Завоевание счастья

Психология беспокойства далеко не проста. Выше уже упоминалось об умственной дисциплине, то есть о привычке думать о чем-то в правильное время. Эта дисциплина важна, во‑первых, потому, что она позволяет справляться с дневными делами с меньшими мыслительными затратами; во‑вторых, она избавляет от бессонницы, а в‑третьих, способствует эффективности и мудрости решений. Но такие методы не затрагивают подсознание (бессознательное), а при серьезных неприятностях всякая дисциплина бесполезна, если она не проникает глубже уровня сознания. Психологи провели множество исследований в области влияния подсознания на сознание, но как-то значительно меньше интересовались влиянием сознания на подсознание. При этом последнее имеет огромное значение для психической гигиены, и нужно стремиться к его постижению, если мы хотим, чтобы рациональные суждения действовали и в сфере бессознательного. В особенности это касается тревожных состояний. Довольно легко убедить себя в том, что такое-то несчастье не станет подлинной трагедией, если оно вдруг произойдет, но до тех пор, пока убеждение остается сугубо сознательным, оно станет растворяться в ночную, так сказать, смену – или начнет оборачиваться ночными кошмарами. Лично я считаю, что сознательную мысль можно посадить в почву бессознательного при условии, если она будет активной и насыщенной. В немалой степени бессознательное состоит из того, что когда-то представляло собой высокоэмоциональные сознательные мысли, постепенно сгинувшие в подсознании. Вполне возможно сделать процесс их исчезновения преднамеренным и тем самым принудить бессознательное выполнять полезную работу. Например, я обнаружил, что, когда надо писать на какую-то трудную тему, лучше всего тщательно обдумывать эту тему – настолько тщательно, насколько ты вообще способен – на протяжении нескольких часов, а затем отдать соответствующий приказ, если угодно, чтобы дальнейшая работа велась подсознательно. Спустя несколько месяцев я наяву возвращаюсь к данной теме – и выясняю, что работа выполнена. Прежде чем освоить эту технику, я обычно весь срок размышлений изводил себя мыслями по поводу отсутствия прогресса; беспокойство ничуть не ускоряло процесс, зато несколько месяцев приходилось тратить впустую, а теперь я могу посвятить это время каким-то иным полезным занятиям. Процедуру, во многих отношениях аналогичную, можно применить и к тревогам в целом. Когда человеку грозит некая неприятность, нужно всерьез обдумать, каков может быть наихудший итог. Посмотрев в лицо потенциальной беде, надлежит подыскать для себя убедительные доказательства того, что эта беда в конце концов не окажется по-настоящему жуткой катастрофой. Такие причины найдутся всегда, поскольку любая персональная трагедия несопоставима с космическим катаклизмом. После того как вы посвятили некоторое время воображению наихудших последствий и сказали себе: «Что ж, в конце концов, это не так уж и важно, вообще-то», становится понятно, что тревога уменьшилась, причем чрезвычайно резко. Быть может, понадобится повторить описанную процедуру несколько раз, но, если не уклоняться от мрачнейших образов при фантазировании последствий, окажется, что тревоги рассеялись бесследно, а им на смену пришло чувство, близкое к восторгу.

Это часть более общей техники по устранению страха. Беспокойство есть форма страха, а все формы страха вызывают усталость. Человек, научившийся жить бесстрашно, обнаружит, что его усталость от повседневной жизни значительно снизилась. Ведь страх в наиболее ущербных проявлениях возникает там, где существует некоторая опасность, с которой мы не хотим сталкиваться. В наши мысли то и дело спонтанно врываются жуткие фантазии; каковы они, зависит от конкретного человека, но почти у всех имеется некий затаившийся страх. У кого-то это рак, у другого – финансовый крах, у третьего – раскрытие некой позорной тайны, четвертый мучается ревнивыми подозрениями, а пятый не спит по ночам, снедаемый мыслью, что истории об адском пламени, которыми его пичкали в детстве, все-таки окажутся правдой. Вероятно, все эти люди используют неправильную технику борьбы со страхом; когда им становится страшно, они пытаются думать о чем-то другом или переключаются на развлечения, работу или что-то иное. Но всякий страх лишь усугубляется, если от него отворачиваться. Попытка мысленно переключиться на другую тему – это своего рода дань злобному призраку, от которого отводят взгляд; правильно же при любом страхе осмысливать его рационально, спокойно и интенсивно, пока он не сделается совершенно привычным. В конце концов столь близкое знакомство притупит страх; сама тема наскучит, и наши мысли отвлекутся – не как раньше, под воздействием сознательных усилий, а попросту вследствие утраты интереса. Когда понимаешь, что задумался над чем-то, не важно, над чем именно, лучше всего продолжать думать уже осознанно, чтобы мрачное очарование фантазий наконец рассеялось.

Пожалуй, в отношении страха современная мораль наиболее ущербна. От мужчин, в особенности на войне, ожидается физическое мужество, но прочих форм мужества от них не ждут (а от женщин не ожидают мужества вообще). Смелой женщине приходится скрывать свой характер, иначе она перестанет нравиться мужчинам. А о мужчине, который проявляет смелость не только в минуты физической опасности, тоже принято думать плохо. Скажем, безразличие к общественному мнению воспринимается как вызов обществу, и последнее делает все от него зависящее, чтобы покарать ослушника. Все это совершенно противоречит надлежащему порядку вещей. Любое проявление мужества, будь то в мужчинах или женщинах, должно вызывать восхищение, подобно тому, как вызывает восхищение физическое мужество солдата. Распространенность физического мужества среди молодых людей служит залогом того, что мужество возможно взрастить по требованию общества. При большем мужестве будет меньше беспокойства и, следовательно, меньше усталости; в значительной степени нервная усталость, от которой страдают мужчины и женщины в наши дни, порождается страхами, осознаваемыми и бессознательными.

Очень часто источником усталости выступает жажда возбуждения. Проводи человек свой досуг за сном, он оставался бы бодрым, но в рабочее время ему так тоскливо, что возникает потребность в поиске удовольствий в часы досуга. Беда в том, что удовольствия, которые проще всего получить и которые всего притягательнее, относятся к разряду тех, что изматывают нам нервы. Жажда возбуждения, выходя за пределы разумного, свидетельствует либо о каком-то извращении либо об инстинктивной неудовлетворенности. В ранние дни счастливого брака большинство мужчин не ощущало потребности в дополнительном возбуждении, но в современном мире брак нередко приходится откладывать на столь долгий срок, что когда наконец женитьба становится финансово возможной, потенциальное возбуждение уже успевает превратиться в привычку, которую удается сдерживать лишь короткое время. Если общественное мнение заставляет мужчин жениться в двадцать один год, игнорируя финансовое бремя семейной жизни, многие мужчины, естественно, предпочтут отказываться от этого удовольствия, столь же утомительного, как и работа. Впрочем, предлагать нечто иное аморально, что доказывает история судьи Линдси, который пал жертвой общественного мнения, несмотря на долгую и достойную карьеру, и единственное преступление которого состояло в желании спасти молодых людей от тех бед, что им суждены вследствие нетерпимости старшего поколения[43]. Не стану дальше развивать здесь эту тему, поскольку она больше относится к такому предмету, как зависть, о котором мы поговорим в следующей главе.

Отдельному индивиду, ограниченному существующими законами и институциями, крайне трудно справиться с ситуацией, порожденной и увековеченной репрессивными моралистами. Но все же стоит усвоить, что захватывающие удовольствия не пролагают пути к счастью, хотя до тех пор, пока более воодушевляющие радости остаются недостижимыми, человек вряд ли сможет терпеть повседневную жизнь без опоры на возбуждение. В подобном положении единственным выходом для человека предусмотрительного будет урезонивание себя: нельзя позволять себе слишком уж утомительных удовольствий, способных повредить здоровью или стать помехой работе. Радикальное избавление от проблем молодежи заключается в изменении общественной морали. Между тем молодой человек поступит правильно, если осознает, что рано или поздно ему предстоит жениться и что нужно жить таким образом, чтобы в будущем обеспечить себе счастливый брак (которого у него наверняка не будет, если он доведет себя до нервного расстройства и утратит способность наслаждаться тихими семейными радостями).

Одна из худших особенностей нервной усталости проявляется в том, что она действует как своего рода ширма между человеком и окружающим миром. Впечатления извне приходят как бы приглушенными, размытыми; человек уже не замечает других людей, разве что раздражается на их мелкие уловки, скверные или вычурные манеры; он не получает удовольствия ни от еды, ни от солнечного света, зато склонен сосредотачиваться на нескольких немногочисленных объектах и проявлять равнодушие ко всему остальному. Такое положение вещей делает отдых невозможным, а потому усталость продолжает нарастать, пока не достигает той точки, где требуется медицинское вмешательство. Все это, по сути, лишь кара за утрату контакта с планетой, о чем мы говорили в предыдущей главе. Но как сохранить этот контакт в наших громадных современных городских агломерациях? Вот вопрос, ответ на который дать не так-то легко. Впрочем, здесь мы вновь подходим к тем обширным социальным проблемам, которые я не планировал рассматривать на страницах этой книги.

Глава 6

Зависть

Следом за беспокойством одной из наиболее важных, пожалуй, причин несчастья является зависть. Должен отметить, что она принадлежит к числу самых универсальных и глубоко укорененных человеческих страстей. Ее очень легко разглядеть в младенцах, которым еще не исполнилось и года, а потому каждому воспитателю надлежит обращаться с этими детьми наинежнейшим образом. Малейшее предпочтение, оказываемое одному ребенку в ущерб остальным, мгновенно улавливается, и другие начинают обижаться.

Всякий, у кого есть дети или кто опекает детей, должен соблюдать справедливость – абсолютную, жесткую и неизменную. Но дети всего лишь чуть более откровенны в проявлениях зависти и ревности (особой формы зависти), чем взрослые люди. Эта эмоция столь же широко распространена среди взрослых.

Возьмем, к примеру, служанок: помню, как одна из наших горничных, замужняя женщина, вдруг забеременела, и стали говорить, что ей не следует поднимать никаких тяжестей; сразу же выяснилось, что прочие служанки дружно отказываются поднимать тяжести или браться за тяжелую работу, и нам пришлось справляться самостоятельно.

Вдобавок зависть – основа демократии. Гераклит утверждал, что граждан Эфеса следует перевешать, потому что они заявляли: «Не должно быть первых среди нас»[44]. Демократическое движение в греческих городах-государствах было едва ли не целиком вдохновлено и обусловлено этой страстью. То же самое справедливо применительно к современной демократии. Да, существует идеалистическая теория, согласно которой демократия есть лучшая форма правления. Сам я считаю эту теорию верной. Однако нет и в помине какого-то департамента практической политики, призванного воплощать идеалистические теории и осуществлять значимые изменения в обществе; когда случаются большие перемены, теории, которые их оправдывают, всегда маскируют собой страсть. А той страстью, которая выступает движущей силой при реализации демократических теорий, остается, несомненно, зависть. Почитайте мемуары мадам Ролан, которую частенько называют благородной женщиной, искренне преданной служению людям[45]. Вы обнаружите, что в убежденную сторонницу демократии ее превратил жизненный опыт, а именно случай, когда ей довелось побывать в помещениях слуг во время пребывания в аристократическом шато.

В среде респектабельных женщин зависть как таковая играет чрезвычайно важную роль. Допустим, вы едете в метро и замечаете, что в вагон входит хорошо одетая женщина; проследите за взглядами других женщин в вагоне. Вы увидите, что все эти дамы – разве что не считая тех, кто одет еще лучше, – примутся злобно коситься на новенькую и всячески выказывать свое неодобрительное отношение. Любовь к скандалам представляет собой проявление этой общей недоброжелательности: любому обвинению против другой женщины верят моментально, даже при очевидно надуманных доказательствах. Строгая мораль служит той же цели: тем, кто имеет шанс согрешить против нее, завидуют, хотя считается добродетелью карать их за грехи. Эта особая форма добродетели, безусловно, вознаграждает сама себя.

Впрочем, точно такая же ситуация наблюдается и среди мужчин, за исключением того, что женщины воспринимают вообще всех других женщин как своих соперниц, а мужчины, как правило, испытывают схожие чувства по отношению к представителям своей профессии. Доводилось ли вам, читатель, проявлять вопиющую бестактность и хвалить одного художника в присутствии другого? Или расхваливать политика в беседе с другим политиком из той же партии? Или превозносить некоего египтолога в разговоре с другим египтологом? Если да, ставлю сто к одному, что ваше поведение вызывало взрыв негодования (и ревности). В переписке Лейбница и Гюйгенса оба автора в ряде писем сетуют по поводу слуха, будто Ньютон сошел с ума. «Разве не грустно, – пишут они друг другу, – что несравненный гений мистера Ньютона омрачился прискорбной утратой разума?» Два выдающихся человека в письме за письмом проливали крокодиловы слезы, за которыми пряталось явное облегчение. На самом же деле факт, о котором они лицемерно сожалели, не имел места: слух родился из нескольких примеров эксцентричного поведения со стороны Ньютона.

Из всех характеристик типичной человеческой природы зависть выглядит самой трагической: завистливый человек не только старается вредить другим при любой возможности, но и сам страдает от невзгод и не может быть счастливым. Вместо того чтобы получать удовольствие от того, чем обладает, он ощущает боль от осознания того, что другие владеют чем-то еще. В таком состоянии он как бы лишает других их преимуществ, и для него крайне желательно заполучить эти преимущества для себя. Когда этой страсти позволяют выплескиваться свободно, она становится фатальной для всякого мастерства и даже для полезнейших проявлений исключительных навыков. Почему врачеватель объезжает своих пациентов на автомобиле, когда наемному труженику приходится брести на работу пешком? Почему научному исследователю разрешается проводить время в теплом помещении, тогда как прочие вынуждены отдаваться на милость стихиям? Почему человек, наделенный каким-то редким талантом, важным для мироздания, должен быть избавлен от рутины по ведению домашнего хозяйства? На все эти вопросы зависть не находит ответа. К счастью, в человеческой природе обнаруживается и компенсирующая страсть, а именно – восхищение. Любой, кому хочется увеличить меру человеческого счастья, должен развивать в себе способность восхищаться – и бороться с завистью.

Существует ли лекарство от зависти? Для святых оно заключалось в самоотверженности, но даже среди святых зависть по отношению к другим святым отнюдь не исключалась. Сомневаюсь, что преподобный Симеон Стилит[46] нисколько бы не огорчился, узнав, что какой-то другой святой еще дольше него простоял на еще более узком столбе. Если же забыть о святых, единственным лекарством от зависти для обычных мужчин и женщин видится счастье, и вся беда в том, что зависть сама по себе является могучей преградой на пути к счастью.

Думаю, зависть во многом обуславливается страданиями, перенесенными в детстве. Ребенок, который видит, что родители предпочитают ему его брата или сестру, приобретает привычку завидовать; взрослея и выходя в мир, он везде ищет несправедливость, жертвой которой себя мнит, мгновенно замечает малейшие ее признаки или придумывает их, когда в действительности ничего такого не происходит. Такой человек неизбежно несчастен и становится головной болью для своих друзей, которые далеко не всегда помнят о необходимости избегать мнимых обид. Начав с убеждения, будто он никому не нравится, такой человек в итоге собственным поведением превращает фантазию в реальность.

Также среди детских бед, приводящих к аналогичному результату, можно упомянуть наличие родителей, не расположенных выказывать родительскую любовь. В отсутствие незаслуженно выделяемых брата или сестры ребенок может вообразить, что детей в других семьях любят больше, чем это демонстрируют его собственные отец и мать. Потому он возненавидит других детей и своих родителей, а когда вырастет, ощутит себя Ишмаэлем[47]. Отдельные разновидности счастья естественно присущи каждому по праву рождения, и лишиться этих «врожденных» достоинств значит, почти всегда, извратить свою природу и озлобиться.

Но завистник может сказать: «Зачем внушать мне, будто лекарством от зависти является счастье? Я не могу обрести счастье, пока продолжаю испытывать зависть, а вы говорите, что я не могу перестать завидовать, пока не найду счастье». Однако настоящая жизнь никогда не определяется столь непогрешимой логикой. Простого осознания того факта, что твоими чувствами руководит зависть, уже достаточно для того, чтобы сделать первый шаг к исцелению. Привычка мыслить сравнениями губительна. Когда в жизни случается что-нибудь приятное, этому надо радоваться в полной мере, не отвлекаясь на мысли, что, возможно, нечто еще более приятное происходит с кем-то другим. «Да, – говорит завистник, – за окном светит солнце, на дворе весна, птицы поют, цветы распускаются, но я-то знаю, что весна на Сицилии в тысячу раз прекраснее, что птицы поют куда слаще в рощах Геликона, и роза Сарона многократно превосходит красотой мой сад»[48]. При таком образе мыслей солнечный свет тускнеет, птичьи трели превращаются в бессмысленный лепет, а цветы утрачивают все свое очарование. К любым прочим радостям жизни такой человек относится не менее пристрастно. «Да, – твердит он самому себе, – дама моего сердца прелестна, я люблю ее, и она любит меня, но насколько более восхитительной была, должно быть, царица Савская! Ах, были бы у меня возможности Соломона!»

Все подобные сравнения бессмысленны и глупы; не важно, кто вызывает наше негодование – царица Савская или ближайший сосед, страдать по этим поводам бесполезно. Мудрый человек не перестает восхищаться тем, чем восхищался ранее, только потому, что у кого-то есть что-то еще. По сути, зависть представляет собой форму порока (отчасти морального, отчасти интеллектуального), который проявляется в том, чтобы воспринимать вещи не такими, каковы они сами по себе, а лишь через их сопоставление. Скажем, я зарабатываю достаточно для того, чтобы удовлетворять свои нужды. Вроде бы я должен быть доволен, но мне известно, что кто-то, кого я вовсе не считаю лучше себя, зарабатывает вдвое больше моего. Если я завистлив, это открытие ослабляет то удовлетворение, которое я до сих пор ощущал, и меня начинает разъедать чувство несправедливости. Здесь надлежащим лекарством будет ментальная дисциплина, привычка избегать бесполезных мыслей. В конце концов, что может быть завиднее счастья? Если я сумею исцелиться от зависти, то смогу обрести счастье – и уже мне станут завидовать. Человека, который получает вдвое больше меня, наверняка терзают сомнения, что кто-то зарабатывает вдвое больше него, и так далее. Если хочется мирской славы, можно завидовать Наполеону. Однако сам Наполеон завидовал Цезарю, Цезарь завидовал Александру, а Александр, смею полагать, завидовал Гераклу, персонажу вымышленному[49]. Потому нельзя избавиться от зависти лишь через достижение успеха, ибо всегда найдется, в истории или в легенде, кто-то более успешный. Избавиться от зависти возможно, наслаждаясь удовольствиями на своем жизненном пути, выполняя ту работу, которую нужно делать, избегая сравнений с теми, кого вы мните (не исключено, что совершенно зря) более удачливыми, чем вы сами.

Излишняя скромность имеет много общего с завистью. Скромность считается добродетелью, но лично я сильно сомневаюсь в том, стоит ли рассматривать ее в самых предельных формах как таковую. Скромным людям нужна изрядная доля одобрения, и зачастую они не отваживаются браться за дела, которые вполне способны выполнить. Они считают, что находятся в тени тех, с кем обычно общаются. Поэтому они особенно склонны к зависти, а зависть подталкивает их к несчастью и злобе.

Со своей стороны, готов заметить, что многое можно сказать о воспитании мальчика, привыкшего воображать себя среди лучших. Не думаю, что павлин завидует хвостам других павлинов, так как каждого павлина убеждают, будто его собственный хвост – лучший на всем свете. А потому павлины – птицы довольно миролюбивые. Вообразите, насколько прискорбной сделалась бы павлинья жизнь, если бы этим птицам стали внушать, что скверно восхищаться собой. Всякий раз, видя, как другой павлин распускает хвост, наша птица говорила бы себе: «Я не должен думать, что мой хвост лучше, чем у него, потому что это неправда, но как же мне этого хочется! Вон тот напыщенный индюк так уверен в своем великолепии и превосходстве! Выдрать ему, что ли, парочку перьев? Тогда, глядишь, мне больше не придется перед ним унижаться». Или наш герой подстроит ловушку другому павлину, или докажет, что его собрат повинен в поведении, недостойном этой птичьей породы, и публично осудит его на собрании павлиньих вожаков. Постепенно он придет к убеждению, что павлины с особенно красивыми хвостами почти всегда порочны и что мудрый правитель павлиньего царства должен выделять среди прочих скромную птицу с несколькими облезлыми перышками в хвосте. Твердо усвоив это мнение, наш герой начнет желать смерти всем птицам с красивыми хвостами, а в итоге по-настоящему красивый хвост превратится в смутный отголосок прошлого. Таково торжество зависти, маскирующейся под мораль. Но там, где всякий павлин мнит себя красивее других, отсутствует необходимость во всех перечисленных репрессиях. Каждый павлин рассчитывает получить первый приз в состязании красавцев, и каждый, ценя собственную паву, верит, что преуспел.

Зависть, конечно, тесно связана с конкуренцией. Мы не завидуем удаче, которая, как считается, есть результат слепого случая. В эпоху, когда социальная иерархия жестко зафиксирована, низшие сословия не завидуют высшим, ибо разделение на богатых и бедных предопределено свыше. Нищие не завидуют миллионерам, хотя, разумеется, они будут завидовать другим, более успешным нищим. Нестабильность социального статуса в современном мире и уравнительные доктрины демократии и социализма значительно расширили диапазон зависти. Сегодня она представляется злом, но это зло, с которым следует мириться, ради создания более справедливой социальной системы. Стоит осмыслить неравенство рационально, как оно превращается в несправедливость, если только в его основе не лежит некое распределение по достоинствам и заслугам. А если такое распределение тоже признается несправедливым, уже ничто не спасет нас от зависти (единственное избавление от нее – это устранение несправедливости). Поэтому в наши дни зависть играет исключительно важную роль в мире. Бедняки завидуют богачам, бедные нации завидуют богатым, женщины завидуют мужчинам, добродетельные женщины завидуют тем, кто грешит против добродетели, но остается безнаказанным. Верно, что зависть выступает главной движущей силой в борьбе за справедливость между различными классами, народами и полами, но не менее верно и то, что из зависти рождается, пожалуй, наихудший из возможных вариантов справедливости, а именно тот, который подразумевает скорее сокращение числа удовольствий удачливых, чем увеличение числа удовольствий несчастных. Страсти, вносящие беспорядок в личную жизнь, разрушают и жизнь общественную. Не нужно думать, будто из чего-то столь порочного, как зависть, возможно получить хорошие результаты. А потому те, кто по идеалистическим соображениям ратует за глубокие изменения наших социальных систем и за рост социальной справедливости, должны возлагать свои упования не на зависть, а на иные силы, призванные творить перемены.

Все дурное на свете взаимосвязано, и любая скверна может оказаться причиной любой другой; в частности, усталость очень часто становится причиной зависти. Когда человек чувствует, что не справляется с порученной работой, он испытывает общее недовольство, которое чрезвычайно легко принимает форму зависти к тем, чья работа менее требовательна. Следовательно, один из способов борьбы с завистью состоит в уменьшении усталости. Но важнее всего стараться вести жизнь, удовлетворяющую инстинкты. Во многом зависть, которая кажется чисто профессиональной, на самом деле имеет сексуальное происхождение. Мужчина, который счастлив в браке и детях, вряд ли будет сильно завидовать другим мужчинам в отношении богатства или успеха, если у него достаточно средств, чтобы воспитать детей правильным, как он считает, образом. Основы человеческого счастья просты, настолько просты, что люди искушенные не в состоянии заставить себя признать, чего им в действительности не хватает. Женщины, о которых говорилось выше, с завистью смотрят на всякую хорошо одетую женщину, и в своей инстинктивной жизни они, можно не сомневаться, не слишком-то счастливы.

Инстинктивное счастье редко встречается в англоязычном мире, особенно среди женщин. Цивилизация в этом отношении, похоже, сбилась с верного пути. Если мы хотим ослабить зависть, нужно изыскать средства для исправления текущего положения дел, а если таковые не будут найдены, нашей цивилизации угрожает гибель в оргии ненависти. В былые времена люди завидовали разве что своим соседям, поскольку мало знали о ком-либо еще. Ныне же, благодаря образованию и прессе, нам доступно абстрактное знание о многочисленных группах, с конкретными представителями которых мы никогда не пересекаемся. Через фильмы люди, как им кажется, узнают, как живут богачи; из газет распространяется знание о злобности других народов; посредством пропаганды делаются общеизвестными порочные практики тех, чья кожа отличается цветом от нашей собственной. Желтые ненавидят белых, белые ненавидят черных и так далее.

Можно сказать, что вся эта ненависть разжигается пропагандой, но это довольно поверхностное объяснение. Почему пропаганда добивается успеха в ненависти, а не в попытках пробудить дружеские чувства? Причина, очевидно, в том, что душа человека в условиях современной цивилизации более склоняется к ненависти, чем к дружбе. А все потому, что мы недовольны, мы ощущаем, глубоко и даже, возможно, подсознательно, что где-то и как-то упустили смысл жизни, что, быть может, другие, но не мы сами, пользуются теми благами, которые природа припасла в удовольствие человеку. Положительная сумма удовольствий в жизни современного человека, несомненно, больше, чем у его предшественников в более примитивных обществах, но стремление ее увеличить еще больше. Когда вы идете с детьми в зоопарк, то можете заметить в глазах обезьян, если животные не совершают гимнастических упражнений и не грызут орехи, странную тоску и печаль. Так и воображаешь, будто они понимают, что должны превратиться в людей, но не могут раскрыть секрет этого превращения. Они сбились с пути эволюции; их кузены пошли дальше, а они остались позади.

Нечто похожее проникло и в душу цивилизованного человека. Он знает, что есть что-то лучшее совсем рядом, но никак не сообразит, где это лучшее искать или как до него добраться. В отчаянии он злится на ближних, которые тоже растеряны и несчастны. Мы находимся на том этапе эволюции, который не является конечным. Мы должны миновать этот этап как можно скорее, иначе большинство из нас погибнет, а прочие заблудятся в лесу сомнений и страха. Поэтому зависть, пусть она зло сама по себе, трагическое по своим последствиям, нельзя считать безоговорочно даром дьявола. Она отчасти служит выражением героических мук, боли тех, кто вслепую бредет сквозь ночь в поисках то ли лучшего места для отдыха, то ли смерти и разрушения. Чтобы найти правильный путь и избавиться от отчаяния, цивилизованному человеку необходимо раскрыть душу – как он когда-то раскрыл свой разум. Он должен научиться превосходить себя, выходить за свои пределы и тем самым обрести свободу, присущую мирозданию.

Глава 7

Ощущение греховности

Относительно человеческого чувства греховности мы уже рассуждали в первой главе, но теперь следует сильнее углубиться в эту тему, поскольку это одна из важнейших подспудных психологических причин несчастья во взрослой жизни.

Существует традиционная религиозная психология греха, неприемлемая для всякого современного психолога. Предполагается, прежде всего в учении протестантизма, что в случае искушения совесть открывает человеку греховность этого поступка; после совершения такого поступка человек испытывает одно из двух болезненных чувств – либо сожаление, в чем нет ни малейшей личной заслуги, либо раскаяние, способное стереть осознание вины. В протестантских странах даже многие из тех, кто утратил веру, довольно долго продолжали, с большими или меньшими оговорками, принимать ортодоксальную доктрину греха.

В наши дни, отчасти благодаря психоанализу, сложилось обратное положение дел: не только отрицатели ортодоксии отвергают старое учение о грехе, к ним присоединяются многие из тех, кто все еще считает себя ортодоксами. Совесть перестала быть чем-то загадочным, чем-то таким, что в силу своей таинственности могло восприниматься как глас Божий. Нам известно, что совесть осуждает различные действия в разных частях света и что в целом она везде согласуется с племенными обычаями. Что же тогда происходит на самом деле, когда в человеке пробуждается совесть?

Слово «совесть» фактически обнимает собой сразу несколько чувств; самым простым из них является страх раскрыть себя. Уверен, что лично вы, читатель, прожили совершенно безупречную жизнь, но если говорить о человеке, тайно совершившем поступок, осуждаемый обществом, мы обнаружим, что этот человек начнет раскаиваться в своем поступке лишь в том случае, когда возникнет опасность, что его тайна раскроется.

Я не возьмусь утверждать, что раскаяние постигнет профессионального вора, ремесло которого предполагает некоторую долю риска и страх тюремного заключения, но сказанное вполне относится к так называемым респектабельным преступникам, например, к управляющему банком, который присвоил чужие деньги в миг стресса, или к священнослужителю, время от времени одержимому соблазнами чувственной природы. Такие люди могут позабыть о своем преступлении, если им удается сохранить его в тайне, но когда все раскрывается или когда появляется реальная возможность этого, они начинают желать от себя большей порядочности, и данное желание может наделить их обостренным осознанием масштабов своей греховности.

Тесно связан с указанным ощущением страх оказаться блудной овцой, изгнанной из стада. Человек, который шельмует в карточной игре или не выплачивает долг чести, лишен каких бы то ни было устоев, подразумевающих боязнь осуждения ближних. В этом он схож с религиозными реформаторами, анархистами и революционерами: все они солидарны в том, что каково бы ни было настоящее, будущее принадлежит им, и чем ничтожнее их настоящее, тем блистательнее будет их будущее. Эти люди, несмотря на враждебность общества, не чувствуют себя грешниками, но человек, который полностью принимает общественную мораль, одновременно выступая против нее, сильно страдает, лишаясь единения с ближними, и страх этой катастрофы (или боли, с нею связанной) вполне может побудить его посчитать свои действия греховными.

Впрочем, ощущение греховности в своих главных формах уходит гораздо глубже. Оно коренится в бессознательном и не проявляется в сознании в виде страха неодобрения со стороны других людей. В сознании определенные виды наших действий получают пометку «Грех» без видимых причин для самого человека. Когда кто-то совершает эти действия, он чувствует себя неловко, сам не зная почему. Он хочет быть таким человеком, который способен воздерживаться от поступков, признаваемых грехом. Он удостаивает морального восхищения только тех, кого полагает чистыми сердцем. С большей или меньшей степенью сожаления он принимает за данность, что сам не вправе быть причисленным к святым; при этом его представление о святости, вероятно, практически нереализуемо в повседневной жизни. Следовательно, он идет по жизни с чувством вины, ощущая, что лучшее – не для него и что самые возвышенные моменты его жизни суть поводы для сентиментального раскаяния.

Источником этих ощущений практически во всех случаях являются моральные наставления, преподанные человеку ранее шестилетнего возраста его матерью или няней. Сызмальства он узнает, что плохо сквернословить и что не очень-то хорошо употреблять выражения, недостойные дамского общества, что только дурные мужчины пьют спиртное и что табак несовместим с высшей добродетелью. Он узнает, что никогда не следует лгать. А также, самое важное, он узнает, что всякий интерес к сексуальным вопросам омерзителен. Этот человек усваивает взгляды своей матери и верит, что ее устами с ним говорит Творец. Материнская любовь – или, если мать пренебрегает своими родительскими обязанностями – забота няни видится величайшим удовольствием в жизни, причем это удовольствие доступно, лишь когда он не грешит против усвоенного морального кодекса. Поэтому он начинает усматривать нечто смутно ужасное в поведении, вызывающем неодобрение его матери или няни. Постепенно, по мере взросления, он забывает, откуда взялся этот моральный кодекс и каково было изначальное наказание за его нарушение, но вовсе не отвергает сам кодекс и не перестает считать, что произойдет нечто жуткое, если он посмеет его нарушить.

Вообще-то, во многом эти моральные наставления для детей лишены рациональных оснований и потому вряд ли применимы к повседневному поведению обычного человека. Например, человек, который употребляет так называемые «дурные слова», с рациональной точки зрения ничуть не хуже того, кто этого не делает. Тем не менее практически каждый, кто попытается вообразить святого, сочтет необходимым условием святости отказ от сквернословия. С позиций разума это попросту глупо. То же самое относится к алкоголю и табаку. Что касается спиртного, описанное ощущение неведомо южным странам; более того, здесь обнаруживается некое двуличие, ведь известно, что Господь и апостолы пили вино. А по поводу табака отрицательное отношение объяснить проще, ибо вся великие святые жили до того, как курение вошло в обиход. Но и тут не найти рациональных возражений. Уверенность в том, что никто из святых не стал бы курить, опирается на мнение, будто никто из них не стал бы делать ничего такого, что доставляло бы удовольствие. Эта аскетическая черта повседневной морали превратилась едва ли не в подсознательную, но она проявляет себя множеством способов, лишая наш моральный кодекс рациональности. В рациональной этике будет похвальным приносить удовольствие кому-либо, даже самому себе, при условии, что не возникает равнозначных отрицательных последствий для себя или для других. Идеально добродетельный человек, если избавится от аскетизма, будет тем, кто допускает наслаждение всем хорошим в отсутствие дурных последствий, способных перевесить наслаждение.

Рассмотрим, к примеру, ложь. Не стану отрицать, что в мире наблюдается переизбыток лжи и что всем будет лучше, сделайся люди правдивее, но, как мне кажется, всякий разумный человек согласится с тем, что ложь в некоторых случаях можно оправдать конкретными обстоятельствами. Помнится, однажды на загородной прогулке я увидел изнуренную до крайности лисицу, которая тем не менее еще пыталась бежать. Спустя несколько минут показались охотники. Меня спросили, не видел ли я лису, и я сказал, что да, видел. Тогда они спросили, куда она побежала, и я в ответ солгал. Не думаю, что я стал бы лучше как человек, скажи я правду.

Но основополагающий урон ранние нравственные наставления наносят в области сексуальных отношений. Если ребенка воспитывают в традиционном духе достаточно строгие родители или няни, связь между грехом и половыми органами настолько прочно закрепляется к шести годам, что ее уже почти невозможно разорвать вплоть до конца жизни.

Эту связь усугубляет, разумеется, эдипов комплекс: ведь женщина, горячо любимая в детстве, есть та, с кем по определению невозможны сексуальные контакты. В результате многие взрослые мужчины думают, что секс унижает женщин, и не могут уважать своих жен, если только те не отвергают половую близость. Однако мужчина, чья жена холодна, будет по воле инстинктов искать удовлетворения естественных потребностей где-то еще. При этом инстинктивное удовлетворение, даже если он таковое отыщет, будет отравлено ощущением вины, а посему он не сумеет обрести счастье в отношениях с женщинами, в браке или вне брака.

Что касается женщин, с ними случается то же самое, если упорно внушать им, что они обязаны блюсти так называемую «чистоту». Такая женщина инстинктивно сдерживает свои позывы в сексуальных отношениях с мужем и боится получить от них какое-либо удовольствие. Правда, в настоящее время ситуация все-таки намного лучше для женщин, чем пятьдесят лет назад. Должен признать, что сегодня в кругу образованных людей сексуальная жизнь мужчин более трагична и больше отравлена чувством греха, нежели жизнь женщин.

Постепенно складывается широкое осознание, хотя и не со стороны государственных органов, естественно, порочности традиционного сексуального воспитания детей. Правило здесь простое: пока ребенок не достиг возраста половой зрелости, ему не следует преподавать сексуальную мораль, но нужно всемерно избегать внушения любой мысли о том, что в естественных функциях организма есть что-либо отвратительное. С приближением же поры, когда становятся действительно необходимы этические наставления, надо убедиться, что оные рациональны и что каждое из них можно убедительно обосновать. Но все же в данной книге я не стану говорить о воспитании детей. Я бы хотел поговорить о том, что может сделать взрослый, чтобы избавиться от навязанного ему ощущения греховности.

Проблема здесь аналогична тем, с которыми мы сталкивались в предыдущих главах; речь о том, как убедить подсознание принять к сведению рациональные соображения, управляющие нашим сознательным мышлением. Люди не должны отвлекаться на смены настроения, верить то одному, то другому. Ощущение греховности особенно обостряется в те мгновения, когда человек ослаблен – усталостью, болезнью, спиртным или чем-либо еще. Чувства в эти мгновения (если исключить влияние спиртного) воспринимаются как некое откровение свыше. «Когда дьявол болен, и он становится святым»[50]. Но абсурдно полагать, будто мгновения слабости наделяют нас большим числом прозрений, нежели мгновения силы. В моменты слабости трудно сопротивляться инфантильным допущениям и желаниям, но нет ни малейших оснований полагать, что такие допущения предпочтительнее здравых для взрослого человека. Наоборот, то, во что человек верит всем сердцем, пребывая в расцвете сил, должно составлять для него норму, в согласии с которой он живет. Вполне возможно преодолеть инфантильные допущения бессознательного и даже изменить «наполнение» последнего, используя правильную технику. Всякий раз, когда возникают угрызения совести за некий поступок, хотя рассудок уверяет, что в нем нет ничего дурного, нужно изучить, откуда взялось сожаление, и убедить себя в его нелепости. Пусть осознанные впечатления будут настолько яркими и живыми, что они сотрут в подсознании все внушения няни или матери, усвоенные в раннем детстве. Не довольствуйтесь чередованием моментов рациональности и иррациональности. Присмотритесь к иррациональности, заранее твердо решив ей не доверять, и не позволяйте ей повелевать вами. Каждый раз, когда подсознание будет подсовывать сознанию глупые мысли или чувства, вытягивайте их наружу, до кончиков корней, исследуйте и отвергайте. Ни в коем случае не превращайте себя в безвольное существо, ведомое наполовину рассудком, а наполовину – детскими благоглупостями. Не бойтесь проявить неуважение к памяти тех, кто контролировал ваше детство. Тогда они казались вам сильными и мудрыми, потому что вы были слабы и глупы; теперь, когда все это позади, надлежит усомниться в этой силе и мудрости, решить для себя, вправду ли они заслуживают уважения – или вы чтите их исключительно по привычке. Спросите себя, предельно честно, становится ли мир лучше из-за нравственных правил, традиционно внушаемых молодым. Прикиньте, сколько традиционных предрассудков составляют облик обычного добродетельного человека, и оцените тот факт, что при обилии вымышленных моральных опасностей, против которых существует множество глупых запретов, реальные моральные угрозы остаются, как правило, незамеченными. Каковы подлинно дурные поступки, на которые способен обычный человек, поддавшийся искушению? Суровое ведение дел в бизнесе, не преследуемое по закону, жестокость в отношении работников, жестокость по отношению к жене и детям, интриги против конкурентов, ярость в политических конфликтах – вот по-настоящему страшные грехи, свойственные порядочным и респектабельным гражданам. Посредством этих грехов распространяются страдания в ближайшем окружении человека, и они вносят свой вклад в неуклонный упадок цивилизованности. Но все перечисленное, когда человек болеет, отнюдь не побуждает усматривать в себе изгоя, который лишился права на божественную милость. Это вовсе не поводы для ночных кошмаров, в которых покойная мать взирает на тебя с укоризной.

Почему же подсознательная мораль настолько отделена от рассудочной? Да потому, что этика тех, кто опекал человека в детстве, была глупой; потому, что она не опиралась ни на какие исследования обязанностей человека перед обществом; потому, что ее слепили из осколков старых иррациональных табу; потому, что она содержала элементы духовного распада, сопровождавшего кончину Римской империи. Наша номинальная мораль сформулирована священниками и умственно порабощенными женщинами. Пришло время людям, желающим нормальной жизни в нормальном мире, сыграть свою роль и восстать против этой отвратительной чепухи.

Но для успеха восстания, призванного вернуть счастье и позволить людям жить по единому стандарту, а не шарахаться между двумя системами, необходимо искренне и тщательно обдумать все доводы, которые приводит разум. Большинство людей, решительно отвергнув предрассудки своего детства, на сем успокаиваются и считают, что более ничего делать не надо. Они не понимают того, что эти предрассудки по-прежнему обитают в их подсознании. Когда выносишь рациональное суждение, следует его всесторонне осмыслить, проследить возможные последствия, отыскать в себе взгляды, несовместимые с этим суждением; когда же ощущение греховности окрепнет, как это регулярно случается, не стоит видеть в нем откровение и возвышенный призыв: нет, это болезнь и слабость, если только чувства не вызваны поступком, который осудила бы и рациональная этика. Я не утверждаю, что нужно избавить человека от морали. Нет, я лишь призываю устранить суеверную мораль – а это совсем иное.

Даже когда человек нарушает собственный рациональный кодекс, я сомневаюсь в том, что ощущение греховности будет для него лучшим способом изменить свою жизнь. В этом ощущении имеется что-то нездоровое, что-то, отрицающее самоуважение. А от потери самоуважения еще никому в истории не было пользы. Рациональный человек будет воспринимать собственные нежелательные действия так, как воспринимает действия других, – как порождения конкретных обстоятельств, которых надлежит избегать либо через полное осознание (если они нежелательны), либо, если возможно, через устранение обстоятельств, побуждающих к таким действиям.

Кстати говоря, ощущение греховности не только не способствует праведной жизни. Напротив, оно делает человека несчастным и заставляет его чувствовать себя хуже. Будучи несчастным, он начинает предъявлять претензии другим людям – мол, у них все есть и они мешают ему наслаждаться счастьем в личных отношениях. А чувствуя себя хуже, он обижается на тех, кто, как ему кажется, обласкан судьбой. Ему трудно восхищаться, зато легко завидовать. Он постепенно становится малоприятным в общении и оказывается все более и более одиноким. Дружеское, щедрое отношение к другим людям не просто дарит счастье ближним, но и представляет собой неиссякаемый источник счастья для самого человека, так как все относятся к нему одобрительно. Но такое отношение едва ли возможно применительно к тому, кто одержим ощущением греховности. Оно подразумевает уравновешенность и уверенность в себе; оно требует того, что можно назвать умственной интеграцией, то есть гармоничного взаимодействия различных слоев человеческой природы, сознательного, подсознательного и бессознательного, а не постоянных конфликтов между ними. Добиться подобной гармонии возможно в большинстве случаев благодаря мудрому обучению, но последнее, к сожалению, далеко не всегда бывает мудрым. Здесь в дело вступает психоанализ, но я считаю, что в подавляющей массе случаев пациент способен сам справиться с работой – лишь предельные ситуации требуют внимания специалиста. Не надо говорить: «У меня нет времени на такие психологические штудии; моя жизнь изобилует делами, так что пусть бессознательное резвится и дальше». Ничто так не умаляет не только счастье, но и дееспособность, как раздвоение личности. Время, потраченное на обеспечение гармонии между различными частями личности, тратится отнюдь не впустую. Я не предлагаю выделять, скажем, час в день на самоанализ. Это, на мой взгляд, не лучший метод, ибо он усугубляет сосредоточенность на себе (часть болезни, подлежащей исцелению), а гармоничная личность ориентирована все-таки вовне. Я предлагаю собраться с мыслями, осознать, во что мы рационально верим, и отвергать любые иррациональные допущения, не позволяя им брать верх, безраздельно или хотя бы на миг. Конечно, придется спорить с собой, особенно когда прихлынут инфантильные побуждения, но такие споры при должной решительности надолго не затянутся. Следовательно, расходом времени можно пренебречь.

Многие люди склонны не ценить рациональность, и для них все сказанное мною до сих пор наверняка покажется неуместным и неважным. Принято считать, что рациональность, если дать ей свободу, убивает все более глубокие эмоции. По-моему, эта идея возникла из совершенно ошибочного представления о функционировании человеческого разума. Не дело разума порождать эмоции, зато отчасти его обязанность – выявлять те эмоции, которые могут оказаться преградами к обретению благополучия. Поиск способов минимизации ненависти и зависти, несомненно, относится к задачам рациональной психологии. Но будет ошибкой думать, что вследствие минимизации этих страстей мы одновременно ослабим те страсти, которые не противоречат разуму. Страстная любовь, родительская привязанность, дружба, доброжелательность, преданность науке или искусству – нигде нет ничего такого, против чего восстал бы разум. Рациональный человек, испытывая любую из этих эмоций или все разом, порадуется, что он их чувствует, и уж точно не станет их ослаблять – ведь все эти эмоции принадлежат счастливой жизни, той, где добываешь счастье себе и другим. В таких страстях нет ничего иррационального, а многие иррациональные люди, к слову, подвержены лишь банальнейшим страстям. Не нужно бояться, что в угоду рациональности мы сделаем свою жизнь скучной. Напротив, поскольку рациональность опирается прежде всего на внутреннюю гармонию, человек, ее достигнувший, свободнее в своем отношении к миру и в стремлении к внешним целям, нежели тот, кого постоянно раздирают внутренние конфликты. Нет ничего скучнее замкнутости на себе, нет ничего восхитительнее внимания и сил, устремленных вовне.

Наша традиционная мораль чрезмерно эгоистична, а понятие греха является составной частью этого неразумного сосредоточения внимания на себе. Для тех, кто никогда не поддавался субъективным настроениям под влиянием этой ошибочной морали, разум, может быть, и не нужен. Но тем, кто однажды заразился этой болезнью, разум необходим для исцеления. Возможно, кстати, что болезнь есть насущная стадия умственного развития. Я склонен думать, что человек, который с нею справился благодаря разуму, возвысится сильнее, чем тот, кому неведомы ни сама болезнь, ни исцеление от нее. Ненависть к разуму, распространенная в наше время, во многом проистекает из того обстоятельства, что действия разума еще не осмыслены сколько-нибудь фундаментально. Человек, «разделенный в себе»[51], ищет возбуждения и отвлечения; он ценит сильные страсти не по веским причинам, а из-за того, что они на мгновение выводят его вовне и избавляют от мучительной необходимости мыслить. Любая страсть для него сродни опьянению, а поскольку он не в состоянии постичь истинное счастье, всякое освобождение от боли видится ему исключительно как опьянение. Однако это симптом запущенной болезни. Там, где болезнь отсутствует, величайшее счастье приходит с наиболее полным осознанием своих способностей. Именно в мгновения, когда разум предельно активен и мало что забывается, доступно наиболее интенсивное ощущение радости. Это действительно один из краеугольных камней счастья. Если счастье требует опьянения, не важно чем, оно будет ложным и неудовлетворительным. Счастье, которое и вправду приносит удовлетворение, всегда идет рука об руку с полным использованием наших способностей – и полной реализацией мира, в котором мы живем.

Глава 8

Мания преследования

В своих экстремальных проявлениях мания преследования есть общепризнанная форма безумия. Некоторые воображают, будто их хотят убить или заключить в тюрьму (или нанести какую-то иную серьезную травму, физическую или душевную). Желание обезопасить себя от мнимого преследования очень часто порождает акты насилия, которые заставляют ограничивать свободу жертв этой мании. Подобно многим другим разновидностям безумия, эта мания представляет собой всего-навсего предельную форму присущей человечеству в целом склонности, которая отнюдь не редкость и среди людей вроде бы нормальных. Я не намерен обсуждать здесь предельные формы, поскольку это скорее область интереса психиатров. Но я собираюсь рассмотреть более мягкие формы, ибо они часто ведут к несчастью и, даже не приближаясь к порогу, отделяющему от очевидного безумия, вполне подвластны самому пациенту – при условии, конечно, что он сумеет правильно диагностировать свою болезнь и осознать, что проблема кроется в нем самом и никак не связана с чьими-то враждебными происками и недоброжелательством.

Каждому из вас, безусловно, знакомы люди – не важно, мужчины или женщины, – которые мнят себя жертвами чужой неблагодарности, зависти или предательства. Люди такого типа часто весьма убедительны в своих доводах и вызывают сочувствие у тех, кто знает их недостаточно близко. Как правило, в их жалобах нет ничего невероятного, если рассматривать их по отдельности. Любой время от времени сталкивается с дурным обращением, на которое жалуются такие люди. Однако в их случае подозрения вызывает слишком уж большое количество злодеев. Согласно доктрине вероятности[52], разные люди, составляющие то или иное сообщество, получают в течение жизни примерно одинаковое количество дурного обращения. Если же некий одиночка подвергается, по его собственным словам, универсальному, так сказать, жестокому обращению, то, скорее всего, причина кроется в нем самом: он либо фантазирует насчет душевных травм, которых на самом деле не было, либо подсознательно верит в преследования, причем эта убежденность подталкивает его к неконтролируемому раздражению. Потому-то люди, умудренные опытом, относятся с большим подозрением к рассказам подобных жалобщиков; кстати, своим явным безразличием они демонстрируют бедолагам, одержимым нашей манией, что мир и вправду ополчился на них.

Должен признать, что справиться с этой проблемой непросто, поскольку она подпитывается как сочувствием, так и отсутствием такового. Если вы верите измышлениям человека, который жалуется вам на свои бесконечные несчастья, он постепенно распаляется и расцвечивает рассказы новыми красками до тех пор, пока они окончательно не утратят достоверность; если не верите, он получит лишнее доказательство того, что на него ополчился весь мир.

С этим заболеванием можно совладать только через понимание, и сам пациент должен осознать свою проблему, если мы хотим его исцелить. В данной главе я намереваюсь изложить ряд общих соображений относительно способов, какими отдельно взятый индивид может обнаружить у себя манию преследования (ведь от нее, в большей или меньшей степени, страдают все) и затем от нее избавиться. Это важная составляющая обретения счастья, так как совершенно невозможно стать счастливым, если ты уверен, что все тебя обижают.

Одно из самых распространенных проявлений иррациональности можно наблюдать в том отношении к злонамеренным сплетням, какое свойственно практически каждому из нас. Очень и очень немногие люди способны сопротивляться соблазну сказать что-нибудь гадкое о своих знакомых, а порой даже о друзьях; но когда люди слышат нечто подобное в свой собственный адрес, их переполняют изумление и гнев. По всей видимости, им попросту не приходит в голову, что как они сплетничают о других, так и остальные сплетничают о них. Перед нами мягкая форма указанного отношения, которая в развитии ведет к мании преследования. Мы ожидаем от ближних исключительно любви и уважения, то есть тех же чувств, которые испытываем сами к себе. Нам словно невдомек, что другие вряд ли будут думать о нас лучше, нежели мы думаем о них, а причина нашей ментальной слепоты заключается в том, что для нас наши собственные достижения несомненны и велики, тогда как достижения остальных людей, если таковые вообще имеются, можно разглядеть, только если очень сильно постараться.

Когда ты слышишь, что кто-то сказал о тебе нечто гадкое, то сразу же вспоминаешь добрых девяносто девять случаев, в которых ты сам воздерживался от совершенно справедливой и заслуженной критики этого человека, но благополучно забываешь сотый случай, когда ты, поддавшись порыву, высказал вслух свое искреннее мнение об этом человеке. Ты спрашиваешь себя: значит, вот какова награда за мое долготерпение? Однако с точки зрения твоего собеседника твое поведение выглядит именно таким, какое ты приписываешь ему самому; он ничего не знает о случаях, когда ты благородно молчал, зато прекрасно запомнил тот единственный раз, когда ты, что называется, излил душу. Появись у нас магическая способность читать мысли друг друга, мы бы, полагаю, убедились, что почти всякой дружбе пришел конец; но мне кажется, что магия принесла бы и пользу, ведь жизнь в мире без друзей невыносима, так что нам пришлось бы научиться ценить друг друга, не прячась за завесой иллюзий, которые позволяют скрывать от ближних тот факт, что мы вовсе не считаем их идеалом. Мы бы осознали, что наши друзья, разумеется, не лишены недостатков, но в целом приятные люди, которых мы любим. При этом для нас неприемлемо осознание того, что они могут относиться к нам так, как мы относимся к ним. Мы ждем, что они будут искренне верить, будто мы-то, в отличие от прочего человечества, абсолютно безупречны. Когда нас вынуждают признать собственные недостатки, мы слишком серьезно воспринимаем эту очевидность. Никто не может быть совершенен – и никого не должно смущать или возмущать то обстоятельство, что совершенство недостижимо.

Мания преследования всегда коренится в чрезмерном превознесении собственных достижений. Допустим, я – драматург; всякому непредвзятому человеку должно быть ясно, что меня следует считать наиболее выдающимся драматургом эпохи. Тем не менее по неведомой причине мои пьесы редко ставятся на сцене, а когда ставятся, постановки не увенчиваются успехом. Чем объясняется это странное положение вещей? По-видимому, тем, что директора театров, актеры и театральные критики почему-то объединились против меня. С моей точки зрения, это объяснение крайне убедительно: я отказываюсь юлить перед великими персонами театрального мира, я не льщу критикам, мои пьесы обнажают неприглядную истину, которая невыносима для тех, кто узнает себя в персонажах. А потому мои высочайшие достижения остаются непризнанными.

Или возьмем изобретателя, который так и не сумел никого заинтересовать своими изобретениями; производители предпочитают налаженные процессы и отвергают любые новшества, а те немногие, кого можно назвать прогрессивными людьми, пользуются услугами своих знакомых изобретателей, которые дружно отражают вторжения чужеродного, «несанкционированного» гения; как ни странно, ученые общества[53] теряют рукописи его статей или возвращают их непрочитанными; люди, к которым такой изобретатель обращается за поддержкой, оказываются нерасположенными к сотрудничеству. Чем же объяснить такое положение вещей? Явно налицо тесно спаянная корпорация тех, кто желает делить плоды изобретательства исключительно между собой; человек, не принадлежащий к этой закрытой корпорации, обречен оставаться непризнанным.

Или возьмем человека, который выражает обоснованную претензию, отталкиваясь от реальных фактов, но который обобщает собственный опыт и приходит к выводу, что его личные невзгоды являются лишь частью более общей генерализованной проблемы. Допустим, он выявляет некий скандал внутри Секретной службы, причем в интересах правительства – всячески этот скандал скрывать. Со временем он начинает верить, будто все власть имущие на свете втянуты в заговор по самую макушку и что все они – закоренелые преступники.

Случаи такого рода особенно показательны вследствие частичной их обоснованности; некая персональная нотка – страдания конкретной жертвы – придает им, естественно, значение куда большее, чем огромному числу ситуаций, в которые наша жертва не вовлекалась непосредственно. Возникает объяснимое искажение пропорций и перспективы, в результате чего возникает желание приписать чрезмерную важность обстоятельствам скорее исключительным, нежели типичным.

Другая достаточно часто встречающаяся жертва мании преследования – это филантроп определенного типа, который помогает людям, не спрашивая их согласия, а затем удивляется и ужасается человеческой неблагодарности. Наши побуждения творить добро редко бывают настолько чисты, как нам самим кажется. Любовь к власти коварна, у нее множество обличий, и нередко она становится источником удовольствия (когда мы делаем что-либо полезное, по нашему мнению, для других). Частенько к этому добавляется кое-что еще. Желание «творить добро» обычно подразумевает, что мы хотим лишить ближних тех или иных удовольствий – спиртного, азартных игр, праздности и так далее. В этом случае наше желание подкрепляется заботой о социальной морали, для которой типична зависть к тем, кто в состоянии совершать грехи, от коих мы сами вынуждены воздерживаться, дабы не утратить уважение друзей. Скажем, те, кто голосует за закон против курения сигарет (такие законы существуют или существовали в нескольких американских штатах), сами, очевидно, не курят, и для них удовольствие прочих от табака является источником боли. Но если они ждут, что люди, ранее зависимые от сигарет, выстроятся в очередь, чтобы их поблагодарить за освобождение от власти этого порока, наших борцов ожидает разочарование. А далее логика рассуждений может быть следующей: мы положили жизнь на служение общественному благу, но те, у кого более всего поводов изъявлять нам благодарность за нашу бескорыстную борьбу, почему-то меньше остальных осознают ценность наших усилий.

Обыкновенно схожее отношение наблюдается у хозяек, которые усиленно пекутся о моральном облике домашней прислуги. Правда, в наши дни так сложно найти прислугу, что подобные проявления хозяйской «доброты» стали встречаться куда реже.

В сферах высокой политики тоже отмечаются аналогичные явления. Государственный деятель, который последовательно направлял все свои силы на достижение благих целей (и это принесло ему удовлетворение и позволило выйти на арену общественной жизни), поражается неблагодарности людей, когда те смеют выступать против него. Ему не приходит в голову, что его деятельность изначально носит общественный характер и что им, вполне возможно, исходно руководило стремление забрать в свои руки бразды управления делами. Фразы, типичные для соратников по партии и партийной прессы, мало-помалу становятся для него отражением непоколебимой истины, и он ошибочно принимает партийную риторику за честный анализ побудительных мотивов избирателей. В итоге, преисполненный отвращения и разочарованный, он удаляется от мира, который отвернулся от него, сожалея, что вообще взялся за столь неблагодарный труд, как попечение об общественных благах.

Все перечисленные случаи иллюстрируют четыре общих принципа, которые помогут предотвратить возникновение мании преследования, если общество осознает их обоснованность в достаточной степени. Во-первых, помните, что наши мотивы далеко не всегда так альтруистичны, как нам кажется. Во-вторых, не переоценивайте собственные достоинства. В-третьих, не ждите, что другие будут интересоваться вами столь же сильно, как вы сами. В-четвертых, не думайте, будто большинство людей и вправду всерьез озабочено тем, как бы доставить вам побольше неприятностей. Кратко прокомментирую ниже каждый из этих принципов.

Подозревать собственные мотивы особенно полезно для филантропов и представителей исполнительной власти; такие люди должны понимать, каким должен быть мир (или хотя бы его часть), и чувствовать – порой оправданно, порой ошибочно, – что в осуществлении своей деятельности они несут благо человечеству или какой-то его части. Однако они не понимают того, что индивиды, которых затрагивает их деятельность, тоже вправе воображать некий идеальный мир. Представитель власти искренне уверен, что его видение верно, а всякое иное видение ошибочно. Но субъективная уверенность ни в коей мере не является доказательством правоты. Более того, эта вера очень часто выступает всего-навсего маскировкой удовольствия, которое этот человек получает от планирования неких изменений и их осуществления. А в дополнение к любви к власти проявляется еще один мотив, конкретно – тщеславие. Возвышенного идеалиста, который баллотируется в парламент – в данном случае я опираюсь на личный опыт, – до глубины души поражает цинизм избирателей, считающих, что ему важны лишь буквы «M. P.»[54] после имени. Когда выборы заканчиваются и появляется время подумать, наш идеалист внезапно догадывается, что, возможно, в конечном счете циничные избиратели были правы. Идеализм заставляет простые побудительные мотивы рядиться в странные одежды, а потому толика реалистичного цинизма отнюдь не помешает публичным политикам. Повседневная мораль прививает нам альтруизм в той степени, которая вряд ли возможна для человеческой природы, и те, кто гордится своей добродетелью, зачастую воображают, будто достигли этого недосягаемого идеала. Подавляющее большинство действий, совершаемых благороднейшими персонами, проистекает из возвышенных побуждений, и тут нет повода сожалеть, поскольку, сложись все иначе, род человеческий попросту не выжил бы. Человек, который тратит время на то, чтобы убедиться, что ближние сыты, а сам поесть забывает, очень быстро погибнет. Конечно, он может питаться исключительно во имя того, чтобы набраться сил на продолжение борьбы со вселенским злом, но сомнительно, чтобы пища, поглощенная в таком убеждении, оказалась переваренной надлежащим образом, ибо мы явно наблюдаем недостаток слюноотделения. Посему куда лучше есть в наслаждении едой, а не воодушевлять себя на питание мыслями об общественном благе.

Сказанное относительно еды применимо и ко всему остальному. Любое дело следует предпринимать осознанно, с определенной долей рвения, а рвение, как известно, обуславливается именно личными устремлениями. Продолжая свою линию рассуждений, я бы включил в эти устремления и заботу о тех, кто биологически связан с конкретным человеком, в частности, желание защитить жену и детей от потенциальных врагов. Такая степень альтруизма действительно присуща человеческой природе, в отличие от той, которую проповедует традиционная этика и которая крайне редко бывает искренней. Людям, которые желают восхищаться собственным моральным превосходством, приходится поэтому убеждать себя, что они достигли высот самоотречения поистине невероятных, и, следовательно, погоня за святостью оказывается связанной с самообманом, причем того рода, что часто приводит к мании преследования.

Второй наш принцип – неразумно переоценивать собственные достоинства – уже, применительно к морали, был охарактеризован выше. Но иные достоинства, помимо моральных, тоже не следует переоценивать. Драматург, чьи пьесы никогда не встречали успеха, должен спокойно обдумать вероятность того, что пьесы сами по себе плохи; не стоит категорически отвергать этот вариант как очевидно несостоятельный. Если драматург осознает, что гипотеза соответствует фактам, ему как индуктивному философу[55] надлежит смириться с этим. Да, в истории достаточно случаев непризнанных достижений, но на самом деле они гораздо менее многочисленны, чем случаи признания недостатков. Если человек – гений, чью гениальность не смогла или не пожелала признать его эпоха, с его стороны будет правильным продолжать свои усилия, невзирая на отсутствие признания. Если, с другой стороны, перед нами бездарь, движимая одним лишь тщеславием, лучшим решением будет не упорствовать на этом пути. Нет способа определить, к какой именно из этих двух категорий вы принадлежите, если вас снедает побуждение создавать непризнанные шедевры. Если вы принадлежите к одной категории, ваша настойчивость вполне героическая; но если к другой, она смехотворна. Возможно, лет через сто история решит, к какой категории вас можно причислить.

Между тем есть тест, быть может, не совсем корректный, но все же обладающий практической ценностью, и этим приемом можно воспользоваться, если вы считаете себя гением, а ваши друзья подозревают, что это не так. Тест заключается в следующем: вы творите потому, что ощущаете неодолимую потребность выразить некие идеи и чувства, – или вас вдохновляет желание услышать аплодисменты? Для настоящего художника жажда аплодисментов вторична, хотя она обычно присутствует – в том смысле, что художник желает создать шедевр и надеется на похвалу; однако он не станет отказываться от своего стиля, даже если аплодисментов не ожидается. С другой стороны, для человека, у которого преобладает жажда аплодисментов, нет внутри никакого зуда, подстегивающего что-либо выразить конкретным образом, и потому он с легкостью способен переключиться на любое иное занятие. Такому человеку, если он не завоюет аплодисментов своим искусством, лучше отказаться от творчества. Если же брать шире, то, чем бы вы ни занимались по жизни, когда вы видите, что другие оценивают ваши способности не так высоко, как вы сами, не стоит думать, что все они ошибаются. С такими мыслями вы очень быстро придете к убеждению, что против вас составили заговор, и это убеждение станет главной причиной дальнейшей несчастливой жизни. Признавать, что ваши достижения не столь уж велики, достаточно болезненно, но эта боль мгновенна и конечна, и за ней открывается возможность счастливой жизни.

Наш третий принцип гласит, что не нужно ожидать слишком многого от других. Среди слабых здоровьем дам часто можно наблюдать стремление к тому, чтобы минимум одна из их дочерей посвятила себя целиком и полностью уходу за матерью, даже ценой отказа от брака. Налицо ожидание от других той степени альтруизма, которая противоречит разуму, ибо альтруист здесь теряет больше, чем приобретает эгоист. Во взаимоотношениях с другими людьми, в особенности с теми, кто вам ближе и дороже всего, важно (пусть это и непросто) всегда помнить, что они смотрят на жизнь под своим углом и с позиций собственной выгоды, а не под вашим углом и не ради вашей пользы. Бессмысленно ждать, что кто-либо пожертвует главным в своей жизни ради другого человека. Да, возможна, конечно, настолько сильная привязанность, что даже крайние жертвы становятся естественными, но в противном случае на них идти не следует, как не следует никого обвинять в том, что он или она не хотят жертвовать собой. Очень часто поведение другого, вызывающее наше возмущение, представляет собой здоровую эгоистическую реакцию на притязания того, чье эго пытается вырваться за допустимые в обществе пределы.

Четвертый принцип из тех, которые мы перечислили, заключается в осознании того, что другие люди думают о тебе меньше и реже, нежели ты сам. Безумная жертва мании преследования воображает, будто окружающие его люди, которые на самом деле увлечены собственными делами и интересами, с утра и до вечера, сутки напролет, заняты исключительно тем, чтобы причинить побольше вреда спятившему бедолаге. Аналогичным образом человек, страдающий манией преследования в менее ярко выраженной форме, считает, что внимание других людей полностью сосредоточено на нем. Эта идея, безусловно, льстит самолюбию. Будь перед нами тот или иной великий человек, такое убеждение могло бы оказаться верным. Действия британского правительства на протяжении многих лет определялись преимущественно противостоянием с Наполеоном. Но когда довольно-таки средний человек воображает, что помыслы других постоянно обращены к нему, он явно ступает на дорогу, ведущую к безумию. Допустим, вы произносите речь на каком-нибудь публичном ужине. Фотографии ряда прочих выступающих публикуются на следующий день в иллюстрированной газете, но вашего снимка нет. Как это следует трактовать? Очевидно, дело не в том, что прочих ораторов сочли более важными персонами; по всей видимости, редактор газеты велел вас проигнорировать. А почему он отдал подобное распоряжение? Да потому, что испугался вас и вашей немалой общественной значимости. Так отсутствие опубликованного фото превращается из повода для горести в тонкий комплимент. Но самообман такого рода не способен обеспечить прочное счастье. В глубине души вы сознаете, что факты говорят об обратном, а в желании скрыть от себя это осознание как можно надежнее вы начнете изобретать все более и более фантастические гипотезы. Усилия, потраченные на то, чтобы заставить себя поверить в это, рано или поздно окажутся чрезмерными. Вдобавок, раз уж сложилось мнение, будто вы сделались объектом широкой и целенаправленной травли, эти усилия будут служить только укреплению вашего самолюбия, всячески давая понять (крайне болезненно), что вы не в ладах с миром. Никакое удовлетворение, основанное на самообмане, не является полноценным, и, пусть правда сколь угодно неприятна, лучше взглянуть ей в лицо, постепенно свыкнуться с этой мыслью и выстраивать в дальнейшем свою жизнь уже соответственно.

Глава 9

Боязнь общественного мнения

Лишь очень немногие люди могут чувствовать себя счастливыми, если их образ жизни и взгляды на мир не получают одобрения тех, с кем они состоят в социальных отношениях, в особенности тех, с кем они живут бок о бок. Специфика современных сообществ заключается в том, что они делятся на группы, которые принципиально различаются своей моралью и убеждениями. Такое положение дел сложилось благодаря Реформации (или, возможно, следует сказать: эпохе Возрождения), а в дальнейшем только укреплялось.

Протестанты и католики расходились во мнениях как по поводу богословия, так и в отношении множества иных вопросов практического свойства. Аристократам позволялись разнообразные поступки, совершенно неприемлемые для буржуазии. Затем появились латитудинарии[56] и вольнодумцы, не признававшие необходимости соблюдать религиозные заповеди. В наши дни на европейском континенте наблюдается раскол между социалистами и всеми прочими; этот раскол проявляется и в политике, и почти во всех остальных областях жизнедеятельности. В англоязычных странах его свидетельства наглядны и многочисленны. Где-то искусством восхищаются, а где-то его считают даром дьявола – во всяком случае, когда речь заходит о современном искусстве. Кое-где преданность Империи[57] признается высшей добродетелью, но в иных местах в ней видят порок, а еще где-то – откровенную глупость. Обычные люди считают прелюбодеяние одним из наихудших преступлений, но немалое число наших с вами современников находит его простительным (а то и предметом гордости). Среди католиков развод запрещен категорически, но вот большинство некатоликов усматривает в возможности развода насущное условие матримониального права.

Вследствие такого обилия мировоззрений человек определенных взглядов и убеждений может оказаться едва ли не изгоем в одном сообществе, хотя в другой группе его воспримут как типичнейшего ее представителя. Тем самым, в особенности среди молодежи, формируется изрядное количество несчастья. Молодые мужчины и женщины так или иначе усваивают идеи, которые носятся в воздухе, но обнаруживают, что эти идеи предает анафеме та конкретная среда, в которой им выпало жить. Вполне естественно, что молодым мнится, будто эта среда, единственно им знакомая, воплощает собой весь мир. Они с трудом верят в то, что в других местах и других сообществах взгляды, которые они не осмеливаются выражать из страха перед обвинениями в извращенности, воспринимаются как обыденность – банальность, а не героизм. Потому из неведения о мире в целом вырастают ненужные страдания; обычно это свойственно молодости, но нередко страдать приходится на протяжении всей жизни. Изоляция от общества не просто изводит, но и заставляет впустую растрачивать жизненную силу в бессмысленном стремлении противостоять враждебной среде, и в девяносто девяти случаях из ста человек начинает испытывать некую робость, мешающую довести идеи до логического вывода.

Сестры Бронте до публикации их книг никогда не сходились близко с другими людьми. Это обстоятельство ничуть не смущало Эмили, натуру героическую и надменную, зато определенно сказалось на Шарлотте, которая, несмотря на все свои таланты, по мировоззрению во многом так и осталась гувернанткой. Блейк, подобно Эмили Бронте, жил в предельной умственной изоляции, но тоже, как она, сумел возвыситься над ситуацией и справиться с негативными последствиями, поскольку был твердо уверен, что сам он прав, а критики ошибаются. Его отношение к общественному мнению выражают следующие строки:

Единственным, кого я зналИ кто меня не отвращал,Был Фюзели, турок и еврей.Что ж, други во Христе, помолимся скорей?[58]

Но на свете найдется не много людей, обладающих такой же внутренней силой. Почти любому из нас для ощущения счастья необходимо симпатизирующее окружение. И для большинства, конечно, окружение, в котором они пребывают, выглядит вполне симпатизирующим. В молодости они впитывают главенствующие предрассудки и инстинктивно приспосабливаются к тем верованиям и обычаям, которые обнаруживают вокруг себя. Но для значимого меньшинства, которое охватывает практически всех людей, наделенных интеллектуальными или художественными заслугами, такое молчаливое смирение попросту невозможно. Человек, рожденный, скажем, в каком-то малом сельском поселении, с ранней юности ощущает непримиримую враждебность среды ко всему, что требуется для умственного совершенствования. Ему хочется читать серьезные книги, но сверстники его презирают, а учителя говорят ему, что эти тексты смущают незрелый ум. Его интересует искусство, но ближние твердят, что это недостойно мужчины, а старшие рассуждают об аморальности. Если он мечтает о мало-мальски пристойной карьере в профессии, не слишком уважаемой в его кругах, ему говорят, что не нужно пыжиться понапрасну: мол, некое занятие устраивало его отца, а значит, должно устраивать и сына. Если он выказывает малейшее стремление подвергать критике религиозные воззрения своих родителей или их политические взгляды, то, скорее всего, ему грозят немалые неприятности. По всем указанным причинам для большинства юношей и девушек с исключительными дарованиями юность становится величайшим несчастьем. Для их более обыкновенных сверстников она выступает временем радости и удовольствия, но сами эти молодые люди жаждут чего-то более весомого – и не могут найти, ни среди старших, ни среди молодых в том конкретном обществе, где им суждено было родиться.

Когда такие молодые люди поступают в университет, для них, не исключено, открывается возможность свести знакомство с теми, кто близок им по духу, и насладиться несколькими годами счастья. Если им повезет, после университета они смогут отыскать работу, которая тоже позволит подбирать достойных компаньонов; интеллектуал, проживающий в крупном городе вроде Лондона или Нью-Йорка, вполне способен найти некое благоприятное для себя сообщество, где ему не придется сдерживаться или проявлять лицемерие. Но если работа вынуждает жить в каком-то малом поселении и если, что важнее, обстоятельства принуждают чтить точку зрения обывателей, что характерно, к примеру, для врачей и юристов, такому человеку фактически на протяжении всей жизни предстоит скрывать свои истинные вкусы и убеждения от большей части тех, с кем он встречается. Это особенно верно для Америки в связи с тем, что она занимает огромную территорию. В самых неожиданных уголках, на севере, юге, востоке и западе, можно наткнуться на одиноких людей, которым известно по книгам о существовании мест, где их одиночеству придет конец, но которые не в состоянии добраться до этих мест и крайне редко получают шанс поговорить с кем-то близким по духу. Подлинное счастье в таких условиях невозможно для тех, кто от природы уступает в самомнении Блейку и Эмили Бронте. Для обретения счастья нужно изыскать некоторый способ избавления от тирании общественного мнения, способ ее ослабить или ликвидировать, чтобы представители интеллектуального меньшинства могли контактировать друг с другом и наслаждаться обществом друг друга.

В достаточно большом числе случаев излишняя робость сильно усугубляет проблему. Общественное мнение всегда охотнее тиранит тех, кто явно его страшится, а не тех, кто демонстрирует безразличие. Собака будет лаять ретивее и громче, когда видит, что люди ее боятся, чем когда они равнодушны, и в роду человеческом подобное поведение тоже распространено. Если показать, что вам страшно, вы выставляете себя подходящей добычей, тогда как если воспринимать нападки с равнодушием, окружающие начнут сомневаться в собственных силах и потому, быть может, предпочтут о вас забыть и оставить в покое. Разумеется, речь не идет о крайних формах сопротивления. Тому, кто живет в Кенсингтоне[59], но придерживается взглядов, принятых в России (или живет в России, но привержен взглядам, характерным для Кенсингтона), следует быть готовым к последствиям. Но я имею в виду даже не такие крайности, а скромные отступления от обыденности, например, отказ одеваться соответствующим образом, ходить в ту же церковь, что и большинство, или читать какие-то осененные авторитетом сообщества книги. Такие отступления, если преподносить их надлежащим образом, весело, без вызова и как бы спонтанно, окажутся терпимыми и приемлемыми даже для сообщества с самыми строгими нравами. Постепенно, быть может, удастся завоевать себе положение, так сказать, лицензированного местного безумца, которому разрешается вести себя так, как было бы непростительно для любого другого. Преимущественно дело тут в добродушии и дружелюбии. Обычные люди возмущаются отступлением от правил в основном потому, что эти отступления видятся им критикой их поступков. Они простят и самые нетрадиционные выходки тому, кому достанет веселья и дружелюбия, чтобы внушить даже откровенным глупцам, что он никого не критикует.

Впрочем, данный способ борьбы с цензурой не подходит для множества людей, чьи мнения и вкусы не одобряются обществом. Дело в том, что это неодобрение доставляет им неудобство и в какой-то степени вынуждает вести себя заносчиво, даже внешне они стараются избегать любых прямых конфликтов. Посему люди, которые не в состоянии прийти к гармонии с укладом своего сообщества, кажутся колючими, неуживчивыми и, как правило, лишенными юмора и дружелюбия. Те же самые люди, помещенные в другую группу, где их взгляды не выглядят чужеродными, как будто радикально меняют свой характер. Раньше они были мрачными, робкими и сторонящимися всех, а теперь сделались веселыми и уверенными в себе; ранее колючие, они, если угодно, становятся мягче и глаже; от сосредоточенности на себе они переходят к общительности и экстравертности.

Поэтому при любой возможности молодым людям, обнаружившим отсутствие гармонии с окружением, следует попытаться выбрать такую профессию, которая подарит им шансы на полезное и честное общение, даже если это будет подразумевать существенное снижение дохода. Зачастую они вряд ли догадываются о том, что так можно поступить, в силу скудости своих знаний о мире, и потому с готовностью воображают, будто предрассудки, привычные для них с детства, присущи человечеству в целом. Именно здесь старшие должны помогать молодому поколению, ведь накопленный опыт неоценим.

В наши дни торжества психоанализа принято считать, что, когда молодой человек конфликтует со своим окружением, причина должна заключаться в каком-то психологическом расстройстве. Мне представляется, что думать так значит допускать ошибку. Предположим, например, что у молодого человека есть родители, которые убеждены в порочности учения об эволюции. Не требуется ничего, кроме разума, чтобы вызвать у такого юноши недовольство родителями. Конечно, отсутствие гармонии со своим окружением малоприятно, однако это не та проблема, возникновения которой следует избегать любой ценой. Если окружение глупое, суеверное или жестокое, нужно попытаться из него вырваться.

Между тем в определенной степени эти качества характерны практически для любой среды. Галилей и Кеплер высказывали «опасные мысли» (как выражаются в Японии[60]), и так же поступает большинство умнейших людей нашего времени. Крайне нежелательно, чтобы в обществе сформировалось отношение, которое побудило бы этих людей опасаться социальной враждебности из-за их образа мыслей. Напротив, желательно отыскать способы сделать эту враждебность максимально незаметной и легко устранимой.

В современном мире человек сталкивается с этой проблемой прежде всего в молодости. Если выбрать себе правильное занятие в правильном окружении, то в большинстве случаев вы избегнете социального преследования, но юноша, заслуги которого обычно еще впереди, оказывается во власти невежественных людей, мнящих себя знатоками в тех областях, где они на самом деле совершенно несведущи, и разъяренных одной только мыслью о том, что столь юная личность превосходит их в знаниях, с их-то жизненным опытом. Многим, кто сумел в конечном счете сбежать от тирании невежества, пришлось долго и упорно сражаться с репрессиями, в итоге они озлобились и растратили запас душевных сил. Бытует удобное суждение, будто гений всегда пробьется наверх, и, руководствуясь этим суждением, многие думают, что ущемление юношеских талантов не причиняет особого вреда. Но нет никаких оснований соглашаться с этим суждением. Чем оно лучше теории, будто убийства сходят на нет? Ясно, что все убийства, о которых мы слышали, сделались известными, но сколько произошло таких, о которых мы ничего не знаем? Точно так же все гениальные люди, о которых мы когда-либо слышали, добивались успеха в неблагоприятных обстоятельствах, но это отнюдь не повод считать, что не было бесчисленных других, сдавшихся в юности. Более речь не только о гениальности, но также о таланте, который тоже необходим сообществу. Вдобавок мы обсуждаем не просто возможность как-то преуспеть, но возможность преуспеть, не озлобившись на мир и не растратив жизненные силы. По всем этим причинам нельзя слишком уж затруднять дорогу молодежи.

Безусловно, желательно, чтобы старшее поколение уважало и учитывало устремления молодых, но нежелательно, чтобы молодые уважали и чтили устремления старшего поколения. Причина проста: в обоих случаях затрагиваются интересы молодежи, а не интересы старшего поколения. Когда молодые пытаются управлять жизнью пожилых, например, возражая против повторного брака овдовевшего родителя, они могут ошибаться ровно в той же степени, в какой ошибаются старшие в своих попытках регулировать жизнь молодежи. Молодые и старики равно вправе, когда наступит соответствующий возраст, решать самостоятельно – и совершать, если понадобится, собственные ошибки. Молодым людям не годится уступать давлению старших в сколько-нибудь значимых вопросах.

Допустим, к примеру, что некий молодой человек собрался податься в актеры, а родители высказываются против, считая это занятие аморальным либо не заслуживающим уважения. Они могут использовать любые способы давления, могут заявлять, что выгонят сына из семьи, если он не послушается, могут ссылаться на обилие историй о молодых людях, очертя голову кинувшихся в этот водоворот сомнительных удовольствий и скверно кончивших. Быть может, родители правы в том, что сцена не подходит их сыну (не исключено, что у него нет актерского таланта или отсутствует голос). Однако, если это так, он и сам вскоре услышит о своей непригодности от театральной публики, зато у него будет достаточно времени, чтобы подыскать себе иное занятие. Родительские доводы при этом не должны служить поводом для отказа от попытки. Если, несмотря на все их слова, сын не отступается от своего намерения, родители рано или поздно смирятся, причем раньше, чем предполагают все стороны ссоры. С другой стороны, когда мнение профессионалов окажется уничижительным, надо крепко задуматься, ибо к мнению профессионалов новичкам всегда следует относиться с уважением.

Думаю, что в целом, если оставить в стороне точку зрения специалистов, мы уделяем слишком много внимания мнению других, как в больших делах, так и в малых. Нужно, конечно, уважать общественное мнение, насколько это необходимо для того, чтобы не оголодать и не угодить в тюрьму, но в остальном речь может идти лишь о добровольном подчинении общественной тирании, которое, скорее всего, станет преградой к обретению счастья.

Возьмем денежные расходы. Очень многие люди тратят деньги вопреки своим природным склонностям: они тратят деньги просто потому, что, как им кажется, уважение соседей зависит от наличия у них хорошего автомобиля и возможности устраивать сытные званые обеды. На самом деле любой, кто может позволить себе автомобиль, но искренне предпочитает машине путешествия или богатую библиотеку, окажется в итоге более уважаемым членом общества, нежели тот, кто выбирает общепринятый стиль жизни.

Разумеется, нет резона сознательно пренебрегать общественным мнением; ему стоит подчиняться, но до известного предела. А вот подлинное равнодушие к нему есть одновременно сила и источник счастья. В обществе мужчин и женщин, которые не склонны чересчур задумываться об условностях, жить намного интереснее, чем там, где все ведут себя одинаково. Если характер каждой личности развивается индивидуально, сохраняется разнообразие, и полезно и приятно встречать новых людей, поскольку они вовсе не копии тех, с кем мы уже знакомились. Это одно из преимуществ аристократии, ибо в обществе, где статус человека определяется его происхождением, допускается причудливое и прихотливое, скажем так, поведение. В современном мире мы теряем этот источник социальных свобод, поэтому становится насущнее осознание опасности единообразия. Нисколько не утверждаю, что люди преднамеренно должны вести себя эксцентрично; это столь же скучно, как и однообразие. Я лишь хочу сказать, что людям надлежит вести себя естественно, что нужно следовать своим спонтанным побуждениям, пока те не угрожают всерьез общественному благу.

В нашем мире, благодаря скорости перемещений, люди менее зависимы, нежели ранее, от своих ближайших (географически) соседей. Те, у кого есть машина, могут считать соседом любого человека, проживающего в двадцати милях от них. Поэтому у них куда больше возможностей, чем в прежние времена, самим выбирать себе приятелей. В любом относительно плотно населенном районе человеку категорически не повезет, если он не сумеет найти близкую душу в пределах двадцати миль от своего жилья. Необходимость лично знать ближайших соседей в крупных центрах населенности умерла, но до сих пор существует в малых городах и в сельской местности. Она, к слову, сделалась нелепицей ввиду того, что уже исчезла потребность в зависимости от ближайших соседей. Все чаще и чаще люди выбирают себе приятелей по душевному сходству, а не в силу географической близости. Контакты с людьми, чьи вкусы и мнения схожи с твоими собственными, способствуют обретению счастья. Можно ожидать, что социальное взаимодействие будет развиваться в этом направлении и что тем самым одиночество, нынешняя беда стольких «антиобщественных» людей, сократится до почти полного исчезновения. Несомненно, это увеличит количество счастья, а заодно уменьшит то садистское удовольствие, которое сегодня «правильные» люди получают от преследования «неправильных». Впрочем, не уверен, что нас должно заботить сохранение этого удовольствия в неизменном виде.

Страх перед общественным мнением, подобно всем прочим формам страха, оказывает гнетущее воздействие и препятствует росту. Трудно рассчитывать на достижение какого-либо величия, когда такой страх достаточно велик, и невозможно обрести ту свободу духа, какая требуется для подлинного счастья; ведь для счастья важно, чтобы образ жизни определялся затаенными устремлениями, а не случайными вкусами и мнениями тех, кому случилось быть нашими соседями или даже родичами. Страх перед ближайшими соседями сегодня, несомненно, меньше, чем ранее, зато возникла новая разновидность страха – а именно боязнь того, что могут написать в газете. Этот страх не менее губителен, чем слухи в эпоху средневековой охоты на ведьм. Когда газеты делают кого-либо козлом отпущения, хотя жертвой может быть совершенно безобидный человек, результат оказывается поистине чудовищным. К счастью, этой участи большинство людей избегает вследствие своей неприметности, но по мере того как публичность делается все более изощренной, опасность подвергнуться этой новой форме социального преследования неумолимо возрастает. Ситуация слишком серьезна для того, чтобы от нее отмахнуться, и что бы мы ни думали о великом принципе свободы прессы, нужно, полагаю, четко обозначить пределы допустимого – четче, нежели в существующих законах о клевете; следует запретить любые нападки, которые делают жизнь невинных жертв невыносимой, даже если эти жертвы действительно сказали и сотворили нечто такое, что, обнародованное злонамеренно, окружило их дурной славой. А полное исцеление от этого недуга обеспечит только повышение уровня терпимости в нашем обществе. Лучший же способ повысить терпимость заключается в том, чтобы увеличивать число по-настоящему счастливых индивидов, которым будет ни к чему причинять боль ближним.

Часть II

Условия счастья

Глава 10

Возможно ли счастье?

До сих пор мы обсуждали человека несчастного; теперь перед нами встала более приятная задача: обсудить человека счастливого. Беседы с друзьями и книги, сочиненные некоторыми моими друзьями, почти убедили меня в том, что в современном мире счастье едва ли достижимо. Однако мне кажется, что такая точка зрения может быть опровергнута при интроспекции, путешествиях за границу и внимательном выслушивании моего садовника. Несчастья моих литературных друзей я рассмотрел в предыдущих главах; далее же я хочу обозреть счастливые истории и познакомить читателя с теми счастливыми людьми, с которыми мне довелось столкнуться в жизни.

Счастье бывает двух видов, хотя, конечно, между ними имеются промежуточные ступени. Те виды, которые предлагается различать, можно обозначить как счастье простое и затейливое, или как животное и духовное, или как счастье сердца и счастье ума. Какое именно обозначение в итоге мы выберем из этих альтернатив, зависит, конечно, от гипотезы, требующей доказательства. На данный момент у меня нет намерения что-либо доказывать, я лишь описываю положение дел. Быть может, простейший способ охарактеризовать указанное различие двух видов счастья состоит в том, чтобы отметить, что одно из них доступно всем людям без исключения, а второе достижимо лишь для тех, кто умеет читать и писать. Мальчишкой я знавал человека, который буквально лучился счастьем, а занимался он тем, что копал колодцы. Он был высоченного роста и мог похвастаться огромными мышцами; он не умел ни читать, ни писать и впервые услышал о выборах в 1885 году, когда получил право голосовать. Его счастье проистекало не из каких-то интеллектуальных источников, не опиралось на веру в естественное право или в совершенство человеческой породы, не предусматривало ни общественного владения общественными учреждениями, ни окончательного торжества доктрины адвентистов Седьмого дня[61] или любого иного вероучения, необходимого, по мнению интеллектуалов, для наслаждения жизнью. Его вполне устраивали физическая сила, наличие работы и потребность в преодолении сопротивления не столь уж стойких преград, то есть земли и камня. Счастье моего садовника – приблизительно той же разновидности: он ведет непрерывную войну с кроликами, о которой высказывается в духе рассуждений Скотленд-Ярда о большевиках[62] (по его словам, это темные силы, хитроумные и свирепые, и он убежден, что им надлежит противопоставлять хитрость, не уступающую их собственной). Подобно героям Вальгаллы, которые каждый день охотятся на чудесного вепря и убивают его, но наутро он снова жив и здоров[63], мой садовник готов разить врагов без страха, что на следующий день они появятся снова. Хотя ему уже за семьдесят, он трудится день напролет и проезжает на велосипеде шестнадцать миль по холмам, когда едет на работу или с работы; при этом его радость неиссякаема, пусть ее обеспечивают исключительно «зловредные кролики».

Мне наверняка возразят, что эти простые удовольствия не для утонченных людей вроде нас с вами. Какую радость нам принесет война со столь ничтожными существами, как кролики? На мой взгляд, довод крайне спорный. Кролик намного больше бациллы желтой лихорадки[64], однако человек вполне способен испытать подлинное счастье от победы в войне с этой бациллой. Удовольствия, аналогичные тем, которые прельщают моего садовника, доступны, если брать их эмоциональную составляющую, большинству высокообразованных людей. Образование вносит отличие только применительно к деятельности, посредством которой достигаются эти удовольствия. Ведь удовольствия от достижения подразумевают преодоление трудностей, причем таких, с которыми успех не выглядит заранее гарантированным, пусть в конце концов все обычно заканчивается хорошо. Это, пожалуй, главная причина того, почему недооценка собственных способностей может служить источником счастья. Человек, который недооценивает себя, постоянно удивляется своим успехам, тогда как тот, кто склонен себя переоценивать, не менее часто поражается своим неудачам. В первом случае сюрпризы приятны, во втором – неприятны, и потому разумно не слишком себя превозносить, но и не скромничать чересчур при новых начинаниях.

Что касается наиболее образованных слоев общества, самыми счастливыми среди них в наше время являются люди науки. Большинство самых выдающихся из них эмоционально тяготеет к простым удовольствиям и получает от работы удовлетворение столь глубокое, что оно сопоставимо с наслаждением от еды и даже от брака. Художники и литературные деятели считают de rigueur[65] быть несчастными в браке, но люди науки довольно часто радуются старомодному домашнему блаженству. Причина в том, что возвышенная часть их разума целиком поглощена работой и не вторгается в те области, где ей по определению нечего делать. В своей работе они счастливы благодаря тому, что в современном мире наука прогрессивна и могущественна, а ее значимость не ставится под сомнение ни самими учеными, ни прочей публикой. Следовательно, им ни к чему сложные эмоции, ведь и более простые эмоции не встречают сопротивления. Сложность эмоций подобна пене на поверхности реки. Пена возникает у препятствий, которые нарушают плавный ход течения. Пока жизненной энергии ничто не препятствует, не появляется даже ряби, и мощь этой энергии не видна стороннему наблюдателю.

В жизни человека науки реализуются буквально все условия счастья. У него есть занятие, подразумевающее использование его способностей в полной мере, и он добивается результатов, которые видятся важными не только ему, но и широкой публике, пусть та не в состоянии их понять. Здесь ученому везет больше, чем художнику. Когда публика не понимает картину или стихотворение, она приходят к выводу, что это плохая картина или плохое стихотворение. Если же она не понимает теорию относительности, то заключает (справедливо), что ей недостает образованности. Потому Эйнштейна хвалят и уважают, тогда как лучшие художники прозябают в нищете, а сам Эйнштейн счастлив, тогда как художники несчастны. Очень немногие люди способны стать по-настоящему счастливыми, если жизнь состоит из постоянного самоутверждения и борьбы со скептицизмом человеческой массы, – разве что они предпочтут замкнуться в пределах узкого круга посвященных и забыть о неприветливом внешнем мире. У человека науки нет необходимости обзаводиться кружком присных, ибо о нем хорошо думают все, кроме его коллег. Напротив, художник оказывается перед мучительным выбором: либо презирать, либо самому оказаться презираемым. Если он выберет первое, то навлечет на себя иную беду, и все будет определяться тем, достаточно ли у него душевных сил, чтобы равнодушно взирать на мир свысока. Так бывает, впрочем, не всегда и не везде. Порой даже о художниках, даже о молодых, думали хорошо. Папа Юлий II, сурово обращаясь с Микеланджело[66], вовсе не считал, что тот не способен писать картины. А современный миллионер, даже осыпая благодеяниями пожилых художников, утративших творческую искру, отнюдь не думает, что их труд столь же значим, как его собственный. Возможно, эти обстоятельства как-то связаны с тем фактом, что художники в среднем несчастнее людей науки.

Думаю, следует признать, что наиболее развитые молодые люди в западных странах страдают от той разновидности несчастья, которая проистекает из невозможности сполна реализовать в работе свои таланты. Но в странах восточных ситуация иная.

Интеллектуальная молодежь в России на сегодняшний день, вероятно, счастливее, чем где-либо еще в мире. У них есть новый мир, который они продолжают творить, и горячая вера, в соответствии с которой они творят. Старшее поколение ушло (погибло, умерло от голода, очутилось в изгнании или было устранено каким-то другим образом), так что оно не в силах, в отличие от западных стран, принуждать молодежь к выбору между причинением вреда и ничегонеделанием. Искушенному жителю Запада вера русской молодежи может показаться грубой, но, в конце концов, какие тут возможны возражения? Они создают новый мир по своему усмотрению; этот новый мир, когда он будет создан, почти наверняка сделает среднестатистического русского счастливее, чем он был до революции. Быть может, это не тот мир, в котором был бы счастлив искушенный западный интеллектуал, но ведь искушенному западному интеллектуалу не обязательно в нем жить. Поэтому с практической точки зрения вера молодых русских обоснована, и осуждать ее как грубую бессмысленно (такое осуждение обречено оставаться сугубо теоретическим).

В Индии, Китае и Японии внешние обстоятельства политического толка вмешиваются в счастье молодой интеллигенции (intelligentsia), но там нет тех внутренних преград, какие существуют на Западе. Ведется деятельность, которую молодежь считает важной, и, пока эта деятельность успешна, молодежь счастлива. Они чувствуют, что играют немалую роль в национальной жизни, и ставят перед собой цели – труднодостижимые, но все же реализуемые. Цинизм, распространенный среди высокообразованных юношей и девушек на Западе, возникает из сочетания комфорта и бессилия. Последнее внушает ощущение, будто всякие усилия бесполезны, а комфорт снижает болезненную остроту этого ощущения до приемлемого. Повсюду на Востоке университетские студенты вправе ожидать, что их влияние на общественное мнение будет сильнее, чем на современном Западе, но у них гораздо меньше возможностей, нежели на Западе, обеспечить себе надежный доход. Ни бессильные, ни погрязшие в комфорте, они становятся реформаторами или революционерами, а не циниками. Счастье реформатора и революционера зависит от состояния общества, но даже на плахе, пожалуй, такой человек счастливее, нежели суждено привычному к комфорту цинику. Помнится, мою школу навестил молодой китаец, который собирался по возвращении домой организовать аналогичное учреждение в реакционной[67] части Китая. Он честно признался, что ему, скорее всего, отрубят голову, но от него все-таки исходило тихое счастье, и мне оставалось лишь завидовать.