Пьеро привлекло что-то блестящее. Это оказались серебряные ножны кинжала. Форнаретто порадовался своей удаче и, с кинжалом в руке, побежал показывать дорогостоящую находку Аннелле, своей «зазнобе» – служанке в соседнем Ка Барбо. Не подозревая еще, что эта «удача» полностью разрушит его жизнь.

«Смотри-ка, – сказал он, поднимая ножны над головой, едва они встретились, – продадим это и избавимся от забот. Как раз хватит, чтобы свадьбу сыграть!» Но девушка затрепетала: на ее взгляд, ничего хорошего эта штуковина не сулила. «Уходи, вернись поскорее туда, где ты это взял, – стала умолять она, возможно, что-то неясно предчувствуя, – и положи как лежало!»

Пьеро смутился, но повиновался. Когда он вернулся на место, то впервые обратил внимание, что в темном углу между понте и калле де ла Верона виднеются очертания распростертой фигуры. «Пьяный какой-то», – подумал Форнаретто, но решил все-таки проверить, не нужна ли незнакомцу помощь. Но, наклонившись над ним, убедился, что этот человек мертв. При этом, уперевшись рукою в землю, Пьеро попал пальцем в ручеек крови, вытекавший из-под тела, и потом машинально вытер его о свой белый фартук хлебопека, оставив на нем пятно. А потом узнал покойника: это был Альвизе Гуоро, юный родственник и частый гость Клеменцы Барбо, жены Лоренцо и хозяйки Аннеллы.

А потом все завертелось со страшной скоростью. Солнце взошло, и свет просочился в тесные калле. Тетушка Нинета открыла свое окно, выходящее на набережную, и в ту же минуту открыл дверь своей лавки на калле соседний плотник. Оба они сразу увидели покойника и Форнаретто. И, заметив, что фартук его перепачкан в крови, а в руках у него серебряные ножны, сразу решили, что это его рук дело. Но, хорошо зная молодого человека и решив, что, вероятно, нобиль позволил себе какую-нибудь вольность по отношению к его невесте-служанке, приняли его сторону. «Беги, прячься, – сказала тетушка Нинета. – Спрячься у своей Аннеллы!» «Да-да, – добавил плотник. – Проси заступничества у мессьера Барбо, он член Совета Десяти, только он может избавить тебя от петли!»

Пьеро не знал, что предпринять. Убежать – значит, признать свою вину. Остаться – подвергать себя точно такой же опасности. Но не успел молодой человек объясниться, как прибывшие стражники арестовали его, судебная машина запустилась и уже не могла остановиться. Форнаретто был признан виновным и осужден к обезглавливанию и четвертованию, с последующим развешиванием частей его тела в разных концах города, для назидания прочим. 22 марта между колоннами Сан-Марко и Сан-Тодаро все было готово для казни. Юноша уже несколько дней не думал о том, как ему оправдаться: «допрос с пристрастием» лишил его всякой воли. Пьеро согласился со всеми винами, пусть и не своими, лишь бы прекратить пытку. Он был сломлен, раздавлен и теперь ождал одного: когда все закончится. Палач ждал лишь кивка дожа, чтобы обрушить свой топор на шею.

И в этот самый момент из Ка Барбо опрометью выбежал слуга, громко провозглашая на ходу: «Форнаретто невиновен!» Оказывается, сам хозяин дома, мессер Лоренцо Барбо, признался жене в убийстве родственника из ревности. Гонец бежал и кричал, как будто известие о невиновности Фаччоли могло сократить путь на Сан-Марко. Но не успел. Пока он пробирался сквозь толпу, собравшуюся поглазеть на казнь, палач нанес удар, и один из Десяти произнес ритуальную формулу: «Правосудие свершилось!» Но известие о невиновности Форнаретто распространилось с быстротой молнии. На следующий день дож собрал судей, выносивших приговор, и пригвоздил их словами, столетиями повторявшимися в судебных залах, где рассматривались дела, могущие закончиться смертным приговором: «Помните о бедном Форнаретто!»

Но печальная история Пьеро Фазиола не зафиксирована ни в одном официальном документе. У государства были причины хранить молчание: негоже дискредитировать действия Яснейшей из-за банальной судебной ошибки.

* * *

Пройдите теперь по калле де ла Верона до пересечения с рио тера деи Ассасини (rio terà dei Assasini). Это древнее название явно указывает на часто совершавшиеся здесь убийства, особенно под покровом ночи.

Наемные убийцы и висячие лампы

Должно быть, в этом районе кровавые преступления и впрямь часто совершались, раз они вписались в коллективную память венецианцев в виде такого названия. Стоит заметить, что в 1128 году было официально запрещено нацеплять накладные «греческие» (то есть огромные) бороды, потому что это было излюбленное средство маскировки убийц. И возросшему числу покушений на жизнь Венеция обязана значительным количеством фонарных столбов: озабоченные тем, с какой легкостью совершались преступления в темноте калле, в том же году городские власти распорядились осветить их при помощи небольших висячих ламп (cesendelli). Над ними обычно вешались образки, чтобы защитить от рук воров и убийц. Поддерживать их в рабочем состоянии вменялось в обязанности приходским священникам, но расходы их покрывались из казны Яснейшей.

Закон 1450 года предписывал, что всякий, выходящий из дому после трех часов ночи, обязан брать с собой фонарь. Так появился обычай, особенно у обеспеченных людей, выходя куда-либо, пропускать вперед себя слугу с фонарем. И это породило типаж, известный как «Кодега» (Codega) – что-то вроде носильщика, который стоял с зажженным фонарем перед кафе и другими общественными местами, поджидая, пока кто-нибудь наймет его проводить до дому. Изобретение этой профессии (название которой возводится к греческому οδηγος, «одегос» – проводник) приписывается Пьетро, иначе известному как Освальдо даль Капо. Полное освещение города посредством фонарей на столбах было внедрено в 1732 году; содержание их касалось всех – кроме «отверженных», разумеется.

* * *

Пройдите теперь налево по плавной дуге рио тера деи Ассасини (rio terà dei Assassini), потом поверните еще раз налево на калле дель Спецьер (calle del Spezier, «улица Травника»), и она выведет вас на кампо Сант-Анзело (campo Sant’Anzelo, «площадь Св. Ангела»).

Кампо Сант-Анзело тоже не было в древности таким широким. До 1837 года середину его занимала церковь Сан-Микеле Арканджело (Св. Михаила Архангела). Здесь тоже в брусчатку вмонтирована мраморная плита с планом, по которому можно составить представление, как это кампо выглядело раньше, с церковью.

Уходя с калле, присмотритесь к фасаду небольшой часовенки Сант-Анджело деи Сотти (Sant’Angelo dei Sotti) или дель Анунциата (dell’Annunziana), почти перед вами. Некогда она принадлежала братству деи Сотти («Умалившихся»), посвятивших себя помощи морякам-инвалидам. Над нею, почти на стыке с большим зданием, стоящим сзади, обратите внимание на странный круглый камень с дыркой посередине, вмонтированный в стену.

Дырявые камни Венеции

Гуляющему по Венеции без определенной цели там и сям попадаются на глаза дырявые камни, выступающие параллельно из древних зданий. Если такой камень только один – значит, другой, или другие, увезли в починку», – писал в конце XIX века поэт (и мэр города) Риккардо Сельватико. И сам же объяснял: «Назначение их заключалось в том, чтобы удерживать длинные железные или деревянные перекладины, на которые вешались большие подъемные щиты, защищавшие обитателей принадлежащих знати палаццо от вражеского приступа». То есть – съемная «защита» домов. Но, по правде сказать, в таком городе, как Венеция, палаццо не очень-то нуждались в такой защите: для внешнего врага они были недосягаемы, а внутренние смуты крайне редко достигали такой стадии, когда пригодились бы подобные «доспехи» – в отличие от городов-коммун на «твердой земле».

В цикле росписей Скуолы Гранде ди Санти-Джорджо-э-Трифоне (известной также как Скуола дельи Скьявони, degli Schiavoni), на картине Ветторе Карпаччо «Святой Иероним приводит в монастырь льва» видно белье, вывешенное на просушку на такие же палки, вдетые в каменные «ушки». Другие считают, что основное назначение этих перекладин – вывешивать на просушку не белье, а ткани после окраски. Но невозможно представить, чтобы для этих целей использовали фасад дворца! И что же в таком случае это значит? Трудно сказать определенно. Известно только, что речь идет о камнях из истрийского известняка, выступающих из фасадов на несколько десятков сантиметров, с круглым отверстием диаметром около 10 сантиметров. Они встречаются во многих районах Венеции, преимущественно на домах почтенного возраста.

Многие ученые старались обосновать их назначение, и многие художники разных веков запечатлевали их на своих полотнах. Но тайна пока не поддается разгадке.

Пройдите понте деи Фрати (ponte dei Frati) и следующую за ним калле деи Фрати, сверните направо на калле дель Пестрин (calle del Pestrin), потом поднимитесь по лестнице – и она выведет вас на кампьелло Ново, или деи Морти (campiello Novo o dei Morti, «Новая площадка», или «Площадка мертвецов»). Название звучит мрачновато, однако его можно встретить в разных местах Венеции – там, где до наполеоновского указа о переносе захоронений на отдельный остров ютились маленькие приходские кладбища. На этом, в частности, в далекой древности хоронили монахов близстоящего монастыря Сан-Стефано, и некоторые источники указывают, что после очередной эпидемии чумы, в 1630 году, кладбище «подняли» по гигиеническим соображениям, то есть насыпали новой земли – слишком уж много покойников пришлось здесь сразу захоронить… Но в конце XV века это кладбище дало последний приют человеку, о котором стоит помянуть, потому что история его – лучше любой легенды.

Бурная история корсара-отшельника

Паоло Да Кампо был свирепым корсаром из Катании, в считаные годы ставшим сущим бичом для судоходства в верхней части Адриатики (известной как «Венецианский залив»), а также Албании и Апулии. Наконец его бесчинства до того надоели Владычице морей, что на его поимку был послан сам морской капитан Томмазо Зено, который изловил злодея в 1490 году. Его приговорили к пожизненному заключению внутри городской черты Венеции.

Здесь пират стал вести жизнь кающегося грешника. Вся она была сосредоточена между кладбищем и церковью Сан-Стефано. Историк Марин Санудо, современник описываемых событий, рассказывал об этом так: «Спит на черепах и домик себе выстроил из сказанных черепов и костей; а спит под алтарем, где мессу служат; ходит босой и с непокрытой головой…»

Словом, вел жизнь аскета и подвижника, что позволило в последующих веках говорить о нем как о святом и предполагать, что захоронен он под главным алтарем этой же церкви Сан-Стефано. Мало того: хроника XVII века повествует, что тело корсара было найдено почти нетленным. Двумя веками позже, в 1836 году, в ходе ремонтных работ из-под пола церкви извлекли скелет, к которому была приложена доска с изображением белого корабля и черной головы с усами, бородой и в турецком тюрбане. Все, что удалось прочитать, – дата, 1499 год, ясно указывающая на Паоло Да Кампо.

Но Санудо считает иначе. По его словам, корсар попросил, чтобы ему позволили сразиться с турками, и 28 сентября 1499 года отправился в поход с венецианским флотом. Итак, пират снова вернулся к своей старой любви, морю, служа при этом старому врагу, Яснейшей! Но и это еще не все: два года спустя, рассказывает неумолимый Санудо, он перебежал к туркам!

Можно сказать, что Да Кампо обрел свободу – на свой лад. Но чье же в таком случае тело под алтарем? Как оказалась в могиле табличка, если она не имеет отношения к захороненному? На эти вопросы попытался дать ответ другой венецианский историк, Эммануэле Антонио Чиконья, живший в XIX веке. По его гипотезе, это тело блаженного Бонсембьянте Бадоэро, умершего в 1369 году. Могила его потеряна, но точно известно, что захоронен он где-то в церкви. А раскрашенную табличку добавили в XVII веке, решив, что это могила пирата.

Как же закончил свою жизнь Паоло Да Кампо? История пирата и аскета, а возможно – солдата и шпиона, тонет в тумане истинно венецианской тайны.

* * *

Спуститесь с другой стороны кампо и ступайте прямо до калле де-ле-Боттеге (calle de le Botteghe). Этот район, вместе с выходящим на Каналь Гранде фонтего деи Тедески (fontego dei Tedeschi, «Немецкое подворье») с древнейших времен отмечен заметным присутствием выходцев из Северной Европы. Немцы, в основном занимавшиеся кожами, часто становились башмачниками (calegheri), как можно судить по табличке, украшающей вход в их «гостиницу» на калле, и по капители колонны: и та и другая являют собой прекрасные образчики обуви для верховой езды XVI–XVII веков. Не случайно и то, что Мартин Лютер, отправившись в 1500 году в Рим на празднование Юбилея (где он пришел в ужас, увидев, во что превратился двор Александра VI Борджиа) и заглянув на обратном пути в Венецию, служил мессу в Санто-Стефано. Пройдя калле де ле Боттеге, по левую руку вы увидите саму эту церковь. Задокументировано, что эту церковь переосвящали шесть раз, из-за того, что с 1348 по 1594 год здесь столько же раз проливали кровь. Но кто-то уверяет, что речь идет об одном и том же появляющемся кровавом следе.

Кампо, бок о бок с которым стоит церковь Санто-Стефано, названо в честь Франческо Морозини, но венецианцы зовут его просто кампо Санто-Стефано. А в центре его возвышается статуя, известная венецианцам под прозвищем «Книгокак» (Cagalibri). Когда в 1882 году скульптор Франческо Барцаги делал статую литератора и борца за свободу Никколо Томмазео, венецианца-далматинца, он точно об этом не думал! Похоже, он просто ошибся с центром тяжести массивной статуи и, чтобы она не заваливалась назад, приделал стопку книг, подпирающую спину. Но выглядит эта стопка так, словно вываливается кучей прямо из-под длинного пальто. Венецианцам это показалось подозрительным, и они с первого же взгляда приклеили к статуе неудобовыговариваемое прозвище.

Пересеките кампо и пойдите к домам № 2799 и № 2800 (раньше здесь находилась старинная специерия «Чедро Империале», о которой мы уже упоминали, а сейчас – аптека). Если хорошенько присмотреться, можно заметить в брусчатке круглые выемки – следы больших бронзовых ступок.

Чудесное снадобье

Эти ступки использовались для изготовления териака (или териаки, а порою даже триаки) – одного из самых распространенных в Венеции лекарственных средств, балансирующих между фармакопеей и магией (Mater Omnium Medicinarum[112]), чьи рецепты и методы применения менялись от эпохи к эпохе. В любом варианте в него входило не меньше шестидесяти ингредиентов, включая сушеное мясо гадюки. Он считался своего рода «аспирином», универсальным лекарством античности: венецианцы почерпнули рецепт у греков и арабов, но достигли таких высот в составлении композиции, что и ближневосточные народы, первыми воспринявшие секреты создателя териака – личного врача Нерона грека Андромаха, не доверяли никакому другому териаку, кроме венецианского.

В городе лишь несколько специерий имели право производить его. Рабочие, выносившие ингредиенты из лавок и измельчавшие их в стоящих снаружи больших бронзовых ступках, были одеты в хорошо узнаваемые белые куртки, красные штаны, желтые ботинки и двухцветные, лазорево-желтые береты с красным пером. Работая, они чередовали удары пестика с песнями: «От отравы, от изжоги – триака поставит на ноги». Это снадобье считалось достаточно действенным, «чтобы исцелять от чумы и предохранять от любого морового поветрия; изгонять из тела дурные гуморы и возвращать доброе расположение духа; исцелять клевки скорпиона и укусы гадюк и собак; избавлять от чахотки и лихорадки, возвращать зрение и лечить желудочную болезнь…» и так далее.

Помимо выемок на кампо Сан-Стефано еще один след териака можно обнаружить у аптеки «У двух колонн» (Alle due Colonne) на кампо Сан-Канциан (campo San Canzian), где, тоже имеется подобная выемка в брусчатке – правда, одна, а не две. И еще – на салицаде Пио X (salizada Pio X), которая с кампо Сан-Бартоломео (campo San Bartolomeo) ведет к понте ди Риальто, у дома № 3318, где некогда размещалась аптека «Золотая голова» (Testa d’Oro). Позади большой золоченой головы, обтертой временем, можно прочесть остатки старой надписи: Theriaca Andromachi.

Даже после падения Республики териак некоторым образом продолжил свое существование. Фирма Branca подхватила с 1917 года тот самый рецепт, которым пользовались в аптеке «Золотая голова», для производства своего знаменитого травяного ликера Fernet. Остается надеяться, что компания не только использует сушеное мясо гадюки, но и не пренебрегает опием и порошком из яичек оленя, без которых не обходился териак.