Помоги проекту - поделись книгой:
Но оставим немного места и для легенды. Посмотрите на колонны лоджии верхнего яруса (известной как «Лоджия Фоскари», потому что сооружение ее началось в 1424 году, когда дожем был Франческо Фоскари) и пересчитайте их. Легко заметить, что девятая и десятая колонны слегка темнее остальных. Это…
Розовые колонны Палаццо Дукале
В действительности это колонны из красного веронского мрамора. Зачем их сюда поставили, – мнения расходятся. Одни считают, что с этого места дож наблюдал за казнями. Другие – что отсюда объявлялись (как и в других местах города) указы Яснейшей. И, конечно, случалось, что красные колонны обозначали само место казни. Меж этих двух колонн, например, повесили 14 июля 1470 года Бартоламмео Меммо, приговоренного к смерти за организованный им заговор против дожа Кристофоро Моро. «Войдем к десяти в Совет в следующее воскресенье, – приводит в своих «Анналах» Доменико Малипьеро точные слова Меммо, которые позже и легли в основу обвинения, – с кольчугами под платьем, и убьем их всех, начиная с этого болвана Кристофоро Моро». Но первым, кому «выпала честь» быть повешенным меж двух красных столпов, оказался Джироламо Валаресса. Он «опробовал» это новое место казни 23 ноября 1463 года.
Мы уже немного коснулись венецианской избирательной системы и того, как ее «переняли» некоторые демократические страны современности. Так вот, установив строгие правила, сами же венецианцы придумали и способы их обходить.
Рождение избирательных подтасовок
Совершенствуя веками избирательную систему, неужели венецианцы могли не изобретать способы ее подтасовывать? Мало того: итальянцы вовсю пользуются словом
Хозяин дома
У вас за спиной высоко возносится внушительная колокольня Сан-Марко. Ее строительство началось в 888 году, но завершилось лишь шестью веками позже, между 1511 и 1514 годами. Ее поражали молнии, сотрясали бури, но она продолжала нести свою вековую службу – до 14 июля 1902 года. В этот день, в 10 утра, огромная башня сложилась, как карточный домик, чудом никого не прибив. Венецианцы говорили, что их кампанила повела себя по-джентльменски, заблаговременно предупредив о том, что собирается падать (и действительно: с самого раннего утра страшные скрипы и треск позволяли опасаться худшего). Легенда гласит, что кот звонаря был извлечен из руин живым, а кубок муранского стекла – нетронутым. Более того: ангел со шпиля «приземлился» на колени перед входом в базилику, словно подчеркивая значимость того обстоятельства, что сама она не была даже задета.
Собравшийся тем же вечером городской совет постановил, что колокольню следует восстановить
Эхо от этого падения отозвалось во всем мире. В 1907 году нью-йоркская страховая компания «Метрополитан» возвела для себя штаб-квартиру в форме колокольни Сан-Марко, и этот 213-метровый небоскреб,
Одна из традиций, связанная с колокольней, – «полет ангела» или «полет турка», который знаменовал собой начало последнего дня карнавала. Каждый год в четверг на Масленой неделе какой-нибудь ловкий акробат (или же заменяющий его подневольный раб-турок) спускался по канату, протянутому с верхушки колокольни, до лоджии Палаццо Дукале, где за этим зрелищем наблюдал сам дож. Прежде чем возродиться в наши дни, последний раз этот трюк был проделан в 1870 году. В роли ангела выступила юная наездница из конного цирка Чинизелли, как раз дававшего в эти дни представления в театре Малибран. Но с колокольней Сан-Марко связаны и более мрачные обычаи. Один из них – наказание, известное как «кеба» (
Звон Марангоны
Колокольня Сан-Марко не только восстала после обрушения, но и донесла до наших дней свой древний голос. Это Марангона – колокол, отлитый из высококачественного металла и, без сомнения, древнейший действующий колокол на земле. Современное его название идет от слова
Его голос может показаться слишком густым, избыточным по сравнению с современными колоколами, обычно используемыми в церкви. На наше ухо он, возможно, звучит слишком «плоско». Это происходит потому, что колокол настроен в соответствии с музыкальными канонами античности и предлагает слушателю чистую, «пифагорейскую» квинту, в то время как современные колокола зачастую специально чуть-чуть подпилены, чтобы эту чистую квинту «расстроить». Услышать Марангону – это значит услышать один из самых древних звуков, известных человечеству. В полночь, если окажетесь неподалеку – просто прислушайтесь к его голосу.
Помимо Марангоны, чей звон сзывал на заседания членов Большого совета, определял начало и конец работы ремесленников, другие колокола Сан-Марко, заново отлитые и подаренные папой Пием X[101] на «второе рождение» колокольни в 1912 году, также имеют собственные имена. Троттьера подавала голос сразу после Марангоны, предлагая участникам Большого совета пришпорить своих коней и перейти на рысь (al trotto); Нона звучала в полдень («час девятый», nona, по принятому в монастырях исчислению времени начиная от заутрени), Мецца Терца, известная также как деи Прегати (от изначального названия Сената – Consiglio dei Pregadi, буквально – «Совет приглашенных»), извещала о собраниях Сената. И наконец, самая маленькая, Ренгьера, или Малефико («Зловредный»), давала сигнал казням. В древности вода Бачино (части лагуны, ограниченной пьяццей Сан-Марко и Джудеккой) порою лизала основание колокольни и бок базилики. А колонны Св. Марка и Св. Феодора, эти два колоссальных гранитных монолита, серый и красный, вывезенные с Востока в XII веке, стояли ближе к базилике по сравнению с их нынешним положением, у изначальной пристани. Подойдите к ним поближе и насладитесь мраморной фигурой на правой колонне. Тóдаро (Феодор) – греческий святой, первый покровитель Венеции. Голова статуи, вероятно, прекрасно передает черты царя Митридата Понтийского и, следовательно, является греческой; торс – образчик римского искусства; а все остальное, включая дракона с необычной собачьей головой у ног святого, – ломбардской работы начала XV века. Тодаро держит щит правой рукой, намекая, что венецианцам надлежит думать прежде всего об обороне, а потом уже, если придется, – о нападении.
Что же касается знаменитого льва святого Марка на другой колонне, его долгое время считали образчиком персидского искусства эпохи Сасанидов (IV век), но, согласно последним изысканиям, это китайская «химера», которой позднее приделали крылья. Лев вперил свой взгляд в море, символизируя владычество Венеции над Адриатикой и далеко за ее пределами.
Пространство между колоннами памятно венецианцам двумя вещами. Во-первых, здесь осуществляли смертные казни. А во-вторых, в течение долгого времени это место оставалось единственным в городе, где дозволялись азартные игры. Произошло это благодаря одному любопытному обстоятельству.
Игорная лихорадка
Доставленные с Востока колонны сто с лишним лет пролежали на набережной: никто не понимал, как их поставить. Лишь Николе Старантионио Бараттьеро, гениальному конструктору из Бергамо, возведшему первый мост Риальто, удалось в 1172 году найти блестящий способ привести две тяжеленные колонны в вертикальное положение. Один из первых инженеров истории (он изобрел также подъемник с противовесом, сделавший возможным возведение колокольни Сан-Марко – самой высокой в то время) зафиксировал один конец каждой колонны, а противоположный конец опутал сеткой веревок, которые, пройдя вдоль ствола колонн, были надежно закреплены на другом конце пьяццы Сан-Марко.
После этого пеньковые веревки намочили – при этом их диаметр увеличился, а длина, соответственно, уменьшилась. Этого хватило, чтобы приподнять колонны на несколько сантиметров. В образовавшуюся щель вбили деревянные клинья, мокрые веревки заменили на сухие, операцию повторили, а в скором времени и завершили. Правительство Яснейшей пришло в такое восхищение, что удовлетворило просьбу Бараттьеро и разрешило ему поставить стол для игры в кости (до того времени строжайше запрещенной во всей Венеции) прямо между установленными им колоннами. С того времени азартные игроки в Венеции зовутся «бараттьери», по имени гениального механика.
Но в дальнейшем запреты от века к веку только множились. В 1254 году игра была запрещена в атриуме базилики Сан-Марко и под арками фасада; в следующем году к этому прибавился запрет на игру во внутреннем дворе Палаццо Дукале и около зала Большого совета. В 1266 году приближенным дожа было запрещено играть во всем дворце. В 1292 году в числе разрешенных игр остались только шахматы и тавлеи (разновидность игры в нарды). При этом всякая незаконная игра каралась штрафом в 25 лир мелкой монетой. Между 1506 и 1539 годами Совет Десяти запретил все игры, «за выключением шахмат, стрельбы из лука и арбалета и танцев»). Лишь в начале XVII века, видя, что запреты все равно не действуют, азартные игры разрешили во время карнавала, который длился с октября по Масленую среду.
Помимо игорной лихорадки город так же истово бился об заклад. Пари заключали по любому поводу: пол будущего младенца, имя нобиля, который займет тот или иной пост, и так без конца. Даже угроза жесточайших наказаний (вечная высылка или ослепление на один глаз) не могла унять азартных спорщиков. Пользуясь экстерриториальностью церквей (в которых очень ограниченно действовали мирские законы), они уходили заключать пари именно туда. Часто – с согласия священников. Страсть к игре у некоторых жителей была столь велика, что они спускали все вплоть до веревочки, которой подпоясывались, как некий Леоне Эбрео Мантоано (то есть Леон-еврей из Мантуи), который в конце XVI века «проиграл тесемки на штанах <…> так что, будучи привратником в тот день, одной рукой поддерживал штаны, а другой – открывал ворота, возбуждая во всех величайший смех». Или как Николино да Вилланова, который «ради игры собственной рукой написал обязательство на три года отдать себя в рабство в Неаполь; а получив под этот залог деньги, все спустил и был посажен на цепь; но убежал с нею на ноге и издалека явился в игорный дом, и поставил цепь против шести четвертаков!»
Наконец в 1638 году нобиль Марко Дандоло был уполномочен открыть на калле Валарессо (
Тогда же король сделал еще один
Как мы видели, на протяжении веков колонны на пьяцетте «участвовали» во множестве казней. Последним казненным здесь оказался некий Доменико Сторти, в 1752 году приговоренный к смерти за что, что он «убил во сне своего брата и плохо поступил с невесткой по причине дележа наследства».
Поскольку перекладина, на которую крепилась петля, проходила меж двух колонн, это породило типично венецианскую угрозу: ti vedarà che ora che xe! то есть «ты еще увидишь, который час!» – красноречивый намек на последнее, что мог видеть приговоренный к повешенью на пьяцетте – циферблат на Торре дель Оролоджо, прямо напротив места казни.
Вообще-то колонн на пьяцетте должно быть три. Как рассказывают хроники, во время разгрузки судов разыгралась буря, и третий тяжеленный монолит, с фигурой крокодила, упал в воду. Эту колонну так и не нашли, но кое-кто уверяет, что и в наши дни, во время особенно сильного волнения, изредка удается разглядеть очертания каменной зверюги, которая с ревом показывается на мгновение из бушующих волн в Бачино. Когда это происходит, добавляет легенда, в городе исчезает невинная девушка.
А теперь снова вернитесь к Палаццо Дукале. Отсчитайте третью колонну от угла вдоль того фасада, который смотрит на лагуну. Здесь осужденному, готовому взойти на эшафот, представлялся последний шанс спастись. Босым, с руками, завязанными за спиной и повернувшись лицом к колонне, он должен был обползти вокруг нее, ни разу не опершись ногой на мраморную ступеньку в основании колонны. Поглядите, какая она стертая, эта ступенька, и попробуйте сами… Пока что это еще никому не удавалось!
Шестая ночь
ПУДРА, ГОЛЬДОНИ, ПОЭТЫ-СВЯТОШИ И ГОНДОЛЬЕРЫ – ПОЭТЫ ТОЖЕ
От кампо Сан-Бартоломео к Академии
Наше шестое свидание с камнями, историями, легендами и загадками начнется в самом центре города, на кампо Сан-Бартоломео (
Падение Республики
Все началось с позиции, которой Венеция решила придерживаться сразу после Французской революции: невооруженный нейтралитет. Такой выбор, однако, привел к тому, что французские провокации в 1797 году все усиливались и усиливались, пока наконец 14 марта французы не захватили Бергамо, выбив оттуда венецианский гарнизон и присоединив этот город к созданной Наполеоном «Циспаданской республике»[102]. Дальше – хуже. Но лишь немногие патриции готовы были оставить жалкие увертки дипломатии и взяться за оружие. «Погибнуть, но погибнуть как храбрецы, а не как свиньи! Необходимо презреть здравый смысл, чтобы все удержать!» – восклицал патриций Гаспаро Липпоманно в письме от 29 апреля.
Но увы – слишком мало оказалось таких решительных людей, как Анджело Джустиниан, комендант Тревизо, заявивший Бонапарту, что не признает приказов, исходящих откуда-либо, кроме Сената, или другой Джустининан, Джироламо, который, вдохновясь действиями дожа XVI века Лоредана во времена Камбрейской лиги, предложил послать сражаться двух своих сыновей и раздать оружие простым гражданам, чтобы те могли защищать Яснейшую. 17 апреля Верона подняла восстание (вошедшее в историю под именем «Веронской пасхи») и выгнала французов из города. Через три дня настал черед Венеции. Комендант Лидо Доменико Пиццамано отогнал французский корабль, носящий название
Наполеон в ярости велел арестовать государственных инквизиторов и Пиццамано. Чтобы не раздражать корсиканца, венецианские власти даже не стали созывать Сенат; 30 апреля притихшие члены Синьории, торговые старшины, Совет Десяти и главы некоторых ключевых магистратов собрались вокруг дожа Лодовика Манина, напуганного больше их. Он лишь сумел выдавить из себя слова, которые звучат эпитафией:
Манин, богатейший купец из семьи фриуланского происхождения, стал дожем прежде всего потому, что собственными средствами мог пополнить пребывающую в плачевном состоянии казну государства.
12 мая 1797 года Большой совет собрался в последний раз. Дож, сдерживая слезы, предложил принять «систему временного представительского управления», предложенную Бонапартом, и вручить себя «милосердию Господа Бога и Его Святейшей матери». На заседании, на которое был вынесен этот вопрос, присутствовало 537 патрициев, в то время как по закону для кворума их требовалось не менее шестисот. В таких-то условиях, при двадцати проголосовавших против и пяти воздержавшихся, Большой совет сложил с себя полноту власти и упразднил сам институт патрициев. Но народ не поддержал это решение. Он собрался на площади с криками «Да здравствует святой Марк!», требуя военачальников и оружия, чтобы защитить Республику. Но тщетно.
Той же ночью самые пылкие горожане начали врываться в дома тех нобилей, которых они считали «повинными в измене», и грабить их, причем под их горячую руку попадались и те, кто ничего общего не имел с решением сдаться французам. Чтобы не дать погромщикам перейти по мосту Риальто, Бернардино Реньер распорядился выставить несколько пушек на вершине его пролета. Ничуть не устрашенные, те попытались преодолеть блок-пост – и тогда по толпе произвели несколько смертоносных выстрелов. Несколько десятков венецианцев погибли. Как заметил Тассини в «Венецианских диковинах» (
Несмотря на падение Республики, по крайней мере один человек прожил еще добрых двадцать девять лет в подданстве Яснейшей. Это был Анджело Малипьеро, сосланный в 1797 году на Джудекку. Это событие его так потрясло, что бедняга повредился рассудком. Через несколько месяцев, после падения Республики, ничто уже не мешало ему вернуться домой, но он заявил, что свободу передвижения ему может даровать лишь указ Совета Десяти. Тогда к нему направили переодетого посыльного с красивым конвертом, и только после этого Малипьеро вернулся в свой фамильный дом и прожил в нем до 1826 года, уверенный, что по-прежнему правит дож и Совет Десяти.
Посреди площади возвышается статуя Карло Гольдони, знаменитого венецианского комедиографа, умершего в 1793 году в Париже. Статую изготовил Антонио Даль Зотто, и она была установлена 1883 году, после того как реконструкция 1858 года заметно расширила площадь. Среди сотен анекдотов про Гольдони стоит упомянуть тот, который он сам рассказывал о своей встрече с Вивальди.
Незабываемая встреча
Комедиографа направил к музыканту один из Гримани, в то время владевший театром Сан-Джованни-Кризостомо (Иоанна Златоуста), в наше время – театр Малибран. В его задачу входило переработать либретто «Гризельды» Апостоло Зено таким образом, чтобы дать возможность блеснуть Аннине Жиро – любимой ученице «рыжего священника», хоть та и не обладала великолепным голосом.
Гольдони пишет, что маэстро встретил его довольно холодно, не отрываясь от молитвенника, готовый принять в штыки любую возможную критику вокальных способностей его ученицы, но прежде всего – и в мыслях не держа возможности передать либретто в руки драматурга: он собирался лично отредактировать все арии, чтобы придать им «волнения» – как нравилось Аннине. Но Гольдони сумел переубедить маэстро и расположить его к себе тем, что он незамедлительно, прямо на месте, написал новую арию.
«Я немного рассердился, – вспоминал комедиограф, – и быстро сказал ему: “Дайте мне перо”. Потом вытащил из кармана какое-то письмо и оторвал от него чистую полоску. “Не сердитесь, – сказал он спокойно. – Сделайте милость, садитесь сюда за столик. Вот вам перо, вот бумага, вот либретто. Располагайтесь, как вам удобнее”. И с этими словами вернулся за свою конторку и продолжил чтение молитвенника. Тогда я со внимание прочитал сцену; уловил чувство распевной арии и придал ей живость, страсть, движение. Передал ему и стал смотреть, как он медленно читает, с молитвенником в правой руке и моим листком в левой. Закончив читать, бросил молитвенник в угол, поднялся, обнял меня и выбежал из дверей, зовя синьору Аннину. Вошли синьора Аннина и синьора сестра Паолина; он прочитал им арию и громко закричал: “Это он прямо здесь написал, прямо здесь!”, и снова стал меня обнимать и хвалить. Так я сделался его “дорогим”, его “Поэтом”, его “наперсником”, и никогда уже с тех пор он меня не оставлял. Потом я перекроил всю драму Зено вдоль и поперек как ему было угодно…»
Войдите на марцариету Дуэ Априле (
Понте дель Лово (ponte del Lovo), то есть «Волчий мост» (по-итальянски – del Lupo) – единственный венецианский мост, который можно разглядеть со звонницы Сан-Марко. И, соответственно, единственный, с которого можно полюбоваться колокольней. Что же касается названия – оно, вероятно, происходит от фамилии кого-то из местных жителей. Хотя, конечно, в древности не так уж трудно было встретить на берегу лагуны и настоящего волка.
Продолжением марцариеты Дуэ Априле выступает калле дель Лово (
Невольный подарок
Проживала у Сан-Патерниано вдова-старушка, скопившая немалые богатства и прятавшая их за подкладкой плаща, который бросила – якобы в небрежении – среди тряпок в самом дальнем углу на чердаке. Из недели в неделю женщина тихонько подпарывала край подкладки и всовывала туда очередную монетку, драгоценный камешек, золотую безделушку, надеясь таким образом обезопасить себя от воров. Даже собственному сыну, Винченцо Квадрио, не доверила она своего секрета. Однажды зимним днем юноша увидел нищего под окнами дома. У того не было даже верхней одежды. Движимый состраданием, парень вспомнил о старом плаще у них на чердаке и подарил его бедняге.
На следующий день старушка, спустившись с чердака, стала спрашивать у сына, куда тот девал старый плащ, и, узнав правду, ударилась в слезы. Она рассказала, для чего ей на самом деле был нужен этот старый плащ и какой она собиралась сделать сыну сюрприз, оставив большое наследство. Винченцо тут же ринулся на поиски бедняка, которые, однако, ни к чему не привели. Но он не пал духом. Натянув старые лохмотья, он сам принялся просить милостыню у моста Риальто.
Прошло несколько дней, и наконец это сработало! Тот самый нищий сидел на мосту – и на нем был знакомый плащ! «Добрый человек, – сказал ему Винченцо самым сладким голосом, – хоть я и сам беден, но я вижу, твоя доля еще горше моей. Как ты можешь ходить по городу столь легко одетым? Меня так тронул твой вид, что я предлагаю тебе поменяться плащами. Не беспокойся: дома у меня есть еще один, гораздо лучше этого!» Нищий не заставил себя просить дважды, с тысячью благодарностей протянул Винченцо тот самый плащ, принял его одежду и немедленно ушел. Сокровище оказалось в целости. Но тогда уж мать и сын решили вложить деньги в дело. И купили на них специерию – аптеку, на вывеске которой можно различить пожилую женщину, с прялкой и веретеном в руках, и молодого человека, сидящего у ее ног.
Трудно сказать, насколько правдива легенда о плаще, подаренном по ошибке; но ее молодой герой действительно жил в Венеции в XVI веке. В завещании некоего Амброджо, известного ранее как Антонио Фриджерио из прихода Сан-Лука, подписанном 16 июля 1564 года, в качестве свидетеля упоминается Винченцо Квадрио, аптекарь под вывеской «Старушка». Пройдите теперь короткой калле Дандоло (
Священник-гондольер
В те дни в театре Сан-Луки представляли «Новую квартиру» Карло Гольдони, и одного венецианского священника до того разобрало любопытство, что он сам решил сходить на спектакль. Хоть для священника в посещении театра и нет ничего предосудительного, он предпочел отправиться в маске, чтобы не показываться в столь суетном собрании и не подавать таким образом пищу для пересудов своим прихожанам. Одолжив у приятеля светское платье, он сошел у своего дома в гондолу, и пока гондольер вез его в театр, быстро переоделся в
У театра священник велел гондольеру ждать его до конца представления. Прождав больше часа и сообразив, что ждать придется еще часа два, гондольер не придумал ничего лучше, как тоже переодеться в оставленное священником платье и в таком виде отправиться по окрестным кабачкам.
Уже хорошенько набравшись, он пошел на калле дель Карбон и, увидев проституток, поджидавших клиентов у своих дверей, вдруг начал «проповедовать»: «О блудницы, о плоть гулящая, раскаетесь ли вы в своей непотребной жизни? Справедливо названа улица сия “Угольной”, ибо вы суть угли распаляющие… Но я пришел к вам как брат к сестрам…» – и дальше в том же духе. Но, постепенно воодушевляясь, начал при этом завершать каждый оборот словечком, допустимым среди грузчиков, но уж никак не при разговоре брата с сестрами.
Женщины, догадавшись по речениям святого отца, что он не тот, за кого себя выдает, начали отвечать ему тем же языком, но с истинно женской страстью. Их дискуссия сделалась столь жаркой, что привлекла внимание отряда стражников. Его командир приблизился к переодетому гондольеру, которого он принял за самого что ни на есть настоящего священника, со словами: «Какой срам! В этот час, здесь, вы переругиваетесь с самыми презренными девками города! Уходите, уходите ради бога!» «Вот несчастье, – ответил тот, спьяну никак не желая выходить из роли, – зачем ты явился? Ты портишь лучшую проповедь в моей жизни! Или ты не видишь, как рыдают эти несчастные и как близки они к раскаянию? Ступай и не мешай мне исправлять нравы!»
Но тут стражник заметил, что у «священника» какая-то необычная камилавка, больше похожая на желтую шляпу гондольера, и отвел его в участок, разбираться. А настоящий священник, выйдя из театра, спустился в гондолу, но не нашел ни гондольера, ни своего одеяния. Ему пришлось дожидаться, пока разойдутся все зрители, и отправиться пешком к тому самому приятелю, который, по счастью, жил неподалеку, чтобы у него переночевать. А наутро он был вынужден послать за новым одеянием – и таким образом весь город сразу узнал об этом происшествии.
Но о гондольерах рассказывают также истории иного рода. Как о тех двух, что несколько позже нанял Иоганн Вольфганг Гёте.
Тассо и Ариосто “в далеком отголоске”
Среди прекрасных воспоминаний, оставленных немецким писателем о его знаменитом первом итальянском путешествии (1786–1788), есть, конечно, и те, что касаются Венеции. Осведомленный о древнем обычае венецианских гондольеров нараспев декламировать по памяти октавы Тассо и Ариосто, он нанял себе двух гондольеров и отправился, таким образом, в уникальное поэтическое путешествие, о котором потом вспоминал: «Он (#певец#) сидит на острове, на берегу канала или на барке и всепроникающим голосом, – народ здесь превыше всего ценит силу голоса, – что есть мочи поет свою песню. Она разносится над тихим зеркалом вод. Где-то вдали ее слышит другой, мелодия ему знакома, слова он разобрал и отвечает уже следующей строфой, – так один гондольер становится Эхом другого. Песня длится ночи напролет и, не утомляя, забавляет их. Чем дальше они друг от друга, тем обворожительнее их пение. Если слушатель находится посередине – значит, он выбрал себе наилучшее место».
В определенный момент все сошли на набережной Джудекки, и Гёте стал искать это «наилучшее место»: «Чтобы дать мне возможность это услышать, они высадились на берегу канала Джудекки и пошли в разные стороны, я же ходил взад и вперед между ними, всякий раз удаляясь от того, кто сейчас должен был запеть, и торопясь к тому, кто только что замолк. Тут-то мне и открылся смысл этого пения. Издалека песня звучит очень странно, как жалоба без печали. Есть в ней что-то невероятное и трогательное до слез».
Ему объяснили, что женщины с Лидо, особенно из Маламокко или Палестрины, которые и впрямь распевают Тассо, имеют обыкновение, когда их мужья-рыбаки уходят в море, садиться на песчаный берег и весь вечер напролет петь эти строфы, пока они не услышат издалека ответные голоса своих мужей – с которыми они таким образом начинают переговариваться. «Разве это не замечательно? <…> Человечным и правдивым становится смысл этой песни, живой – мелодия, над мертвыми вокабулами которой мы прежде ломали себе голову. Это песнь одинокого человека, несущаяся вдаль и вширь, дабы другой, тоже одинокий, услышал ее и на нее ответил»[104].
Поверните направо и выйдите на тот берег Каналь Гранде, который называют «Де Читра» (
В Ка Лоредан родилась и прожила всю жизнь (о чем напоминает висящая на стене табличка) венецианка Элена Лукреция Корнер Пископия, первая в мире женщина с университетским дипломом. Она получила степень доктора философии в возрасте тридцати лет, 25 июня 1678 года. Помимо итальянского она знала древнегреческий, латынь, древнееврейский, французский, испанский и арабский, за что получила прозвание Oraculum Septilungue («семиязыкий оракул»). Она изучала музыку и математику, в совершенстве разбиралась в диалектике, философии, теологии и астрономии. Застенчивая, скромная и робкая, она прожила всего 38 лет.
Ступайте теперь налево до калле Кавалли (
Бич государей
Ненавидимый и любимый, презираемый и обожаемый своими современниками, Пьетро Аретино был человеком столь распущенным, что его легендарная безнравственность пережила столетия. А его кусачего и язвящего пера сатирика столь боялись сильные мира сего, что за ним закрепилось прозвище «Бич государей». Знатные люди снабжали его деньгами и осыпали подарками, лишь бы не оказаться в числе его врагов. Даже папы и государи его боялись – он же сам не боялся и Христа. «Я с ним не знаком», – говорил он в свое оправдание.
Аретино водил дружбу с виднейшими художниками, подвизавшимися тогда в Венеции, включая Сансовино и Тициана. «Петр Аретинец» (чья настоящая фамилия – Баччи) родился в Ареццо в ночь на 19 апреля 1492 года. Накуролесив там и сям, он укрылся в Венеции в в 1527 году. Безнравственный и испорченный, он сочинял комедии, прозу и стихи. О нем писали: «Похабный, он испытывал удовольствие от похабности своих писаний; своим невоздержанным языком ему нравилось задевать ближних». Его письма представляют собой первый образчик «низкого» языка в эпистолярной литературе.
Но несмотря на его беспутную и безнравственную жизнь, все сходятся на том, что в последний момент он позвал священника (хотя кто-то добавляет, что, соборовавшись, он воскликнул: «Смазали – теперь берегите меня от мышей!»). На кладбище Сан-Лука его похоронили просто потому, что он жил в этом приходе, на рива дель Карбон. Могила не сохранилась, останки утеряны. А в 1845 году из церкви, по распоряжению церковных властей, было изъято несколько картин художника Альвизе Бенфатто (или Даль Фризо, как считают некоторые), племянника и ученика Паоло Веронезе, изображающих Аретино, потому что «иностранцы приходили восхищаться божественным Пьетро, а не поклоняться Всевышнему».
Но в городе все еще можно найти изображение Аретино: это одна из небольших бронзовых голов, изваянных Сансовино для дверей ризницы Сан-Марко; помимо Аретино там изображены Тициан и сам Сансовино. А последний еще и покоится здесь же, перед алтарем баптистерия.
Пройдите короткое рамо а фьянко ла Кьеза (
Поделиться книгой: