Завоевание счастья

Впрочем, не стану утверждать, что эти возвышенные виды счастья являются единственно возможными. Они в действительности доступны лишь избранному меньшинству, так как требуют наличия способностей и широты кругозора, которые по определению есть далеко не у всех. Не только выдающиеся ученые получают удовольствие от работы, не только ведущие государственные деятели наслаждаются, отстаивая тот или иной шаг. Удовольствие от работы доступно всем, кто в состоянии развить в себе ряд особых навыков – при условии, что эти люди смогут получать удовлетворение от мастерства без всеобщих аплодисментов. Я знавал человека, у которого еще в ранней юности отнялись обе ноги, однако он прожил долгую и безмятежно счастливую жизнь; счастья он добился, написав пятитомное исследование о гнили роз – и в этом вопросе, насколько могу судить, всегда был ведущим специалистом. Увы, мне самому не довелось быть знакомым со многими конхиологами, но от других, более удачливых в этом отношении людей я слышал, что изучение ракушек доставляет удовольствие тем, кто этим занимается. Еще я знавал лучшего наборщика на свете, внимания которого искали все те, кто посвятил себя изобретению художественных приемов; он радовался не столько искреннему уважению персон, внимание которых заслужить непросто, сколько самому своему ремеслу, – к слову, нечто похожее можно наблюдать у хороших танцовщиков, которые наслаждаются своим мастерством в танце. Также я знавал наборщиков, которые были специалистами в воспроизведении математических символов, несторианского письма, клинописи или иной письменности, отнюдь не расхожей и трудной в наборе. Не могу сказать, были эти люди счастливы в личной жизни или нет, но в работе они сполна удовлетворяли свои творческие инстинкты.

Принято говорить, что в наш машинный век уже не обрести ту радость мастера от умелого труда, какая была свойственна прежним столетиям. Я вовсе не уверен, что это правда: да, в настоящее время искусный мастер работает в иных условиях, нежели в пору средневековых гильдий, но по-прежнему является ключевой фигурой, совершенно необходимой в машинной экономике. Например, те, кто изготавливает научные инструменты и станки тонкой настройки; проектировщики; самолетные механики, шоферы и множество других, кто выбрал для себя ремесло, в котором можно совершенствоваться практически бесконечно. Сельскохозяйственный работник и крестьянин в сравнительно примитивных сообществах, по моим наблюдениям, счастливы не так сильно, как шофер или машинист. Верно, что труд крестьянина, возделывающего собственную землю, разнообразен: он пашет, сеет, жнет. Но он полагается на милость природы и остро сознает свою зависимость, тогда как тот, кто работает с современными механизмами, понимает их могущество и ощущает себя хозяином, а не рабом сил природы. Конечно, его работа преимущественно скучна с точки зрения многочисленных простых рабочих у станков, повторяющих механические операции снова и снова с минимумом вариаций, но чем скучнее какая-то деятельность, тем вероятнее передоверить ее машине. Предельной целью машинного производства, до которой нам, безусловно, еще очень далеко, является система, где все неинтересное делается машинами, а людям достается труд, подразумевающий разнообразие и инициативу. В таком мире труд будет менее скучным и депрессивным, чем было до сих пор, отсчитывая с изобретения сельского хозяйства. Когда возникло сельское хозяйство, люди добровольно выбрали связанные с ним монотонность и скуку, чтобы сократить риск голодной смерти. Когда они добывали пищу охотой, труд доставлял радость, о чем можно судить из того факта, что богатые по-прежнему предаются сегодня этому занятию – уже для развлечения. Но с изобретением сельского хозяйства человечество вступило в длительный период страданий, нищеты и безумия, от которых освобождается только теперь благодаря полезной деятельности машин. Сентименталистам вольно рассуждать о возвращении к земле и зрелой мудрости философски настроенных крестьян Харди[68], но единственное желание каждого молодого человека в сельской местности состоит в том, чтобы найти работу в городе, где можно не опасаться ветров и непогоды, где одиночество долгих зимних вечеров скрашивается приятной человеческой атмосферой фабрик и кинотеатров. Товарищество и сотрудничество – важные элементы счастья для обычного человека, и в промышленности их обрести проще, чем в сельском хозяйстве.

Вера в дело выступает источником счастья для немалого числа людей. Я говорю не только о революционерах, социалистах, националистах в угнетаемых странах[69] и тому подобных; нет, я думаю и о многих более скромных начинаниях. Люди, которых я знал и которые верили, что англичане – потерянное десятое колено, были почти поголовно счастливы, а у тех, кто верил, будто англичане – единственные потомки колен Ефрема и Манассии, восторг и вовсе не ведал границ[70]. Не призываю читателя разделить эту веру, поскольку я не могу защищать счастье, проистекающее из каких угодно ложных убеждений. По той же причине не убеждаю читателя, что люди способны прожить на диете исключительно из орехов, пусть, насколько я понимаю, эта вера неизменно стимулирует счастье у ее приверженцев. Но не составит сложности отыскать некое дело или идею более прозаичные; люди, которые искренне интересуются таким делом или идеей, обретают приятное занятие на часы досуга, в укор тем, чья жизнь пуста.

Не столь уж далека от приверженности самым разным делам поглощенность хобби. Один из самых выдающихся среди нынешних математиков делит свое время поровну между математикой и коллекционированием марок. Полагаю, второе приносит ему утешение, когда возникают какие-то затруднения в развитии первого. Проблема с доказательством теории чисел – не единственная, которую можно обдумывать за разглядыванием марок, а сами марки – не единственное, что можно коллекционировать. Представьте, сколь обширное поле открывается воображению, когда задумываешься о старом фарфоре, табакерках, римских монетах, наконечниках стрел и орудиях из кремня! Да, многие из нас слишком «развиты» для этих простых удовольствий. Мы все увлекались ими в детстве, но почему-то решили, что такие занятия недостойны взрослого человека. Это, разумеется, ошибка; любое удовольствие, которое не причиняет вреда другим людям, следует ценить. Лично я коллекционирую реки: я получал удовольствие от того, что спустился по Волге и поднялся по Янцзы, и мне очень жаль, что так и не привелось увидеть воочию Амазонку или Ориноко. Пусть эти эмоции просты, мне за них не стыдно. Или же возьмем страстную радость поклонника бейсбола: он с жадностью раскрывает газету, а радио и вовсе дарит ему острейшие ощущения. Помню, как впервые встретился с одним из ведущих писателей Америки; по его книгам я представлял, что это будет сугубый меланхолик. Но случилось так, что в момент нашей встречи по радио перечисляли исходы бейсбольных матчей. Мой знакомец забыл обо мне, о литературе и обо всех прочих горестях нашей жизни; он восторженно завопил, когда узнал, что его любимцы добились победы. С тех самых пор я читаю его книги, не ощущая тоски и депрессии из-за страданий его персонажей[71].

Правда, причуды и увлечения во многих случаях (если не в большинстве) не приносят истинного счастья; они суть способ ухода от реальности, позволяющий на время забыть о проблеме, слишком трудной для немедленного решения. Фундаментальное же счастье более всего зависит от того, что можно назвать дружеским интересом к людям и вещам.

Дружеский интерес к людям представляет собой форму привязанности, но не ту, которая состоит в притязаниях, жажде обладания и вечных поисках сочувствия. Эта последняя форма очень часто выступает источником несчастья. А счастье приносит стремление изучать людей и находить удовольствие в их персональных качествах, стремление, признающее их интересы и радости, но без желания приобрести власть над встреченными людьми или непременно добиться их восторженного восхищения. Человек, искренне проявляющий подобное отношение к окружающим, станет источником счастья и получит в ответ порцию доброты. Его отношения с другими, легкие или серьезные, утолят его интересы и привязанности; такого человека не уязвит неблагодарность, поскольку он редко страдает от этого ощущения и фактически его не замечает. Те же идиосинкразии, которые способны довести другого до белого каления, будут для него поводом к мягкой усмешке. Он без особых усилий добьется результатов, которые другому не покорятся даже при долгом и упорном труде. Будучи счастливым сам, он окажется приятным компаньоном, и это обстоятельство сделает его еще счастливее. Но все должно быть подлинным; нельзя руководствоваться идеей самопожертвования, вдохновленной чувством долга. Чувство долга полезно в работе, но оскорбительно в личных отношениях. Люди хотят, чтобы их любили, а не терпели смиренно. Любить многих людей спонтанно и без усилий – это, пожалуй, величайший из всех источников личного счастья.

Выше я уже упомянул о дружеском интересе к вещам. Эта фраза может показаться вычурной и надуманной; мне могут возразить, что невозможно испытывать такой интерес к вещам. Тем не менее есть нечто аналогичное дружелюбию в том отношении, которое геолог демонстрирует к скалам или археолог к руинам; такой интерес должен стать частью нашего восприятия индивидов и сообществ. Возможно, кстати, ощущать интерес к вещам враждебный, а не позитивный. Кто-то может собирать факты о местах обитания пауков, потому что ненавидит пауков и хочет жить там, где их мало. Такой интерес не приносит того же удовлетворения, что и интерес геолога к скалам. Но интерес к обезличенным вещам, пусть, быть может, менее значимый для повседневного счастья, нежели дружеское отношение к нашим ближним, тоже крайне важен. Мир огромен, а наши собственные силы ограничены. Если счастье зависит целиком и полностью от личных обстоятельств, трудно не начать требовать от жизни больше того, что она в состоянии дать. А требовать слишком многого – это вернейший путь к тому, чтобы получить даже меньше, чем возможно. Человек, который способен забыть о своих горестях благодаря искреннему интересу, скажем, к решениям Тридентского собора[72] или к происхождению звезд, обнаружит, что, возвращаясь от увлечения в обыденный мир, он обрел уравновешенность и спокойствие, позволяющие справиться с заботами наилучшим образом, а одновременно еще насладился истинным, хоть и кратковременным счастьем.

Секрет счастья таков: пусть ваши интересы будут как можно шире, а ваша реакция на вещи и персон, вам любопытных, будет именно дружеской, а не враждебной.

Этот предварительный обзор возможностей подлежит расширению и уточнению в последующих главах, где также будут предложены способы избежать психологических источников страдания.

Глава 11

Любовь к жизни

В этой главе я намерен рассмотреть наиболее, как мне кажется, универсальное и отличительное качество счастливых людей, а именно любовь к жизни.

Лучший способ понять, что я имею под этим в виду, состоит в том, чтобы проанализировать различные образцы поведения за столом. Для некоторых людей еда откровенно скучна; независимо от того, насколько вкусна пища, они не испытывают к ней ни малейшего интереса. Быть может, им уже доводилось вкушать отличную пищу почти всякий раз, когда они садились за стол. Они и не догадываются, каково это – обходиться без еды, когда голод буквально сводит с ума; они воспринимают еду как нечто обыденное, определяемое модой того общества, в котором они живут. Подобно всему остальному, еда для них утомительна, но досадовать бесполезно, ибо ничто другое не будет менее утомительным. Еще есть ущербные, которые едят из чувства долга: врач сказал им, что нужно питаться, чтобы сохранять силы. Есть эпикурейцы, которые приступают к еде с энтузиазмом, но быстро выясняют, что никакое блюдо не приготовлено настолько хорошо, насколько бы следовало. Есть обжоры, которые жадно набрасываются на еду, поглощают чрезмерное ее количество, толстеют до грани апоплексии и затрудненного дыхания. Наконец, есть те, кого отличают здоровый аппетит и умение радоваться еде, кто ест до насыщения и вовремя останавливается. Эти люди со здравым отношением к еде выказывают столь же разумное отношение и к прочим благам жизни. Счастливыми мне видятся как раз последние из наших едоков.

Если сопоставлять голод с едой, такова же будет любовь к жизни в сравнении с простым существованием. Человек, которому еда скучна, соответствует жертве байронического несчастья. Ущербный, который питается из чувства долга, соответствует аскету, а обжора соответствует сластолюбцу. Эпикуреец – все равно что привередливая персона, отвергающая половину удовольствий жизни за их мнимую неэстетичность. Как ни удивительно, все эти персонажи, за исключением, возможно, обжор, презирают людей со здоровым аппетитом и мнят себя вышестоящими. Они считают, что наслаждаться едой, утоляя голод, вульгарно, и не менее вульгарно наслаждаться жизнью, которая сулит разнообразие любопытных зрелищ и потрясающих впечатлений. С высоты своего разочарования они снисходительно взирают на тех, в ком видят бесхитростных простаков.

Лично я нисколько не разделяю такую точку зрения. Всякое разочарование представляется мне сродни недомоганию, которое, конечно, может возникнуть при определенных обстоятельствах, но которое, тем не менее, подлежит скорейшему излечению и никак не должно считаться высшей формой мудрости. Допустим, кому-то нравится клубника, а кого-то от нее воротит; в чем же второй превосходит первого? Нет никаких абстрактных, безличных доказательств того, что клубника – благо или зло. Для человека, которому нравится вкус этой ягоды, она хороша; для человека, которому этот вкус не нравится, не хороша. Но тот, кому нравится клубника, располагает удовольствием, которого лишен другой; в этом смысле его жизнь радостнее, а сам он лучше приспособлен к миру, в котором выпало жить обоим. Справедливость этого очевидного факта проявляется и в более важных делах. Тот, кто обожает смотреть футбол, ровно в той же степени выше человека, которому футбол претит. Тот, кто любит читать, лучше человека, который отворачивается от книг, ведь возможностей для чтения больше, чем шансов посмотреть футбольный матч. Чем шире круг интересов человека, тем больше у него возможностей для счастья и тем меньше поводов полагаться на милость судьбы, поскольку, утратив одну возможность, он всегда может заняться чем-то еще. Жизнь слишком коротка, чтобы интересоваться всем на свете, но полезно интересоваться настолько многим, насколько получается. Все мы склонны к недугу тоски, как интроверты, которые, оглядывая великолепное полотно мира перед собой, уныло моргают и вперяют взгляд в пустоту внутри себя. Но давайте не будем воображать, будто несчастье интроверта как-либо сопряжено с величием.

Предположим, есть два устройства затейливой конструкции, специально придуманные для превращения свинины во вкуснейшие сосиски. Одно устройство сохраняет прежний энтузиазм и продолжает выдавать на-гора сосиски; а другое говорит: «Зачем мне свинина? Мои собственные труды куда интереснее и замечательнее любой свинины». Это устройство забывает о свинине и принимается исследовать собственный внутренний мир. В отсутствие естественной пищи оно перестает функционировать, а чем тщательнее изучает себя, тем пустее и глупее кажется самому себе. Все хитроумное оборудование, посредством которого производилось восхитительное преображение свинины в сосиски, простаивает, и устройство начинает теряться в догадках относительно своего предназначения. Это второе устройство схоже с человеком, который утратил энтузиазм, тогда как первое напоминает человека, сохраняющего его. Человеческий мозг – загадочная штука, способная комбинировать поступающие в него сведения самым причудливым образом, но без подпитки из внешнего мира мозг бесполезен; в отличие от машин, о которых говорилось выше, он должен самостоятельно обеспечивать себя сырьем, поскольку события превращаются в опыт лишь благодаря интересу, который мы к ним испытываем (если интереса нет, события нам безразличны). Следовательно, человек, чье внимание обращено вовнутрь, не находит ничего интересного, а тот, чье внимание направлено вовне, даже в те редкие мгновения, когда он исследует свою душу, имеет в распоряжении богатейший и любопытнейший ассортимент ингредиентов, которые разделяются и сочетаются в прекрасные и содержательные узоры.

Формы энтузиазма поистине неисчислимы. Можно вспомнить, как Шерлок Холмс поднял шляпу, на которую случайно наткнулся на улице. Бегло ее оглядев, он поведал, что владелец шляпы пустился во все тяжкие под влиянием спиртного, а его жена уже не привязана к мужу, как раньше[73].

Человеку, которому случайные предметы сулят столько открытий, жизнь никогда не покажется скучной. Вы только подумайте: сколько всего можно увидеть во время прогулки по сельской местности! Кого-то интересуют птицы, другой увлечен растительностью, третьего привлекает геология, четвертого – сельское хозяйство, и так далее. Все на свете интересно, если у человека есть интерес, и, при прочих равных условиях, тот, кому что-либо интересно, лучше приспособлен к миру, нежели человек без интереса.

Опять-таки сколь многообразно отношение людей к своим собратьям и ближним! Кто-то в течение долгой поездки на поезде будет полностью игнорировать попутчиков, зато другой внимательно всех изучит, проанализирует характер каждого, мысленно выдвинет обоснованную догадку о жизненных обстоятельствах окружающих его людей и, может быть, даже сумеет узнать сокровенные тайны кого-то из них. Люди отличаются друг от друга в отношении к окружающим настолько же, насколько различаются в своих утверждениях по поводу других. Некоторые считают почти всех вокруг скучными, а иные быстро и легко проникаются дружескими чувствами к собеседникам, если, конечно, не имеется некоей убедительной причины ощущать себя иначе. Возьмем те же путешествия: некоторые объездили много стран и везде селились в лучших гостиницах, но питались ровно той же едой, которую употребляли дома, общались ровно с теми же праздными богачами, с какими обыкновенно пересекались дома, и вели разговоры на те же темы, какие обычно обсуждали у себя дома за обеденным столом. По возвращении они в лучшем случае испытывают облегчение, покончив со скукой дорогостоящих перемещений. А другие, странствуя по свету, видят характерные особенности, заводят знакомства с людьми, типичными для той или иной местности, подмечают все любопытное, будь то с исторической или социальной точки зрения, едят местную еду, перенимают местные обычаи – и возвращаются домой с новым запасом приятных впечатлений, которые помогут скоротать зимние вечера.

Во всем многообразии ситуаций человек, обладающий любовью к жизни, будет иметь преимущество перед тем, у кого ее нет. Даже неприятный опыт способен приносить такому человеку пользу. Мне довелось обонять запах китайской толпы и сицилийской деревни, и я этому рад, однако не стану притворяться, будто сей опыт доставил мне удовольствие в момент его переживания. Авантюристов привлекают кораблекрушения, мятежи, землетрясения, пожары и прочие малоприятные события – при условии, разумеется, что эти события не слишком вредят их здоровью. При землетрясении, например, они восклицают: «Значит, вот на что похоже землетрясение!», и им приятно, их опыт пополняется новым знанием о мире. Будет ошибочным утверждать, что такие люди ничуть не зависят от милостей судьбы: ведь случись им пострадать физически, они, по всей вероятности, утратят энтузиазм, хотя тут возможно, конечно, всякое. Я знавал людей, многие годы страдавших от мучительной болезни, однако сохранявших любовь к жизни едва ли не до последнего дня. Некоторые разновидности физических недугов приглушают энтузиазм, но отнюдь не все. Не знаю, способны ли нынешние биохимики провести различие между этими недугами. Быть может, с дальнейшим развитием биохимии мы получим таблетки, которые обеспечат нам интерес ко всему на свете, но пока мы можем лишь анализировать свои наблюдения, пытаясь понять, почему одни люди интересуются буквально всем, а прочие не проявляют интереса ни к чему.

Иногда энтузиазм носит общий характер, но иногда становится специфическим. Я бы даже сказал: очень специфическим. Поклонники Борроу могут припомнить одного из персонажей романа «Цыган-джентльмен»[74]: он потерял горячо любимую жену и какое-то время думал, что жизнь утратила всякий смысл. Но затем заинтересовался китайскими надписями на чайниках и коробках с чаем, проштудировал франко-китайский словарь, предварительно изучив французский язык, постепенно сумел перевести эти надписи и тем самым обрел новый интерес к жизни, хотя никогда не использовал свое знание китайского для каких-либо иных целей.

Я знавал людей, целиком поглощенных стремлением узнать побольше о гностической ереси[75], а также тех, чьи интересы сводились к сопоставлению рукописей и ранних изданий Гоббса. Практически невозможно угадать заранее, каковы интересы того или иного человека, однако мы знаем, что эти интересы есть практически у всех; и когда такой интерес в человеке пробуждается, жизнь перестает быть скучной и однообразной. Правда, узко специфические интересы кажутся менее удовлетворительными источниками счастья, поскольку они едва ли в состоянии занять все свободное время, и всегда существует опасность того, что рано или поздно человек обретет полное знание по конкретной теме, составляющей его текущее увлечение.

Следует напомнить, что в число наших едоков за обеденным столом мы включили обжор-чревоугодников, которых вовсе не намеревались хвалить. Читатель может подумать, что ревностный человек, объект нашего восхищения, ничем не отличается, по сути, от чревоугодника. Настала пора попытаться провести разделительную черту между этими двумя типажами.

В древности, что общеизвестно, умеренность признавалась одним из главнейших достоинств человека. Под влиянием романтизма и французской революции умеренность отошла в тень, и распространилось восхищение чрезмерными страстями, даже если они были разрушительны и антисоциальны, как у героев Байрона. Что ж, древние, несомненно, были правы. В правильной жизни необходим баланс между различными видами деятельности, ни одна из которых не должна реализовываться так, чтобы прочие стали невозможными. Чревоугодник жертвует всеми остальными удовольствиями ради еды и тем самым сокращает общее количество счастья в своей жизни. Многие другие страсти, помимо чревоугодия, тоже возможно довести до излишества. Императрица Жозефина страдала обжорством применительно к одежде. Поначалу Наполеон оплачивал ее счета от портных, но эти расходы вызывали у него все большее недовольство. Наконец он заявил Жозефине, что той пора научиться умеренности и что впредь он станет оплачивать только те счета, сумма которых будет разумной. С доставкой нового счета от портного Жозефина было впала в отчаяние, но потом придумала хитроумный план. Она обратилась к военному министру с требованием оплатить этот счет из средств, выделенных на ведение боевых действий. Понимая, что она располагает возможностью добиться его увольнения, министр подчинился – и в результате французы потеряли Геную. Во всяком случае, так утверждают некоторые книги, хотя я не готов поручиться за достоверность этой истории. Для наших целей история вполне подходит, будь она реальной или вымышленной, поскольку наглядно показывает, сколь далеко страсть способна завести женщину, когда у той есть возможность потакать себе в этой страсти.

Дипсоманьяки[76] и нимфоманки – еще один очевидный пример той же склонности к излишествам. Здесь все достаточно просто. Наши разнообразные вкусы и желания должны вписываться в общие рамки жизни. Чтобы сделаться источником счастья, они должны соотноситься с нашим здоровьем, с любовью тех, кого мы сами любим, и с уважением общества, в котором мы живем. Отдельным страстям можно потворствовать почти беспредельно, не выходя за обозначенные границы, но далеко не всем.

Скажем, человеку, который любит шахматы, холост и не стеснен в средствах, нет ни малейшей нужды ограничивать себя в увлечении, тогда как тому, кто обременен женой, детьми и финансовыми затруднениями, поневоле придется себя сдерживать. Дипсоманьяк и обжора, даже в отсутствие социальных связей, ведут себя неразумно применительно к себе, поскольку эти страсти вредят здоровью и обрекают на часы страданий после минут удовольствия. Так или иначе, возникает каркас, внутри которого должны существовать отдельные страсти, чтобы не превращаться в источник страданий. К числу исходных условий относятся здоровье, общее владение телесными способностями, доход, достаточный для удовлетворения основных потребностей, и важнейшие социальные обязанности – те же обязанности мужчины по отношению к жене и детям. Человек, который жертвует всем перечисленным ради шахмат, по сути, ничем не лучше дипсоманьяка. Единственная причина, по которой мы не судим его максимально строго, состоит в том, что такой порок встречается очень редко и что лишь люди исключительных способностей могут поддаться интеллектуальному очарованию этой игры.

Греческая формула умеренности практически полностью охватывает названные случаи. Человеку, который любит шахматы в степени, побуждающей день напролет ожидать партии вечером, в общем-то, повезло, но тот, кто забрасывает работу во имя игры в шахматы, чужд добродетели умеренности. Известно, что Толстой в молодые годы, еще до духовного преображения, удостоился военной награды за мужество на поле боя, но когда ему предстояло идти на церемонию награждения, чрезвычайно увлекся шахматной партией и предпочел никуда не ходить. Вряд ли следует ставить это в вину Толстому, ибо не исключено, что ему было все равно, получит он военную награду или нет, однако со стороны менее достойного человека подобный поступок сочли бы глупой причудой.

Для вышеизложенной доктрины имеется ограничение: мы вынуждены признать, что отдельные действия считаются благородными по определению и потому оправданно жертвовать ради них всем. Человек, который отдает жизнь за свою страну, не будет в глазах общественности виноват в том, что его жена и дети остались без гроша в кармане. Тот, кто ставит эксперименты, призванные подтвердить некое великое научное открытие или изобретение, не несет вины за нищету, на которую обрек свою семью, при условии, что его усилия увенчались громким успехом. Впрочем, если ему так и не удалось совершить открытие или что-либо изобрести, несмотря на все старания, общественное мнение осуждает его как безумца, – и это выглядит несправедливым, поскольку никто в этой сфере деятельности не может быть заранее уверен в успехе. На протяжении первого тысячелетия христианства человека, отвергавшего семейную жизнь во имя веры, превозносили, а вот сегодня от него потребуют прежде обеспечить семью всем необходимым.

Думаю, существует некое глубинное психологическое различие между чревоугодником и человеком со здоровым аппетитом. Тот, в ком некое желание перерастает в излишество за счет других, обычно является человеком с какими-то глубоко скрытыми проблемами и стремится убежать от призраков. В случае дипсоманьяков все очевидно: мужчины пьют, чтобы забыться. Не будь в их жизни этих призраков, они наверняка не сочли бы пьянство приятнее трезвости. Как говаривал легендарный китаец: «Я не пить, чтобы пить, я пить, чтобы сухо не быть»[77]. Это свойственно всем чрезмерным и односторонним увлечениям. Ищется не удовольствие от самого объекта, а забвение. Впрочем, присутствует значительная разница в зависимости от того, ищется ли забвение в животной манере или посредством тех качеств, что сами по себе желательны. Друг Борроу, который выучил китайский язык, чтобы забыть об утрате жены, искал забвения в деятельности, лишенной вредных последствий, улучшавшей его интеллект и пополнявшей знания. Против таких способов ухода от действительности возражений быть не может. Совсем по-иному обстоит дело с человеком, который ищет забвение в выпивке, азартных играх или любой другой форме нездорового возбуждения. Конечно, бывают и пограничные случаи. Что мы скажем о человеке, который рискует жизнью в кабине пилота или на горной вершине потому, что жизнь сделалась ему не мила? Если его риск служит какому-либо общественному благу, мы, скорее всего, будем восхищаться, а если нет – поставим его немногим выше игрока и пьяницы.

Подлинная любовь к жизни, а не та ее разновидность, какая представляет собой поиски забвения, является частью естественного облика человеческих существ, если только ее не разрушило стечение неблагоприятных обстоятельств. Малые дети интересуются всем, что они видят и слышат; мир для них полон сюрпризов, и они постоянно вовлечены в обретение знания – отнюдь не схоластического, а того, которое подразумевает близкое знакомство с объектами, привлекающими внимание. Животные, даже став взрослыми, сохраняют это в себе, если они здоровы. Кошка в незнакомом помещении не сядет спокойно, пока не обнюхает все углы, дабы установить, не пахнет ли где мышью. Человек, которого никогда по-настоящему не ограничивали, сохранит естественный интерес к внешнему миру и, пока этот интерес длится, будет находить жизнь приятной – до мгновения, когда кто-либо попытается отнять у него привычную свободу. Утрата любви к жизни в цивилизованном обществе во многом обусловлена ограничениями свободы, важными для нашего образа жизни. Дикарь охотится, когда он голоден, и тем самым повинуется прямому внутреннему побуждению. Человек, который отправляется на работу каждое утро в одно и то же время, подчиняется, в общем-то, аналогичному стимулу, а именно потребности обеспечить себе кров и пропитание, но в его случае стимул действует не прямо, а косвенно, и не в миг, когда ощущается; он действует через абстракции, убеждения и волеизъявления. В то мгновение, когда человек выходит из дома на работу, он не ощущает голода, поскольку только что позавтракал. Он просто знает, что голод вернется, а работа есть способ утолить голод в будущем. Побуждения возникают нерегулярно, зато привычки в цивилизованном обществе должны быть регулярными. Среди дикарей даже коллективные затеи, насколько они возможны, являются спонтанными и импульсивными. Когда племя идет на войну, а тамтамы пробуждают в груди боевой дух, общее возбуждение воодушевляет каждого отдельного человека на необходимую деятельность. Сегодня этого уже недостаточно. Если поезд должен тронуться в заданное время, невозможно воодушевлять носильщиков, машиниста и начальника станции варварской музыкой. Они должны выполнять свою работу просто потому, что ее нужно выполнить; их мотивы косвенны: у них нет стимула к активности, имеется лишь, так сказать, конечная награда за деятельность. Общественной жизни присущ по большей части тот же недостаток. Люди общаются друг с другом не из желания поболтать, но вследствие некоторой конечной выгоды, которую они рассчитывают извлечь из сотрудничества. В любой миг своей жизни цивилизованный человек находится внутри ограничений: если ему случается развеселиться, он не должен петь или танцевать на улице, а если случится загрустить, то он не должен садиться на тротуар и рыдать, мешая движению пешеходов. В юности его свободу ограничивают в школе, а во взрослой жизни – в рабочее время. Все это мешает сохранению жажды жизни, ибо постоянные ограничения порождают усталость и скуку. Тем не менее цивилизованное общество не появится без обилия ограничений на спонтанные побуждения, поскольку такие побуждения ведут разве что к простейшим формам социального взаимодействия и не способны породить те крайне сложные формы, которых требует современная экономическая организация.

Чтобы преодолеть эти препятствия и заново обрести энтузиазм, необходимы здоровье, избыток жизненной силы или, если повезет, работа, интересная сама по себе. Здоровье, насколько свидетельствует статистика, неуклонно улучшалось во всех цивилизованных странах на протяжении последних ста лет, однако жизненную силу замерять сложнее, и я сомневаюсь, что физическая сила здорового человека так же велика, как была когда-то. Проблема здесь в значительной степени социальная, а таковые я обещал не рассматривать в данной книге. Но для нее характерны также личностное и психическое измерения, наподобие тех, что обсуждались выше, в связи с усталостью. Некоторые люди сохраняют энтузиазм вопреки ущербности цивилизованной жизни, а многие поступали бы так же, освободись они от внутренних психологических конфликтов, на которые расходуется немалая толика жизненных сил. Энтузиазм требует большей затраты сил, чем просто для работы, а это, в свою очередь, означает бесперебойную деятельность психологической машины. О способах обеспечить бесперебойность я скажу больше в следующих главах.

У женщин – в наше время меньше, чем ранее, но все равно в существенном объеме – любовь к жизни изрядно ослабела под влиянием ошибочно понятой концепции добродетели. Считается, что женщинам не следует проявлять явный интерес к мужчинам или выказывать избыток живости на публике. Обучаясь не интересоваться мужчинами, они теряют интерес ко всему вообще – в лучшем случае ко всему, кроме подобающего поведения. Воспитывая в женщинах бездействие и уклонение от жизни, мы воспитываем в них качества, несовместимые с любовью к жизни, и поощряем погружение в себя, которое весьма характерно для добропорядочных женщин, особенно необразованных. Они лишены того интереса к спорту, который разделяют типичные мужчины; они не интересуются политикой, сторонятся мужчин, а к женщинам относятся с завуалированной враждебностью – в твердом убеждении, что все прочие женщины менее добропорядочны, нежели они сами. Они похваляются тем, что берегут себя для себя; то есть отсутствие интереса к ближним видится им добродетелью. Конечно, винить за это следует не их; они всего-навсего усвоили этические учения, которые определяли роль женщин в обществе на протяжении тысячелетий. Перед нами заслуживающие сострадания жертвы системы репрессий, чью порочность они не в состоянии осознать. Таким женщинам все неблагородное видится благом, а все благородное – злом. В собственном круге общения они делают все возможное, чтобы убить радость; в политике они поддерживают репрессивное законодательство. К счастью, этот тип женщин ныне встречается реже, но до сих пор преобладает, если сравнивать с представительницами эмансипированных кругов. Рекомендую всякому, кто усомнится в моем выводе, обойти ряд домов в поисках жилья и присмотреться к хозяйкам, с которыми ему выпадет беседовать. Вы обнаружите, что эти дамы живут во власти теории женского превосходства, которая опирается в том числе на истребление всякой радости, а потому их разум и душа, образно выражаясь, затуманены. Между мужским и женским совершенством, если толковать их правильно, нет ни малейшей разницы – пусть традиция пытается уверить нас в обратном. Для женщин, как и для мужчин, любовь к жизни олицетворяет секрет счастья и благополучия.

Глава 12

Любовь

Одна из главных причин отсутствия любви к жизни – ощущение того, что тебя не любят; а вот осознание того, что ты любим, стимулирует ее пуще всего прочего. Ощущение того, что тебя не любят, может возникать по самым разным поводам. Так, человек может считать себя недостойным любви; быть может, в детстве на его долю выпадало меньше любви, чем доставалось другим детям; или он и вправду может быть таким человеком, которого никто не любит. Но в последнем случае причина, вероятно, кроется в отсутствии уверенности в себе, а эта неуверенность объясняется каким-то давним несчастьем. Человек, чувствующий себя нелюбимым, в результате начинает вести себя соответственно. Он может изо всех сил стараться завоевать любовь окружающих – не исключено, что через немыслимо (на сторонний взгляд) благородные поступки. Впрочем, здесь его, скорее всего, ожидает провал, поскольку мотивы этого благородства легко угадываются, а человеческая природа такова, что любви чаще всего удостаиваются те, кто как будто менее остальных ее требует. Посему человек, норовящий добиться любви своими доброжелательными действиями, обычно разочаровывается и обвиняет всех вокруг в неблагодарности. Ему не приходит в голову, что любовь, которую он пытается таким образом купить, ценится гораздо выше, чем материальные выгоды, им сулимые, но все-таки подспудно он что-то такое чувствует. Другой, осознав себя нелюбимым, принимается мстить миру – либо развязывает войну, либо устраивает революцию, либо сочиняет язвительные пасквили, как декан Свифт[78]. Эта героическая, можно сказать, реакция на несчастье подразумевает силу характера, достаточную для того, чтобы человек обратился против окружающего мира как такового. Мало кто способен достичь этаких высот; подавляющее большинство мужчин и женщин, ощущая себя нелюбимыми, погружается в робкое отчаяние, развеиваемое лишь иногда всплесками зависти и злобы. Как правило, жизнь таких людей становится чрезвычайно эгоцентричной, а отсутствие любви дарит им ощущение уязвимости. Стараясь защитить себя, они инстинктивно подчиняют жизнь своим привычкам. Ведь те, кто превращается в рабов рутины, обычно движимы страхом перед равнодушным внешним миром и думают, что вряд ли столкнутся с угрозой, исходящей от этого мира, если будут ходить проторенными тропами, какими ходили издавна.

Зато люди, не усматривающие в жизни угрозу, намного счастливее тех, кто ощущает свою уязвимость, – во всяком случае, до тех пор, пока уверенность в своих силах не приводит к какой-либо катастрофе. В огромном большинстве случаев (но не во всех без исключения) ощущение уверенности помогает человеку избегать опасностей, с которыми сталкиваются прочие. Преодолевая пропасть по узкой доске, первым упадет, пожалуй, тот, кто испытывает страх, а не тот, кому не страшно. То же самое относится к обыденной жизни. Человека бесстрашного, конечно, тоже могут подстерегать внезапные неприятности, однако велика вероятность того, что он выйдет невредимым из множества трудных ситуаций, которые заставят страдать человека робкого. Эта полезная уверенность в себе проявляется в бесчисленных формах. Например, кто-то обожает лазать по горам, другой скитается в морях, третий покоряет небо. Однако общая уверенность в себе применительно к жизни проистекает в первую очередь из привычки получать ровно столько правильной любви, сколько необходимо. Именно об этой умственной привычке, трактуемой как источник любви к жизни, я намереваюсь поведать в настоящей главе.

Любовь воспринимаемая, а не отдаваемая, порождает это ощущение уверенности, но следует отметить, что главным источником последней выступает все-таки любовь взаимная. Строго говоря, не только любовь, но и восхищение провоцирует подобный эффект. Лица, чье ремесло заключается в умении восхищать публику, будь то актеры, проповедники, ораторы и политики, постепенно начинают все больше зависеть, образно выражаясь, от аплодисментов. Когда они получают достойное своих заслуг общественное признание, их жизнь наполняется счастьем; когда этого не происходит, они впадают в недовольство и эгоизм. Общая добрая воля немалого числа зрителей и слушателей является для них тем же самым стимулом, каким для других оказывается «сконцентрированная» любовь немногих.

Ребенок, которого любят родители, воспринимает их любовь как непреложный закон природы. Он не задумывается на сей счет, хотя эта любовь крайне важна для его счастья. Он размышляет о мире вокруг, о приключениях, которые ему уже выпали, и о более захватывающих приключениях, которые ожидают его по мере взросления. Но за всеми этими внешними интересами прячется ощущение того, что родительская любовь оберегает его от неприятностей. А вот ребенок, по какой-либо причине лишенный родительской любви, вырастет, скорее всего, боязливым и скучным, преисполненным страхов и жалости к себе, неспособным весело и бодро исследовать окружающий мир. Такой ребенок может уже в поразительно раннем возрасте предаваться мыслям о жизни, смерти и человеческой судьбе. Он становится интровертом, поначалу впадает в меланхолию, а в конечном счете обретает мнимое утешение в той или иной философской системе или религии.

Но мир представляет собой чрезвычайно хаотичное образование, где обилие приятного и неприятного проявляется в случайной последовательности. Стремление же сформулировать некий свод правил для упорядочивания мира есть, по сути, признак страха, своего рода агорафобия, то есть боязнь открытого пространства. В четырех стенах библиотеки робкий ученик чувствует себя в безопасности. Если ему удастся убедить себя в том, что вселенная в равной степени уютна, он будет ощущать почти аналогичную уверенность и выходя наружу. Такой человек, получая больше любви, станет меньше бояться реального мира, и ему не придется воображать некое идеальное мироздание, где уместны те или иные воззрения.

Но далеко не всякая любовь способствует развитию и поощряет предприимчивость. Сама воспринимаемая любовь должна быть здоровой, крепкой, а не боязливой, требовать совершенства, а не просто внушать уверенность (хотя, конечно, последнее обстоятельство действительно немаловажно). Робкая мать или няня, постоянно предостерегая детей относительно потенциальных угроз, внушает им мысль, что любая собака непременно кусается, а любая корова бодлива; эта опека делает детей трусливыми и заставляет их думать, что безопасно лишь рядом с матерью или в непосредственной близости от няни. Для чрезмерно властной матери такая трусость ребенка может оказаться вполне приемлемой: ведь она желает его зависимости от себя, а не учит его справляться с проблемами окружающего мира. В этом случае ребенку, пожалуй, будет даже хуже в итоге, чем если бы его вообще не любили. Привычки ума, сформировавшиеся в первые годы жизни, сохранятся, вероятно, до конца дней. Многие люди, влюбляясь, ищут себе уютное убежище от мира, такое, где ими наверняка будут восхищаться, когда они не вызывают восхищения, и восхвалять, когда они недостойны похвалы. Многим дом служит спасением от жестокой правды, от осознания того, что их собственные страхи побуждают искать общества тех, кто сумеет развеять их тревоги и опасения. От своих жен такие мужчины ждут того же, что получали от неразумных матерей, но почему-то удивляются, обнаруживая, что жены относятся к ним как к детям, которые так и не повзрослели.

Выявить наилучшую разновидность любви непросто, ибо очевидно, что во всякой любви налицо толика защиты и покровительства. Мы вовсе не безразличны к страданиям и обидам людей, которых любим. Но, думаю, предвосхищение бед, в отличие от деятельного сострадания, когда бедствие действительно случается, должно играть в любви как можно меньшую роль. Страх за других лишь на йоту лучше страха за себя. Более того, очень часто он маскирует собой собственнические чувства. Люди надеются, что попечение о страхах обеспечит им более полную зависимость от кого-то. Перед нами, разумеется, одна из причин того, почему мужчинам нравятся робкие женщины: покровительствуя им, мужчины как бы устанавливают над ними свою власть. Доля внимания, которую способен привлечь тот или иной человек без ущерба для себя, зависит от его характера: упорный и предприимчивый в состоянии вынести многое, а от боязливого чудес стойкости ожидать не приходится.

Воспринимаемая любовь вообще-то двояка. До сих пор мы рассуждали о ней в связи с уверенностью и безопасностью, но во взрослой жизни она призвана служить еще более важной биологической цели, а именно – родительству. Неспособность вызывать сексуальное влечение – существенный недостаток для любого мужчины и любой женщины, поскольку тем самым они лишаются величайших радостей из тех, которые предлагает нам жизнь. Почти наверняка это обстоятельство рано или поздно покончит с любовью к жизни и обернется замыканием в себе.

Впрочем, достаточно часто некие ранние несчастья в детстве формируют те черты характера, которые препятствуют обретению любви во взрослом возрасте. Быть может, это замечание более справедливо в отношении мужчин, а не женщин, поскольку женщины в целом склонны любить мужчин за характер, а вот мужчины склонны любить женщин за облик. Тут следует отметить, что мужчины оказываются ниже женщин, ибо качества, прельщающие мужчин в женщинах, как таковые менее желательны в сравнении с качествами, прельщающими женщин в мужчинах. Но я, признаться, не уверен, что приобрести хороший характер проще, чем внешнюю красоту; так или иначе, женщины гораздо лучше осознают, какие действия им необходимо предпринять для обретения красоты, и гораздо охотнее их выполняют, нежели это делают мужчины для закалки своего характера.

До сих пор мы говорили о любви, направленной на человека. Далее я намерен обсудить любовь, которую сам человек направляет вовне. Она тоже двояка, и первая ее форма выступает, пожалуй, важнейшим воплощением жажды жизни, тогда как вторая представляет собой выражение страха. Первая видится мне вполне достойной восхищения, зато вторая сулит в лучшем случае утешение. Плывя погожим днем на корабле вдоль побережья, мы восторгаемся видами и испытываем удовольствие. Это удовольствие возникает целиком и полностью из контакта с внешним миром и не имеет ничего общего с насущными внутренними потребностями. С другой стороны, если корабль терпит крушение и до берега предстоит плыть, побережье приобретает новое значение: оно олицетворяет спасение, его красота или невзрачность уже совершенно не важны. Лучшая разновидность любви соответствует чувствам человека, чей корабль уверенно скользит по волнам, а худшая – чувствам человека, плывущего к берегу на обломке. В первом варианте любовь возможна, только пока человек чувствует себя в безопасности или, во всяком случае, не осознает грозящие ему опасности; во втором варианте, наоборот, любовь проистекает из ощущения уязвимости. Чувство, порожденное уязвимостью, куда субъективнее и эгоистичнее, чем его противоположность, поскольку того, кого любят, ценят за оказанные услуги, а не за внутренние качества. Однако я вовсе не утверждаю, будто такого рода любовь необходимо вычеркнуть из жизни. Фактически едва ли не всякая настоящая любовь сочетает в себе обе разновидности; пусть она не в состоянии справиться с ощущением уязвимости, но любовь снова пробуждает в человеке интерес к жизни, прежде подавленный страхами, реальными и мнимыми. При этом, признавая ценность любви для жизни, мы должны сознавать, что «эгоистичная» ее разновидность хуже другой, так как она опирается на страх, а страх есть зло (а еще она слишком уж ориентирована на себя). В лучшей разновидности любви человек мечтает о новом счастье, а не об избавлении от былых несчастий.

Лучшая форма любви взаимно живительна; каждый из партнеров принимает любовь с радостью и отдает без принуждения, а мир вокруг становится интереснее вследствие этого взаимного счастья. Но есть и другая форма, тоже довольно распространенная, когда человек как бы высасывает жизненные силы своего партнера, когда один получает, но почти ничего не отдает взамен. Такая форма любви встречается у отдельных жизнелюбивых личностей. Они вытягивают жизненную силу из череды жертв, процветают и вызывают интерес, но те, на ком они пируют, постепенно тускнеют, бледнеют и скучнеют. Такие люди используют других в качестве инструментов достижения собственных целей, однако себя как инструмент не воспринимают. По сути, им безразличны те, кого они, как им кажется, в данный момент любят; их интересуют лишь стимулы собственной деятельности, причем скорее обезличенные. Очевидно, что такое отношение обусловлено какими-то дефектами натуры, но не так-то просто диагностировать эти дефекты и от них избавиться. Нередко такое отношение соседствует с непомерными амбициями и коренится, надо признать, в искаженном, сугубо одностороннем взгляде на составляющие человеческого счастья.

Любовь как взаимный животворящий интерес двух людей, не только как средство создания блага для каждого, а скорее как сочетание общего блага, является одним из важнейших элементов подлинного счастья, и тот, чье эго прочно заперто в стальной оболочке, не допускающей внешних контактов, лишает себя шансов на величайшую радость в жизни, пускай у него может быть сколь угодно успешная карьера. Честолюбие, исключающее любовь из рассмотрения, оказывается, как правило, следствием раздражения на человеческий род – вызванного каким-то несчастьем в молодости, несправедливостями позднейшей жизни или теми причинами, что ведут обычно к мании преследования. Чрезмерно раздутое эго – словно тюрьма, из которой нужно бежать, если хочется в полной мере наслаждаться жизнью. Способность к настоящей любви отличает человека, сбежавшего из этой тюрьмы эго. Принимать любовь мало; то, что получаешь, должно высвобождать чувство, направленное вовне, и только там, где налицо обе разновидности, реализумые равноправно, любовь достигает невиданных высот.

Препятствия для расцвета взаимной любви, психологические и социальные, воплощают страшное зло, от которого мир страдал всегда и продолжает страдать сегодня. Люди не спешат восхищаться, опасаясь ошибиться в предмете восхищения; они не спешат проявлять любовь из опасения обречь себя на муки – либо по прихоти того, кому они дарят любовь, либо по воле жестокого мира. Осмотрительность превозносят как во имя нравственности, так и во имя житейской мудрости, а в результате благородство и авантюрность в любви не поощряются. Логично, что все перечисленное порождает робость и гнев на человечество, ибо многие люди упускают на протяжении своей жизни возможности удовлетворить поистине фундаментальные потребности, а последние для каждого девятого на свете олицетворяют собой обязательное условие счастливого и деятельного познания мира. Не следует думать, будто те, кого принято именовать аморальными типами, превосходят в этом отношении прочих. В сексуальных отношениях очень часто нет и капельки подлинной любви; нередко присутствует даже некая «исконная» вражда. Каждый из партнеров не желает делиться, каждый блюдет свое вековечное одиночество, каждый остается цельным, а потому не оплодотворяется. В этом опыте отсутствует фундаментальная ценность. Не собираюсь утверждать, будто сексуальных отношений нужно избегать, поскольку подобные усилия наверняка войдут в противоречие со случаями, когда и вправду возникает значимая, подлинная любовь. Зато утверждаю: сексуальные отношения единственно ценны, когда в них нет скрытности, когда личности партнеров как бы сливаются в новую коллективную личность. Среди всех форм осторожности осторожность в любви можно признать наиболее фатальной и губительной для настоящего счастья.

Глава 13

Семья

Из всех институций, унаследованных нами от прошлого, ни одна не сравнится по степени дезорганизации и уничижения с семьей. Любовь родителей к детям и детей к родителям способна стать одним из главных источников счастья, но сегодня она является, увы, в девяти случаях их десяти источником несчастья для обеих сторон, а в девяноста девяти случаях из ста – источником несчастья как минимум для одной стороны. Так или иначе, семья ныне лишена возможности приносить то глубочайшее удовлетворение, которое заложено в этой идее, и здесь кроется одна из важнейших причин общественного недовольства, характерного для нашей эпохи. Взрослый, желающий счастливых отношений с детьми или стремящийся обеспечить им счастливую жизнь, должен крепко задуматься на сей счет, а затем, все обдумав, действовать предельно осмотрительно и мудро. Тема семьи слишком обширна, чтобы рассматривать ее в данной книге целиком, поэтому мы затронем ее лишь в связи с нашим основным предметом – с обретением счастья. Причем даже в этой связи мы будем обсуждать семью лишь постольку, поскольку приумножение счастья находится во власти всякого отдельно взятого индивида в рамках социальной структуры.

Это, разумеется, крайне важное ограничение, ведь семейные неурядицы в наши дни могут объясняться различными причинами – от психологических и экономических до социальных, образовательных и политических. Если рассматривать зажиточные слои общества, выделяются две основные причины, по которым материнство для женщин сегодня кажется ношей более тяжкой, чем было когда-либо ранее. Это, во‑первых, возможность карьеры для одиноких женщин, а во‑вторых, упадок домашнего хозяйства. В прежние времена женщин привлекал в браке шанс избежать невыносимых условий существования в качестве старой девы. Тем, напомню, приходилось жить в родительском доме и пребывать в экономической зависимости – сначала от отца, а затем от кого-то из братьев, не слишком-то довольных такой обузой. Ей было нечем заняться, чтобы скоротать дни, и старую деву лишали свободы наслаждаться жизнью за пределами семейного дома. Она не могла и не стремилась вступать в сексуальные приключения, которые искренне, всем сердцем, воспринимала как какую-то мерзость: ведь секс допустим только в браке. Если, несмотря на все меры предосторожности, она теряла честь вследствие уловок какого-нибудь ловкого шалопая, то попадала в крайне плачевное положение. Об этом достаточно точно рассказывается в «Векфильдском священнике»:

И что осталось ей: в тоске,Скрывая боль стыда от света,Уйти на свет иной, где страх и темнота,Чтоб он, неверный, век страдал на свете этом[79].

Современные старые девы не считают уход из жизни необходимым в подобных обстоятельствах. При наличии хорошего образования такая женщина без труда обеспечит себе комфортное существование, а потому уже не зависит от родительского одобрения и произвола. Утратив экономическую власть над своими дочерьми, родители стали в меньшей степени выказывать и моральное неодобрение (ведь нет резона ругать того, кто не живет с тобой под одной крышей; что толку бранить кого-то в его отсутствие?). А потому незамужняя молодая женщина профессионального сословия в настоящее время в состоянии – при условии, что она занимает место не ниже среднего по шкалам интеллекта и привлекательности – наслаждаться вполне приемлемой жизнью до тех пор, пока в ней не возобладает желание обзавестись детьми. Но если это желание возобладает, ей приходится идти замуж и почти наверняка отказываться от работы. Она лишается немалой толики привычного комфорта, поскольку доход ее мужа, скорее всего, равен ее прежнему самостоятельному заработку и предназначается для семьи, а не для одинокой женщины. После того, как былая свобода утрачена, женщина обнаруживает, что вынуждена ежедневно выкраивать гроши на необходимые расходы. По всем перечисленным причинам такие женщины не осмеливаются на материнство.

А женщина, которая все же отважилась на этот решительный шаг, сталкивается, в отличие от представительниц многих предыдущих поколений, с новой и коварной проблемой, а именно со скудостью и скверным качеством домашнего хозяйства. Вследствие этого она становится привязанной к своему дому, должна взвалить на свои плечи тысячу тривиальных задач, категорически недостойных ее способностей и уровня образования; а если не собирается трудиться по дому сама, то испортить свой характер, браня ленивых служанок, отлынивающих от обязанностей. Что касается физической заботы о детях, женщина, если она удосужилась собрать полезные сведения на сей счет, выясняет, что практически невозможно препоручить детей нянькам, не поставив под угрозу их здоровье, и даже передоверить нянькам соблюдение элементарных мер в отношении чистоты и гигиены, ну разве что посчастливится взять няньку с дорогостоящим обучением в каком-либо заведении. Под тяжким грузом мириад мелочей ей действительно повезет, если она не сразу растеряет свое былое обаяние и три четверти интеллекта. Слишком часто, увы, просто выполняя необходимые обременительные обязанности, такие женщины начинают утомлять собственных мужей и изводить собственных детей. Когда наступает вечер и муж возвращается с работы, женщина, болтающая о своих бытовых неприятностях, воспринимается как зануда, а та, что хранит молчание, – как рассеянная особа. Применительно к детям жертва, которую она принесла ради того, чтобы ими обзавестись, настолько ей памятна, что она в подавляющем большинстве принимается выдвигать завышенные требования, а привычка постоянно заботиться о тысяче мелочей одновременно делает ее суетливой и сужает кругозор. Такова величайшая несправедливость, с которой она вынуждена мириться: исполняя семейные обязанности, она теряет любовь близких, а вот если бы забросила дом и продолжала весело порхать по жизни, ее, возможно, любили бы больше[80].

Эти проблемы в основном экономического свойства, как и прочие, почти столь же серьезные. Я имею в виду трудности с жильем, обусловленные сосредоточением населения в крупных городах. В Средние века города мало чем отличались от нынешней сельской местности. Дети до сих пор распевают такой стишок:

На шпиле Павла дерево есть,Яблок на нем не перечесть.Мальчишки бегают вокруг,Сбивают яблоки сам-друг,А там вдоль изгородей бегут,И Лондонский мост уж тут как тут.

Шпиль собора Святого Павла сгинул[81], и, не скажу, правда, когда точно, живые изгороди между собором и Лондонским мостом тоже исчезли. Минули столетия с той поры, как лондонские мальчишки развлекались подобным образом, но еще сравнительно недавно значительная часть населения страны проживала в сельской местности. Города были не слишком крупными, до окраин – рукой подать, и совсем не редко сразу за городскими домами начинались огороды. А сегодня в Англии наблюдается решительное преобладание городского населения над сельским. В Америке это преобладание пока не так заметно, однако быстро возрастает. Города вроде Лондона и Нью-Йорка сделались настолько велики, что требуется немало времени, чтобы из них выбраться. Те, кто живет в городах, обычно довольствуются квартирой, без клочка плодородной земли во владении, и людям скромного достатка в этих квартирах приходится уживаться в абсолютном минимуме пространства. При наличии маленьких детей жизнь в квартире затруднительна. Детям негде играть, а родителям негде укрыться от детских воплей. Следовательно, профессиональное сословие все чаще стремится перебраться в пригород. Это, несомненно, полезно для детей, но такой переезд изрядно осложняет жизнь взрослых и существенно уменьшает роль мужчины в семье.

Впрочем, я не намерен обсуждать столь важные экономические проблемы, поскольку они лежат вне того фокуса, который нас интересует, а именно: что делать индивиду здесь и сейчас, чтобы обрести счастье. Мы приближаемся к этому фокусу, переходя к психологическим затруднениям нашей эпохи во взаимоотношениях родителей и детей. Указанные затруднения частично воплощают собой проблемы, поднятые демократией. Прежде были хозяева и рабы: хозяева определяли, что нужно сделать, и в целом пеклись о рабах, ибо рабы в известной степени присматривали за их счастьем. Рабы, возможно, ненавидели своих хозяев, хотя эта ненависть была вовсе не такой повсеместной, как уверяет демократическая теория. Но даже если они и вправду ненавидели хозяев, последние об этом не подозревали – и потому пребывали в безмятежном счастье. С распространением демократической теории все изменилось: прежние смиренные рабы перестали подчиняться, а хозяева, не сомневавшиеся ранее в своих правах, начали сомневаться и робеть. Возникли трения, чреватые несчастьем для обеих сторон. Я вовсе не пытаюсь умалить значение демократии, так как описанные проблемы неизбежны, по сути, при любой социальной трансформации. Но бессмысленно отмахиваться от того факта, что при таком переходе мир становится некомфортным для проживания.

Изменения в отношениях между родителями и детьми представляют собой частный пример всеобщего распространения демократии. Родители больше не уверены в своих правах относительно детей, а дети больше не считают себя обязанными уважать и почитать родителей. Добродетель послушания, прежде внушавшаяся безоговорочно, вышла из моды – и это правильно. Психоанализ вселил в образованных родителей страх перед неосознанным причинением вреда детям. Целуя ребенка, можно зародить в нем эдипов комплекс; а если не целовать – спровоцировать приступ ревности. Приказывая ребенку сделать то-то и то-то, можно породить ощущение греховности; если ничего не требовать, дети могут приобрести привычки, нежелательные с точки зрения родителей. Если ребенок сосет большой палец, родители воображают всякие ужасы, но совершенно не знают, что делать, чтобы заставить ребенка забыть о пальце. Родительство, ранее триумфальное отправление власти, стало робким, тревожным и преисполнилось сомнений и угрызений совести. Прежние простые радости исчезли, в тот самый миг, когда, благодаря новой свободе одиноких женщин, мать вынуждена жертвовать намного большим, чем прежде, ради материнства. В этих обстоятельствах сознательные матери не требуют многого от своих детей, а несознательные матери требуют слишком многого. Сознательные матери сдерживают свою естественную любовь и робеют; несознательные ищут в детях компенсацию за радости, от которых пришлось отказаться. В первом случае ребенок остается без родительской любви, во втором – попадает под чрезмерную опеку. Ни в том ни в другом случае нельзя обрести то «врожденное» счастье, которое заложено в идею семьи.

Стоит ли удивляться, с учетом сказанного, тому, что рождаемость снижается? Падение рождаемости по стране в целом достигло показателя, из которого следует, что численность населения вскоре начнет сокращаться, а среди обеспеченных эта точка и вовсе давно пройдена, причем не в одной стране, а практически во всех наиболее цивилизованных странах мира. Имеется не так много доступных статистических данных по рождаемости среди обеспеченных, но два факта можно извлечь из упомянутой выше книги Джин Эйлин. Судя по всему, в Стокгольме с 1919 по 1922 год плодовитость женщин профессионального сословия составила всего треть от общей плодовитости населения, а среди четырех тысяч выпускников колледжа Уэллсли, США, в период с 1896 по 1913 год количество новорожденных детей не превысило трех тысяч человек, тогда как для предотвращения фактического вымирания населения требовалось восемь тысяч, причем ни один из них не должен был умереть во младенчестве.

Не приходится сомневаться в том, что цивилизация, созданная белой расой, характеризуется следующим: при сохранении нынешних пропорций развития мужчины и женщины, к ней приобщившиеся, становятся бесплодными. Наиболее цивилизованные суть самые бесплодные, а наименее цивилизованные суть самые плодовитые, и пропасть между ними непрерывно расширяется. В настоящее время мы наблюдаем вымирание наиболее умных слоев западного общества. Уже очень скоро западные народы в целом сократятся в численности, разве что их состав не начнет пополняться за счет иммиграции из менее цивилизованных областей мира. Однако, приобщившись к образу мыслей своей новой родины, иммигранты тоже станут сравнительно бесплодными. Ясно, что цивилизация с такой особенностью нестабильна; если мы не сумеем обратить вспять сегодняшний ход событий, ей суждено рано или поздно уступить место какой-то другой цивилизации, в которой стремление к родительству сохранило достаточно сил, чтобы не допустить сокращения населения.

Официальные моралисты в каждой западной стране пытаются справиться с этой проблемой посредством дидактических наставлений и сентиментальности. С одной стороны, они говорят, что долг всех семейных пар – рожать столько детей, сколько позволит Господь, невзирая на все осложнения для детского здоровья и счастья. С другой стороны, нынешние кумиры толпы (мужчины) восхваляют священные радости материнства и уверяют нас, что большая семья с избытком больных и терзаемых нищетой детей выступает залогом счастья. Государство вмешивается в эти речи, утверждая, что ему необходимо пополнение рядов пушечного мяса, ибо как иначе обеспечить бесперебойную работу всех хитроумных современных орудий уничтожения? Как ни странно, отдельный родитель, даже принимая эти доводы применительно к другим, целиком и полностью их игнорирует в применении к себе. Психология от богословов и патриотов порочна. Теологи преуспевают до той поры, пока люди искренне верят в рассуждения об адском пламени, но сегодня только малая часть населения воспринимает эту угрозу всерьез. Что касается государства, его доводы откровенно и избыточно жестоки. Люди могут соглашаться с тем, что кто-то другой должен обеспечивать поставки пушечного мяса, но их ничуть не прельщает необходимость жертвовать собственными детьми для этих целей. Посему государство способно лишь и далее удерживать бедноту в невежестве; эти усилия, как свидетельствует статистика, обречены на провал повсюду – кроме разве что самых отсталых западных стран. Очень немногие мужчины и женщины станут заводить детей из чувства долга перед обществом, даже если будет твердо постановлено, что такая общественная обязанность существует. Мужчины и женщины заводят детей либо в надежде, что они добавят им счастья, либо потому, что не знают, как предотвратить беременность. Вторая причина по сей день остается немаловажной, однако неведение в данном отношении неуклонно сокращается. Ни государство, ни церковь не в состоянии помешать этому процессу. Значит, если белая раса хочет выжить, нужно, чтобы родительство вновь начало приносить счастье родителям.

Если присмотреться к человеческой природе в отрыве от текущих обстоятельств, станет очевидным тот факт, что родительство вполне способно психологически обеспечить самое большое и длительное счастье среди всех, предлагаемых жизнью. Несомненно, это более справедливо для женщин, чем для мужчин, но также верно и для мужчин, более, нежели принято сейчас думать. Так, во всяком случае, утверждалось почти во всех книгах, написанных до настоящего времени. Гекубу дети заботят больше, чем Приам; Макдуф сильнее тревожится о своих детях, чем о жене[82]. В Ветхом Завете мужчины и женщины отчаянно стремятся оставить потомство; в Китае и Японии подобное мировосприятие сохранилось до наших дней. Конечно, приходится слышать, что это объясняется почитанием предков. Но мне думается, что дело здесь совсем в другом, а именно в том, что культ предков представляет собой отражение интереса, который люди питают к продолжению своего рода. Если вспомнить о женщинах из профессионального сословия, о которых говорилось выше, становится ясно, что желание иметь детей должно быть крайне сильным, иначе ни одна такая женщина попросту не пошла бы на необходимые жертвы. Что касается меня самого, то для вашего покорного слуги счастье родительства – выше всякого прочего, какое мне доводилось испытывать. Когда обстоятельства вынуждают женщин и мужчин отказываться от этого счастья, у них все равно остается глубинная потребность в нем; без ее удовлетворения человек ощущает разочарование и беспокойство, причину которых он обычно и сам не понимает.

Чтобы обрести счастье в этом мире, особенно когда юность уже миновала, требуется воспринимать себя не как отдельного индивида, чей земной срок вот-вот закончится, но как часть потока жизни – в промежутке от зародыша до непознаваемого и непостижимого грядущего. Применительно к осознаваемому чувству, выраженному в определенных терминах, это, без сомнения, предполагает гиперцивилизованный и интеллектуальный взгляд на мир, зато, если брать смутную инстинктивную эмоцию, все будет примитивно и естественно, а гиперцивилизованным покажется ее отсутствие. Человек, способный на великие, замечательные достижения, оставляющие след в будущих эпохах, может утолить эту жажду жизни через работу, но для мужчин и женщин, не обладающих исключительными дарованиями, единственный способ заключается в детях. Те, кто позволяет своим «родительским» побуждениям атрофироваться, выпадают из потока жизни и тем самым подвергают себя немалому риску. Для них, за редким исключением, смерть означает конец всего. Мир вокруг им ничуть не интересен, а потому любые их деяния выглядят тривиальными и неважными. А если мужчина или женщина имеют детей и внуков, которых они любят в силу естественной привязанности, то будущее мира таких людей заботит – хотя бы в масштабах собственной жизни, и одной моралью или полетом воображения забота не ограничивается, но проявляется естественно и инстинктивно. Человек, чьи интересы расширяются до такой степени, далеко за пределы личного, способен, по всей вероятности, расширить их еще дальше. Подобно Аврааму, он будет тешить себя мыслью, что его семя наследует землю обетованную, пусть это случится много поколений спустя[83]. Эти чувства и мысли уберегают его от ощущения тщеты, которое в противном случае губит все и всяческие эмоции.

Разумеется, семья строится на том, что родители испытывают особую привязанность к своим детям, отличную от той, какую ощущают друг к другу или к прочим детям. Верно, что некоторые родители почти лишены родительской привязанности, и столь же верно, что отдельные женщины способны привязываться к чужим детям ничуть не меньше, чем к собственным. Тем не менее общепризнанный факт состоит в том, что родительская любовь есть особое чувство, присущее нормальному человеку в отношении своих детей, но не по отношению ко всем остальным людям. Эту эмоцию мы унаследовали от наших животных предков. К слову, объяснения Фрейда в данной связи кажутся мне недостаточно биологическими: стоит понаблюдать за самкой животного и ее потомством, и сразу бросится в глаза, что ее поведение принципиально отличается от поведения этой же самки рядом с самцом, который стал для нее сексуальным партнером. Тот же инстинктивный выбор, пусть в видоизмененной и менее выраженной форме, присутствует и среди людей. Если бы не эта особая эмоция, мы вряд ли нашли бы, что сказать о семье как институции, ведь детей вполне можно было бы передоверить попечению профессиональных нянек. При этом особая привязанность родителей к детям, если родительские инстинкты не атрофированы, важна как для детей, так и для самих родителей. Ценность родительской любви к детям заключается прежде всего в том, что это чувство надежнее и крепче едва ли не любого другого. Друзья ценят человека за конкретные заслуги, влюбленные поддаются очарованию; когда флер заслуг спадет, а чары развеются, дружба и любовь вполне могут испариться. Но на родителей нам привычно полагаться в непростые времена, в минуты испытаний, во время болезни – и даже в позоре, если у нас правильные родители. Нам, безусловно, приятно, когда нашими заслугами восхищаются, но большинству из нас хватает рассудительности и скромности, чтобы осознавать подводные камни подобного восхищения. А родители любят нас потому, что мы – их дети, и это неоспоримый факт, а потому рядом с ними мы чувствуем себя увереннее, нежели с кем-либо еще. В пору успехов их компания может показаться не заслуживающей упоминания, однако в пору неудач именно они нас утешают и ободряют, в отличие от остального мира.

Во всех человеческих взаимоотношениях очень просто обеспечить счастье кому-то одному, но намного труднее обеспечить его обоим. Тюремщик может получать удовольствие от мук заключенного; работодатель может наслаждаться унижением работника; правитель может радоваться тому, что правит подданными сурово; старомодный отец, несомненно, доволен, когда внушает сыну добродетель и хорошие привычки посредством розог. Но это все односторонние, если угодно, удовольствия; для второй стороны ситуация выглядит не слишком-то приемлемой. Мы постепенно начинаем осознавать, что в этих односторонних отношениях есть некая неудовлетворенность, что надлежащие человеческие взаимоотношения должны приносить удовлетворение обеим сторонам. В особенности это касается отношений родителей и детей, а в результате родители сегодня получают меньше удовольствия, чем раньше, зато дети страдают от родительского произвола реже, чем было заведено у предыдущих поколений. Не думаю, что существует какая-либо реальная причина, по которой нынешним родителям «положено» меньше радоваться детям, но очевидно, что сегодня в обществе укрепилось такое мнение. Вдобавок я не вижу каких-то специфических причин, по которым нынешние родители не в состоянии увеличивать долю счастья своих детей. Другое дело, что это, как и большинство равноправных отношений, к которым стремится современный мир, требует известной деликатности и мягкости, известного уважения к другим, то есть всего того, чего отнюдь не поощряет суровость обыденной жизни. Давайте же рассмотрим счастье родительства, сначала с биологической точки зрения, а затем с точки зрения того, каким оно может быть у родителя, обуреваемого чувствами, которые, как мы только что указали, должны распространиться в мире, одержимом стремлением к равноправию.

«Природное» удовольствие от родительства двояко по определению. С одной стороны, налицо ощущение экстернализации своего тела, продления жизни после телесной смерти, возможно, последующей экстернализации и даже относительного бессмертия благодаря зародышевой плазме[84]. С другой стороны, налицо могущественная комбинация власти и нежности. Новорожденное существо беспомощно, само собою возникает желание ему помочь, причем это стремление выражает как любовь родителей к ребенку, так и родительскую жажду власти. Пока младенец воспринимается как беспомощный, привязанность к нему нельзя назвать сугубо бескорыстной, ведь перед нами проявление желания уберечь от невзгод частичку себя самого. Однако уже с первых лет жизни ребенка возникает конфликт между родительским стремлением к власти и заботой о благополучии ребенка, ибо власть до некоторой степени определяется установленным порядком вещей, но крайне желательно, чтобы ребенок как можно скорее научился самостоятельности, а это чрезвычайно неприятно для родителя, привычного к проявлениям своей власти. Отдельные родители остаются в неведении относительно этого конфликта и тиранят детей до тех пор, пока те наконец не взбунтуются. Но иные родители, осознавая конфликт, превращаются в жертв противоречивых эмоций. В этом конфликте родительское счастье растворяется. После всех забот, какими родители окружали ребенка, они вдруг обнаруживают, к своему ужасу и негодованию, что их жертвенность принесла совершенно неожиданные плоды. Они-то хотели вырастить солдата, а вырос пацифист – или наоборот, как в истории с Толстым, растили пацифиста, а отпрыск примкнул к черносотенцам[85].

Но проблему олицетворяют не только эти более поздние расхождения во мнениях. Если вы кормите младенца, который уже способен есть сам, то ставите любовь к власти выше благополучия ребенка, хотя вам может казаться, что вы всего-навсего заботитесь о своем потомстве. Если вы слишком наглядно излагаете ему опасности жизни, то не исключено, что вами движет желание усилить зависимость ребенка от вас. Если вы нарочито выказываете свою привязанность, ожидая должной реакции, то, возможно, рассчитываете на самом деле крепче привязать ребенка к себе посредством эмоций. Тысячью способов, самых разнообразных, стремление родителей к власти уводит их все дальше и чревато противостоянием, если только родители не проявят необходимую бдительность (или не исключительно чисты и честны в помыслах).

Современные родители, осознавая эти опасности, порой теряют уверенность в общении с детьми и потому как бы добровольно ограничивают собственную полезность для детей; уж лучше бы, пожалуй, и впредь допускать спонтанные ошибки, поскольку ничто не вредит детскому сознанию сильнее, чем отсутствие уверенности у взрослого. Так что важна не осмотрительность, а чистота побуждений. Родителю, который искренне печется о благополучии ребенка, а не о своей власти над ним, не потребуются учебники по психоанализу, чтобы определить правильную линию поведения; он будет руководствоваться в своих действиях именно побуждениями. В этом случае отношения родителя и ребенка будут гармоничными в полном смысле слова, не станут вызывать протеста у ребенка и не обернутся разочарованием родителя. Но тут со стороны родителя необходимо уважение к личности ребенка – уважение не просто теоретическое, продиктованное моралью или интеллектом, а нечто глубинное, ощущаемое почти мистически, некое убеждение, опровергающее саму возможность собственничества и угнетения. Конечно, подобное отношение крайне желательно не только применительно к детям: оно, безусловно, пригодится в браке, а также в дружбе, хотя в дружбе его поддерживать проще. В правильно устроенном мире оно проникло бы и в политические контакты между группами человеческих существ; впрочем, это столь далеко от реальности, что не стоит и фантазировать. При всей универсальной востребованности такого отношения, такой доброты, более всего она нужна детям – из-за их беспомощности, а еще потому, что физическая слабость детей в сравнении со взрослыми превращает наше потомство в жертв преследований со стороны вульгарных персон.

Однако вернемся к главной теме нашей книги: подлинная радость родительства в современном мире доступна лишь тем, кто в состоянии испытывать реальное уважение к детям. Для них не существует никаких досадных помех в стремлении к власти, как не существует и горького разочарования, которое постигает деспотичных родителей, когда дети последних наконец обретают свободу. Для родителя, которому свойственно такое отношение, в родительстве заключено больше радости, чем был способен обрести родитель-деспот даже в золотой век торжества родительской власти. Любовь, очищенная от всяких пятен тирании, может подарить радость более изысканную, более нежную, более творческую, превращающую простые металлы повседневной жизни в чистое золото мистического экстаза[86]; в этом она превосходит любую эмоцию человека, который пытается так или иначе утвердить свое господство в нашем скользком мире.

Придавая чрезвычайную ценность родительским эмоциям, я вовсе не утверждаю, вопреки общепринятым воззрениям, что матери должны всемерно заботиться о детях. В обществе доминирует взгляд, который отлично подходил для эпох, когда иное попечение о детях, кроме материнского, было практически неведомо и когда матери полагались на ненаучные методы воспитания, унаследованные от предыдущих поколений. В настоящее время по поводу попечения мы знаем намного больше от людей, которые занимаются специфическими исследованиями этой темы. В отношении той части образования, каковую и вправду можно счесть образованием, это даже постепенно признается. От матери не ждут, что она будет учить сына арифметике, как бы сильно она его ни любила. Применительно к книжному обучению ныне общеизвестно, что детям лучше слушать тех, кто должным образом подготовлен, а не свою необразованную мать. Однако применительно ко многим другим сторонам воспитания согласия в обществе нет, поскольку необходимый опыт еще не получил признания. Разумеется, с чем-то мать справляется заведомо лучше, но по мере взросления ребенка появляется все больше того, с чем лучше справляются другие наставники. Признай это общество, мы бы избавили матерей от значительной доли обременительных обязанностей, для исполнения которых требуется изрядная профессиональная компетентность. Женщине, сумевшей приобрести какой-либо профессиональный навык, полезный для нее самой и для общества, нужно предоставить возможность развивать этот навык, несмотря на материнство. Вряд ли она посвятит себя профессиональной деятельности в последние месяцы беременности и в период кормления, но ребенок старше девяти месяцев от роду уже не должен восприниматься как непреодолимая преграда. Когда общество настаивает на том, чтобы мать приносила во имя ребенка совершенно неразумные жертвы, такая мать, если только она не святая, будет ожидать от ребенка какой-то компенсации (тоже неразумной). Мать, которую обыкновенно именуют самоотверженной, в подавляющем большинстве случаев ведет себя предельно эгоистично по отношению к своим детям, ибо, пускай родительство является важным элементом жизни, оно не приносит удовлетворения как образ жизни, а неудовлетворенный родитель, скорее всего, окажется эмоционально «тянущим» родителем.

Поэтому крайне желательно, как для ребенка, так и для матери, чтобы материнство не лишало женщину иных интересов и иных занятий. При наличии у нее настоящего призвания к воспитанию – и того объема знаний, что позволяет надлежащим образом заботиться о своих детях – эти навыки следует использовать шире, вовлекать эту женщину в профессиональный уход за детьми вообще, включая в том числе и ее собственных. Родители, отвечающие минимальным требованиям, которые формулирует государство, должны принимать участие в определении того, кто и как заботится об их детях (конечно, речь идет о квалифицированной заботе). Но ни к чему любые условности, обязывающие каждую мать самостоятельно делать то, с чем лучше справляется кто-то другой. Растерянные неопытные матери, не знающие, с какой стороны подойти к ребенку, должны без колебаний препоручать заботу о своих детях тем женщинам, которые прошли необходимое обучение. Нет никакого ниспосланного небесами инстинкта, который позволял бы женщинам правильно воспитывать детей, а любая опека, выходя за пределы разумного, превращается в маскировку собственнических инстинктов. Многих детей можно охарактеризовать как психологически травмированных вследствие невежественного и сентиментального обращения со стороны матерей. Всегда считалось, что от отцов не нужно ожидать чрезмерной заботы о детях, но вот дети почему-то любят отцов ничуть не меньше, чем матерей. Отношения матери и ребенка в будущем станут больше напоминать сегодняшние отношения отцов и детей, если женщин удастся освободить от привычного рабства, а воспитатели смогут воспользоваться плодами накопленного научного знания и применить на практике методы, способствующие умственному и физическому развитию детей в первые годы жизни.

Глава 14

Работа

Стоит ли относить работу к факторам счастья или она все-таки должна считаться одной из причин несчастья – этот вопрос, пожалуй, вызывает определенные сомнения. Конечно, существенная доля работы чрезвычайно утомительна, а избыток работы всегда раздражает. Но, думаю, при условии, что объем работы не чрезмерен, даже наискучнейшая работа в восприятии большинства людей менее болезненна, нежели праздность. В работе выделяется множество градаций, начиная с простого изнурительного труда и до творческих высот, в зависимости от природы самой работы и от способностей работника. Во многом та работа, которую выполняет большинство людей, не слишком увлекательна, но и эта работа обладает некими, и немалыми, преимуществами.

Начнем с того, что она заполняет собой время, избавляя от необходимости ломать голову, чем бы заняться. Как правило, люди, предоставленные самим себе и вольные распоряжаться своим временем, с трудом находят этому времени полезное применение. И какое бы занятие они ни избрали, их все равно терзает мысль, что другое занятие было бы полезнее и приятнее.

Умение разумно проводить досуг – вот свежайший плод цивилизованности, и на сегодняшний день лишь немногие сумели сорвать этот плод. Вдобавок утомительна сама потребность выбора. Если оставить в стороне людей необыкновенно инициативных по характеру, мы привыкли слушать указания относительно того, как и что делать, и подчиняться им (если, разумеется, нас не принуждают к чему-то неприятному). Большинство богатых бездельников страдает от невыразимой скуки – такова цена освобождения от тяжкого труда. Порой они находят спасение в охоте на крупную дичь в Африке или даже в полетах вокруг земного шара, но количество подобных отвлечений невелико, особенно в зрелом возрасте. Соответственно, наиболее разумные богатые мужчины трудятся едва ли менее усердно, чем бедняки, а богатые женщины обычно занимают себя всякими разнообразными хлопотами, в неоспоримой важности которых они непоколебимо убеждены.

Значит, работа желательна в первую очередь как лекарство от скуки, ведь та скука, которую человек испытывает, когда выполняет необходимую, но неинтересную работу, не сравнима со скукой, порожденной ощущением, будто дни заполнить совершенно нечем. С этим преимуществом работы связано другое, а именно то, что работа заставляет с нетерпением ожидать выходных и праздников. При условии, что человеку не приходится отдавать работе все силы без остатка, такой человек, скорее всего, будет проявлять больше энтузиазма в часы досуга, нежели любой бездельник.

Второе достоинство оплачиваемой работы, а также и кое-какой неоплачиваемой, состоит в том, что работа сулит шансы на успех и открывает возможности для удовлетворения амбиций. В большинстве случаев успех измеряется доходом, и это неизбежно, пока существует наше капиталистическое общество. Лишь там, где работа признается лучшей на свете, это мерило перестает быть естественным. Желание увеличить свои доходы есть одновременно стремление к успеху и стремление обеспечить себе больший комфорт благодаря повышенному доходу. Любая скучная работа становится вполне терпимой, если способствует улучшению репутации, будь то в мире в целом или в узком кругу.

Непрерывное движение к цели – вот один из вернейших залогов долгосрочного счастья, и большинство мужчин обретает счастье именно благодаря работе. В этом отношении женщинам, занятым домашним хозяйством, повезло куда меньше, чем мужчинам или тем женщинам, что трудятся вне дома. Жена-домохозяйка не получает заработной платы, не располагает средствами на собственные нужды, ее труд воспринимается как должное мужем (который практически не замечает стараний жены), а ценят ее не за работу по дому, а совсем за другие качества. Разумеется, этого не скажешь о тех женщинах, которые достаточно состоятельны, живут в красивых домах, окруженных прекрасными садами, и становятся предметом зависти своих соседей; но таких женщин сравнительно немного, а подавляющему большинству домашняя работа не приносит того удовлетворения, которое способна принести работа как таковая – равно мужчинам и женщинам из профессиональной среды.

Практически любая работа позволяет удовлетворить амбиции, даже если они весьма скромные, или хотя бы убить время, и этого, как правило, достаточно для того, чтобы человек, занятый даже на скучнейшей работе, был счастливее тех, кто вообще ничем не занят. А когда работа интересная, она способна принести удовлетворение более высокого порядка, не просто послужить избавлением от скуки. Те разновидности работы, в которых кроется некий интерес, можно расположить по шкале. Начну с тех, которые лишь капельку интересны, и закончу теми, которые достойны всей жизненной энергии великого человека.

Вот две важнейших составляющих интересной работы: во‑первых, это развитие навыков и мастерства; во‑вторых, это созидание.

Каждый человек, которому выпало приобрести какой-то необычный навык, с удовольствием использует этот навык до тех пор, пока тот не сделается обыденным – или пока не станет понятно, что далее улучшать себя невозможно. Это побуждение к действиям формируется в раннем детстве: мальчик, который научился стоять на голове, не хочет вставать обратно на ноги. Значительная часть работы приносит такое же удовлетворение, которое даруют нам игры. Труд юриста или политика должен содержать (в более заметной, выраженной форме) немалую долю того же удовольствия, какое извлекается из игры в бридж. Здесь, конечно, налицо не только развитие навыков, но и удовольствие от победы над искусным противником. Даже там, где элемент состязательности отсутствует, выполнение трудных задач признается несомненным достижением. Человек, способный вытворять затейливые кунштюки на аэроплане, получает столь большое удовольствие, что ради него готов рискнуть жизнью. Полагаю, что опытный хирург, несмотря на мрачные обстоятельства, сопровождающие его деятельность, испытывает удовлетворение от изысканной точности операций. То же удовольствие, пусть и менее интенсивное, наверняка извлекается из прочей, не такой возвышенной, если угодно, работы. Мне доводилось слышать о водопроводчиках, счастливых на своей работе, хотя лично я с такими никогда не встречался. Любая квалифицированная работа может быть приятной, при условии, что необходимый для нее навык либо изменчив, либо подразумевает бесконечное улучшение. Если указанные условия не выполняются, работа перестает быть интересной, когда навык достигает потолка развития. Человек, который участвует в трехмильных скачках, утрачивает интерес к этому занятию, когда переваливает за возраст, в котором можно побить собственный предыдущий рекорд.

К счастью, имеется изрядное разнообразие работ, для которых новые обстоятельства требуют новых навыков, и можно продолжать совершенствоваться – во всяком случае, пока не достигнешь среднего возраста. В отдельных случаях, например, в политике, кажется даже, что люди добиваются наилучших результатов в промежутке между шестьюдесятью и семьюдесятью годами; причина в том, что в этой деятельности необходимым богатый опыт взаимодействия с другими людьми. По этой причине успешные политики, скорее, в возрасте семидесяти лет будут счастливее своих ровесников, занятых иными делами. Их единственными конкурентами в этом отношении выступают главы крупных предприятий.

Впрочем, имеется еще один признак наилучшей работы, который, пожалуй, превосходит значимостью развитие умений и навыков в качестве источника счастья. Это созидание, творчество. В некоторых случаях – отнюдь не всегда и не повсеместно – в ходе работы создается нечто такое, что остается памятником по завершении труда. Созидание возможно отличать от разрушения по следующему критерию. При созидании на начальном этапе все сравнительно запутано, а вот итоговое положение дел воплощает достижение цели; при разрушении же все наоборот: исходное положение дел воплощает цель, а итог олицетворяет беспорядок. Иными словами, намерение разрушителя заключается в обеспечении такого состояния дел, когда какая бы то ни было цель не прослеживается. Этот критерий применим в самом буквальном смысле к очевиднейшей ситуации, а именно к возведению и разрушению зданий. При строительстве здания выполняется предварительно составленный план, тогда как при сносе никого не заботит, в каком порядке должны лежать на земле обломки. Разрушение, безусловно, очень часто бывает необходимым для начала нового строительства; в этом случае оно есть часть целого, конструктивного по своей сути. Но довольно часто человек вовлекается в деятельность, разрушительную по цели, безотносительно любого созидания в ходе работы или по ее завершении. Нередко он уговаривает себя, что, мол, просто сметает обломки старого для постройки нового, но обычно удается сорвать эту маскировку (когда маскировка присутствует), уточнив, а что, собственно, предполагается строить. Тут-то и выясняется, что о грядущем рассуждают обобщенно и без энтузиазма, тогда как о текущем разрушении говорят конкретно и с неподдельным интересом. Так ведут себя многочисленные революционеры, милитаристы и прочие апостолы насилия. Они движимы – как правило, сами того не сознавая – ненавистью; разрушение того, что им ненавистно, является их истинной целью, и они сравнительно равнодушны к последствиям своей деятельности.

Нет, я не стану отрицать, что в разрушении, как и в созидании, может заключаться радость. Это жестокая радость, не исключено, что более острая временами, но все-таки менее удовлетворительная, ведь результат в данном случае вряд ли приносит глубинное удовлетворение. Мы убиваем своих врагов; когда они пали, наша работа закончена, а удовлетворение от победы быстро проходит. Созидательную работу, с другой стороны, приятно осмысливать по завершении, а еще она никогда не бывает сделана полностью – так, чтобы нельзя было внести улучшения. Наиболее удовлетворительные цели суть те, которые ведут вперед бесконечно, от одного успеха к следующему, никогда не заводя в тупик; в этом отношении очевидно, что созидание представляет собой больший источник счастья в сравнении с разрушением. Возможно, правильнее будет сказать, что люди, находящие удовлетворение в созидании, получают большее удовольствие, нежели поклонники разрушения обретают от уничтожения: ибо человеку, преисполненному ненависти, непросто извлечь из созидания удовлетворение, доступное прочим.

При этом мало что способно исцелить от ненависти столь же полно и безоговорочно, как возможность выполнения созидательной и важной работы.

Удовлетворение от успеха в каком-либо значительном созидательном деле – одна из величайших радостей жизни, но, увы, в своих наивысших проявлениях оно открыто лишь людям исключительных способностей. Ничто не отнимет у человека счастья от успешного завершения важной работы, кроме осознания того, что в итоге эта работа послужила дурным целям. Существует множество форм такого удовлетворения. Человек, сумевший благодаря прокладке оросительных каналов заставить расцвести пустыню, наслаждается этим счастьем едва ли не в нагляднейшем его проявлении. Создание некоей организации может быть делом первостепенной важности, как и труд тех немногих государственных деятелей, которые посвятили жизнь установлению порядка из хаоса (в наши дни наиболее показательный пример – Ленин).

Самыми яркими представителями выступают здесь художники и люди науки. Шекспир говорил: «Среди живых ты будешь до тех пор, доколе дышит грудь и видит взор»[87]. Не подлежит сомнению, что эта мысль утешала его в страданиях. В своих сонетах Шекспир утверждал, что воспоминания о друге примиряли его с жизнью, но мне кажется, что сонеты, которые он адресовал своему другу, были ему самому полезнее, чем даже сама дружба.

Великие художники и великие люди науки заняты делом, которое восхитительно само по себе; вдобавок они завоевывают уважение тех, чье мнение для них важно, и тем самым приобретают фундаментальнейшую власть, то есть власть над мыслями и чувствами людей. Посему у них имеются веские основания хорошо думать о себе. Такого сочетания счастливых обстоятельств, можно предположить, достаточно, чтобы осчастливить любого. Тем не менее это не так. Микеланджело, например, был глубоко несчастен и заявлял (правда, я не уверен, что он был искренен), что не стал бы творить искусство, не вынуждай его к тому долги вследствие беспорядочных личных отношений. Вообще, великие творцы очень часто, хоть и не всегда, отличались мрачным темпераментом, и их тоска была столь велика, что могла бы довести их до самоубийства, если бы не заглушалась радостью творческих свершений. Поэтому нельзя утверждать, что даже величайшая работа должна сделать человека счастливым; можно лишь сказать, что она делает его менее несчастным. Люди науки, впрочем, реже подвержены унынию и тоске, чем художники, и в целом те, кто активно подвизается в науке, счастливы, а их счастье обусловлено прежде всего именно работой.

Одна из причин несчастья интеллектуалов в наши дни заключается в том, что многие из них, в особенности литературные мужи, не находят возможности для независимого выражения своих талантов; им приходится идти в наем к богатым корпорациям, возглавляемым филистерами, которые настаивают на производстве того, что сами литераторы считают пагубной белибердой. Если задать журналистам в Англии или Америке вопрос, одобряют ли они редакционную политику газет, в которых работают, лишь небольшое меньшинство, полагаю, ответит утвердительно; остальные ради средств к существованию попросту продают свои перья на службу вредоносным, по их мнению, целям. Такая работа не приносит подлинного удовлетворения, и в попытках примириться с подобным выбором человек становится настолько циничным, что вовсе перестает получать чистосердечное удовольствие от чего бы то ни было. Не мне осуждать людей, которые берутся за такую работу, ибо альтернативой согласию видится голод, но, на мой взгляд, в ситуациях, когда возможно заниматься трудом, удовлетворяющим созидательные потребности, не обрекая себя на жизнь впроголодь, следует посоветовать с точки зрения счастья выбирать такой вот труд, а не работу, гораздо более высокооплачиваемую, но недостойную даже в восприятии самого работника. Без самоуважения настоящее счастье едва ли достижимо. А человек, который стыдится собственной работы, вряд ли обретет самоуважение.

Удовлетворение от созидательного труда, пускай оно, как получается, является привилегией меньшинства, способно все-таки сделаться привилегией достаточно многочисленного меньшинства. Любой, кто самостоятельно выбирает себе работу, может его испытать; как и любой из тех, чья работа кажется им самим полезной и требует развития навыков. Воспитание счастливых детей представляет собой трудную созидательную работу, которая в состоянии обеспечить глубокое удовлетворение. Любая женщина, трудившаяся таким образом, ощущает, что в результате ее усилий мир обрел нечто ценное, чего в противном случае никогда бы не появилось.

Человеческие существа сильно отличаются друг от друга в восприятии собственной жизни. Для одних совершенно естественно воспринимать жизнь в целом, и они счастливы потому, что получают удовлетворение от такого мировоззрения. Для других жизнь есть череда изолированных событий, лишенных связи и какого бы то ни было единства. Думаю, первые с большей вероятностью добьются счастья, нежели вторые, поскольку они постепенно создают обстоятельства, из которых извлекают чувство удовлетворения и чувство собственного достоинства, тогда как вторые становятся как бы пушинками, и ветры обстоятельств носят их по свету, не позволяя найти пристанище. Привычка воспринимать жизнь в цельности является неотъемлемой составляющей мудрости и подлинной морали; ее необходимо всячески поощрять и развивать посредством образования. Последовательное движение к цели является обязательным условием счастливой жизни, хотя одного его и недостаточно. Добавлю, что последовательное движение чаще всего воплощается как раз в работе.

Глава 15

Другие интересы

В этой главе я намерен затронуть не те основные интересы, вокруг которых строится человеческая жизнь, а малые, второстепенные интересы, заполняющие досуг и позволяющие сбросить с плеч груз более насущных и неотложных забот. Обычный мужчина уделяет максимум внимания своей жене и детям, работе и собственному материальному положению. Даже если он заводит внебрачные любовные отношения, последние вряд ли занимают его сами по себе столь же полно, да и влияние этих отношений на его семейную жизнь может быть невелико. Интересы, связанные с работой, я пока не беру в расчет. Скажем, человек науки должен быть осведомлен о текущих исследованиях в своей области знаний. Эти исследования вызывают у него живейшее любопытство и ощущение сопричастности, поскольку они касаются, так или иначе, его карьеры, а вот доведись ему прочитать о достижениях какой-то иной науки, с которой он не связан профессионально, он воспримет эти сведения по-иному, менее критично и профессионально, более равнодушно. Даже если ему придется напрячь ум, чтобы проследить за ходом мысли автора такого текста, чтение тем не менее будет для него отдыхом, поскольку не имеет отношения к его собственной деятельности. Если текст его заинтересует, он выкажет безличный интерес, которого никогда не испытает к объектам своего изучения. Именно о подобных интересах вне главных областей жизни человека я хотел бы порассуждать в данной главе.

Один из источников несчастья, утомления и нервного напряжения – это неспособность интересоваться тем, что лишено практического значения для твоей собственной жизни. В результате сознание не может высвободиться из-под груды вопросов и забот, каждая из которых доставляет определенное беспокойство. Если вычеркнуть время сна, сознательный разум не ведает отдыха, а подсознание между тем продолжает созревать, если угодно, и накапливать мудрость. Как следствие, мы наблюдаем чрезмерную возбудимость, отсутствие хладнокровия, раздражительность и утрату чувства меры. Это одновременно причины и следствия утомления. Чем сильнее устает человек, тем больше ослабевает его интерес к миру вокруг, а сам человек не в состоянии обрести облегчение, даруемое этим интересом, и потому утомляется пуще прежнего. Этот порочный круг, как несложно догадаться, неизбежно закончится срывом и распадом личности. В интересе к миру привлекательно и полезно то, что этот интерес не подразумевает каких-либо активных действий. Ведь принимать решения и проявлять волю крайне утомительно, особенно если ты вынужден действовать в спешке, не прибегая к помощи подсознания. Люди, полагающие, что должны «переспать с идеей», прежде чем принять важное решение, безоговорочно правы. Но подсознательные мыслительные процессы способны разворачиваться отнюдь не только во сне. Подсознание продолжает работать, пока сознание отвлекается на другие дела. Человек, который может забыть о работе, едва та закончилась, и не вспоминать о ней до следующего утра, будет, думаю, справляться с работой куда лучше того, кто размышляет о работе с утра до вечера и с вечера до утра. А забыть о работе проще всего в ее отсутствие и при наличии иных, не связанных с работой интересов в жизни. Правда, очень важно, чтобы эти интересы не охватывали те же самые способности, которые используются человеком в ходе работы. Они не должны предусматривать ни волеизъявление, ни поспешные решения, не должны, как это бывает в азартных играх, опираться на финансовые затраты – и не должны вдобавок провоцировать излишнюю возбудимость наряду с эмоциональной усталостью и целиком поглощать подсознание заодно с сознанием.

Великое множество развлечений соответствует всем перечисленным условиям. Наблюдать за спортивными играми, ходить в театр, играть в гольф – все эти занятия в этом смысле безупречны. Человеку с книжным складом ума чтение литературы вне области профессиональной деятельности приносит очевидное удовлетворение. Каким бы ни был повод для беспокойства, не стоит обдумывать его сутки напролет.

В этом отношении имеется принципиальное различие между мужчинами и женщинами. В целом мужчины, как правило, легче забывают о работе. Женщинам, ведущим домашнее хозяйство, забыть о работе куда труднее, поскольку у них не происходит смены местоположения, в отличие от мужчин, у которых по выходе из конторы полностью меняется обстановка, а вместе с ней и настроение.

Но, если не ошибаюсь, женщины, работающие вне дома, в этом отношении тоже сильно отличаются от мужчин. Им, как выясняется, очень трудно интересоваться чем-то, что лишено практического значения. Их помыслами и действиями движут поставленные цели, а потому они редко отдаются на волю каких-то «безответственных» интересов. Разумеется, случаются исключения, но мы ведь говорим о правиле. Например, в женском колледже преподавательницы по вечерам в отсутствие мужчин обсуждают покупки, а в мужских колледжах таких разговоров не услышишь. Это характеризует женщин как существ более сознательных, нежели мужчины, но я не думаю, что в конечном счете данное обстоятельство позитивно сказывается на качестве их работы. Более того, формируется известная узость кругозора, что нередко ведет к фанатичности.

Все внеличные интересы, помимо отвлечения, служат разнообразным прочим назначениям. Так, они помогают человеку сохранять чувство меры. Чрезвычайно просто с головой уйти в собственные занятия, замкнуться в собственном кругу и собственной работе, забыв, как следствие, сколь малую часть общечеловеческой деятельности она составляет и сколько всего на свете наши усилия вовсе не охватывают.

Почему об этом важно помнить? Ответов тут может быть несколько. Во-первых, полезно и правильно иметь перед глазами картину мира, совместимую с необходимыми действиями. Каждый из нас приходит в мир на относительно короткий срок, и каждому за этот скудный промежуток предстоит многое узнать о нашей диковинной планете и ее месте во вселенной. Игнорировать возможность познания – все равно что идти в театр и не следить за ходом пьесы. Мир полон явлений и событий, трагических и комических, героических, странных и поразительных, и те, кого не интересует разворачивающееся действие, лишают себя одного из преимуществ, даруемых нам жизнью.

Кроме того, чувство меры само по себе крайне полезно и порой приносит несказанное утешение. Мы все склонны к излишней возбудимости, тревожности и впечатлительности по поводу того крохотного уголка мира, в котором нам выпало родиться, и все озабочены кратким промежутком бытия между рождением и смертью. Все эти страхи, волнения, переоценка собственной значимости не несут в себе конструктивного начала. Да, все вышеперечисленное способно заставить нас трудиться упорнее, но ничто не вынудит нас работать лучше. Малое дело, закончившееся успехом, гораздо лучше большого количества усилий, затраченных впустую, что бы там себе ни думали приверженцы усердного труда. Те, кто озабочен работой, рискуют впасть в фанатизм, который, по сути, сводится к сосредоточенности на чем-то одном при полном забвении всего остального; преследуя свою цель, такие люди пренебрегают так называемыми сопутствующими потерями. Против этого фанатичного настроя нет профилактики лучше, чем всеохватное представление о человеческой жизни и месте человека во Вселенной. Может показаться, что я сильно преувеличиваю, но стоит отметить, что подобная картина, помимо этой конкретной пользы, представляет ценность и сама по себе.

Современное высшее образование имеет один существенный недостаток: оно дает учащимся определенный набор навыков, но не предоставляет возможностей для общего развития ума и души через беспристрастное познание мира.

Допустим, вас увлекает политическое соперничество, и вы упорно трудитесь на благо своей политической партии. Рано или поздно в ходе этого соперничества вам выпадет шанс на победу, но для того, чтобы воспользоваться этим шансом, вам придется использовать методы, предполагающие насилие, спекуляции и разжигание ненависти. Например, в какой-то момент станет ясно, что лучший путь к победе заключается в оскорблении некой иностранной державы. Если ваши ментальные способности ограничены настоящим или вы исповедуете принцип «цель оправдывает средства», вы, без сомнения, выберете именно этот курс. В результате вы одержите победу и добьетесь ближних целей, но при этом более отдаленные последствия могут оказаться катастрофическими. Если, с другой стороны, вам привычно мыслить с учетом опыта предыдущих поколений и эпох, если вы помните о медленном и постепенном возвышении из варварства, если памятуете о краткости бренного существования по сравнению с астрономическими циклами – словом, если эти и подобные мысли формируют ваше мировоззрение, – вы будет твердо знать, что мимолетная победа при всей ее сиюминутной важности не стоит шага обратно во тьму, из которой мы все когда-то появились. Более того, даже поражение в текущей схватке покажется малозначимым и преходящим в этой обширной картине, побуждающей убрать меч в ножны. Ведь у нас, если отвлечься от непосредственной деятельности, есть цели отдаленные и медленно проявляющиеся, в достижении которых мы действуем не по отдельности, а в составе общего великого воинства, ведущего человека к цивилизованному существованию. Если придерживаться таких взглядов, некое глубинное счастье никогда нас не покинет, как бы ни складывалась личная судьба. Жизнь превращается в сопричастность всем эпохам, а личная смерть начинает восприниматься всего лишь как мелкий инцидент.