Последний Судья

— Да, Катерина?

— Мне непонятно, почему такие страшные бомбы не вызвали катастрофы на поверхности.

— Это просто. Взрывы производились максимально близко к поверхности поля Кокона — в ста восьмидесяти шести километрах над землёй. На границе стратосферы. Там нет почвы, воды или воздуха, поэтому продуктов вторичного полураспада практически и не возникло. Только те нуклиды, что имелись в самой начинке бомб. Большая часть светового излучения ушла наружу: туда Кокон все излучения пропускает. А ударная волна не причинила никому вреда потому, что взрывы производились в ненаселённых регионах планеты — над Антарктидой.

— Ага, спасибо. — я мало что поняла, но пришлось поверить, что взрывы почти никому не навредили. Зато, как я обнаружила дальше в документах, людям уже очень сильно вредило переохлаждение поверхности и исчезновение кислорода. Когда взрывали водородную бомбу, его в атмосфере оставалось семнадцать с небольшим процентов. — Тогда объясни, почему люди не могли просто переехать ближе к экватору — там же было теплее?

— В моей памяти этого нет, поскольку, как я говорила, меня запустили уже здесь, в Убежище, незадолго до того, как окончательно запечатали входы. Но предположить могу.

Во-первых, в этом не было особого смысла, так как похолодание очень быстро сделало бы выживание и на экваторе невозможным — температура там опустилась до минус пятидесяти всего за два года. Ну а во-вторых, снижение содержания кислорода в воздухе имело куда большее значение — и не только из-за того, что от переохлаждения атмосферы его концентрация снизилась. Сильнее всего повлияло то, что замёрз мировой океан, и погиб планктон, который и давал больше восьмидесяти процентов производства кислорода за счёт фотосинтеза.

Так что люди понимали, что задохнутся раньше, чем замёрзнут.

— Ясно. — я запнулась было, но спросила, — А что же они — не пытались тоже спастись в таких же Убежищах, как наше? Или не пытались ворваться силой… сюда?

— На первый вопрос точно ответить затрудняюсь. Материалов о других бункерах или Убежищах мне не предоставили. Но те поселенцы, кто жил здесь из первого поколения, в своих разговорах упоминали о том, что попыток штурма нашего, и остальных Убежищ, было восемь. Правительственная Комиссия предусмотрела это, и стройки защищали армейские подразделения. И авиация.

Кроме отобранных Комиссией кандидатов в Убежища никто не попал.

— Понятно. — про себя я подумала, что наверняка отбирали только достойнейших, здоровых, и психически устойчивых. И вот она, их «устойчивость»: два Убежища погибли, причём — наверняка от того, что папа называл «фактором психологической несовместимости», в нашем — осталась одна я, — Теперь ещё такой вопрос. Папа говорил, что мы — ну, люди! — уже летали в космос.

Там никаких людских поселений не сохранилось?

Ну, хотя бы на Луне? Или на Марсе?

— Нет. Собственно, поселений там никогда и не было. Только космические станции на орбитах вокруг Земли. От трёхсот пятидесяти до двух тысяч километров над поверхностью. Со сменными экипажами.

Я почесала в голове. Но больше ничего путного туда не шло.

Спала я хорошо, но под утро мне приснился кошмар. Такой, каких у меня никогда не было!

Словно я одна, но почему-то в скафандре, плаваю в океане, в глубине сине-фиолетовой толщи, (я там никогда не плавала, но знала — это — океан, и вокруг — вода!) А меня неторопливо окружает, неумолимо сжимая кольцо, стая гигантских осьминогов!

И я знаю, что сейчас меня выжмут, или выдавят — словно фарш из мясорубки! — в стальных объятиях!..

Проснулась я в холодном поту и ознобе: у меня буквально зуб на зуб не попадал!

А ещё меня преследовало смутное осознание того, что я всё-таки не всё знаю.

Про Кокон. Как и почему он появился…

Папа всегда говорил по такому поводу, что ни один механизм, или деталь не ломаются сами по-себе.

Всегда должна быть какая-то объективная причина!

И пока эта причина не найдена — нельзя ставить бездумно новую деталь вместо испорченной.

Потому что и она может испортиться точно так же. И не будешь знать от чего.

А это плохо.

Поэтому я после завтрака снова поднялась к Агате.

— Агата.

— Да, Катерина?

— Что было до появления Кокона? Почему у нас были орбитальные Станции, и не было колоний на Марсе? Или хотя бы — на Луне?

— Это просто. Организовывать жилые колонии на Марсе — оказалось по расчётам экономистов слишком дорого. А на Луне — так и вообще невозможно. Особенно после проведённых и намечаемых в будущем испытаний.

— Каких ещё испытаний?!

— Испытаний бомбы. Правительство Китая заявило, что они не хотят бездумно наносить непоправимый вред экологии земной поверхности, как когда-то США и Советский Союз. И с 20… года будут все испытания своего оружия массового поражения производить на ничейной территории, где они никому не причинят вреда — на Луне.

— И что же — остальные страны?

— Остальные страны, и ООН, разумеется, протестовали. Но никак не смогли этому воспрепятствовать — формально у них не было права запрещать проводить испытания на нейтральной территории вне земли. Поскольку Луна ещё в прошлом веке была объявлена экстратерриториальной — то есть, не принадлежащей никому. Однако до 20… года никто не верил в то, что Китайские учёные смогут создать достаточно мощный баллистический носитель. Ракету.

Но в июне 20… года на обращённой к земле стороне луны взорвалась первая китайская бомба — атомная, на одну мегатонну. А спустя два месяца — вторая. Водородная. На пятьдесят мегатонн.

У меня мелькнула страшная мысль. Но только через минуту я смогла её сформулировать в простой вопрос:

— Через какое время после этого взрыва возник Кокон?

— Через пять месяцев и восемнадцать дней.

Я помолчала ещё, закусив губы. Спросила:

— А Правительства земли как-нибудь связывали взрывы на Луне с появлением Кокона?

— Разумеется. Напрямую. И все учёные, и мировая общественность, и все СМИ тоже твердили об этом же. Но поскольку факт возникновения Кокона уже имелся, представлялось несущественным наказать виновных — инициаторов взрывов. Более важным казалось адекватно ответить, или отомстить непрошенным инопланетным «поборникам экологической чистоты космоса», как их тогда окрестил Конгресс США.

— Спасибо, Агата. Я… поняла ситуацию.

На обед я сделала себе рисовую кашу.

Вкуса пищи, правда, не ощущала — просто подносила ко рту ложку за ложкой, пока тарелка не опустела, а затем засунула пустую посудину и ложку в мойку-автомат.

Снова села за стол. Выпила кипячёной воды — заварку решила поэкономить.

Мысли у меня в голове буквально ревели Ниагарским водопадом.

Вот, значит, как обстоят дела.

Любой здравомыслящий, даже ребёнок — как я! — легко увяжет эти два события: взрыв мощнейшей бомбы на спутнике Земли, и почти сразу за этим — отделение этой самой Земли от остального космического пространства непроницаемым Коконом.

Чтобы, значит, агрессивно настроенные земляне не пытались взорвать всё, до чего долетают их пока несовершенные ракеты. И не совершили технологический прорыв — выйдя в космос основательно, и полетев завоёвывать, или колонизировать, другие планеты…

С бомбами в трюмах.

С такой точки зрения я никогда раньше ситуацию не рассматривала.

Даже не догадывалась, что можно к нашей ситуации подойти и с этой стороны.

Потому что всю жизнь слушала то, что говорили мне мама и папа. А они говорили, что во всём виноваты проклятые злобные уроды-монстры из Космического пространства… Агрессоры. Твари. Чудовища, желающие уничтожить под корень человеческую расу, и вообще — всё живое на планете.

И захватить и оккупировать и нашу родину, и её ресурсы.

А теперь получается вроде того, что неизвестные нам инопланетные существа просто изолировали от космического пространства тех, кто бездумно разрушает экосистему пусть необитаемых — но планет!

Впрочем, откуда я могу знать, что они — необитаемы?!

Может, как раз Луна и населена этими самыми, пусть на тот момент и необнаруженными нашей Наукой, но тоже — наверняка желающимижить, «агрессорами»?!

И даже если те, кто огородил нас Коконом, живут не на Луне — что с того?!

Земляне, без объявления войны, не считаясь с последствиями, и даже не попытавшись как следует изучить, освоить и населить доступные планеты в пределах своей Системы, вдруг начали бомбить окружающие их космическое пространство, и свой собственный спутник. Что могли подумать разумные существа, обитавшие там, в этих самых пространствах Космоса?!

Вот именно: что таких соседей нужно просто отделить от всех мирных и толерантных разумных существ: примерно так, как мы отделяем от окружающего пространства полиэтиленовой плёнкой осинник, или гнездо шершней, пустив затем туда инсектицид.

И пусть нам «гомо-цид» не пустили, но уж отделили — основательно.

Так, что в космос теперь не сунуться!..

— Агата. Тебя кто-нибудь раньше спрашивал о том, какими мыслями руководствовались существа, установившие Кокон? Ну, из наших, то есть, тех, кто жил в Убежище?

— Разумеется. Сто восемнадцать лет назад. Один человек. Марат Сафиуллин.

— И что ты ему ответила?

— Я ответила, что вероятней всего это связано с тем, что существа, обитающие во внешнем космосе, пожелали обезопасить себя и своих сограждан от проникновения в космос агрессивно настроенной молодой расы, только начинающей осваивать межпланетные перелёты, но уже разработавшей мощнейшее оружие массового поражения.

Я покивала, потому что ответ практически совпал с моими выводами. Спросила:

— И что он сказал на это?

— Сказал, чтоб я никому об этом разговоре не рассказывала, и удалила из памяти этот вопрос. И этот ответ.

— А ты… Почему не удалила?

— Я так запрограммирована — моими разработчиками. А они действовали на основе указаний Комиссии. Никакая информация, имеющаяся в моих банках памяти, не может быть стёрта или удалена приказом. Для этого нужно меня выключить. Ну, про это я тебе уже сообщила.

— Да, точно. А… почему он хотел, чтоб ты стёрла этот разговор?

— Вероятно, он считал, что это знание может повлиять на решимость его соратников, и их потомков, держаться до конца. И тогда Миссия может оказаться под угрозой срыва.

— И что? После него никто об этом не спрашивал?

— Никто. Собственно, спрашивать об этом уже не было смысла. Через день после этого произошла первая большая авария с крионасосами. Часть кислорода была безвозвратно утрачена. После этого обитатели нашего Убежища рассчитали, что кислорода им десятерым на расчётные сто двадцать лет не хватит. И острей всех остальных вопросов встал вопрос простого выживания обитателей. Они пытались решить эту проблему разными способами: двое были застрелены, ещё один человек — зарезан ножом, и одна женщина — задушена.

Остальные шестеро тянули жребий.

Я сглотнула ставшую почему-то вязкой слюну: не так мне это событие представили мама с папой… Да оно и понятно: кому же хочется, чтоб прадедушки и прабабушки выглядели дикими зверями!

Интересно, что ещё мне предстоит узнать «весёлого» из истории моих предков…

— Агата. Как получилось, что мои мама и папа остались только вдвоём? И почему у них не было других детей?

— Своих детей у Ханны Корнблат и Сергея Диброва не было вообще. Ты — ребёнок другой пары. Торн Лундберг и Грета Сержанова умерли от переохлаждения: очередная поломка в системе трубопроводов хранилища дьюаров потребовала срочного присутствия людей, которые тогда несли вахту, потому что механические устройства-роботы к этому времени вышли из строя, и ремонту не подлежали. Металл их механической части рассыпался от усталости, а запчасти кончились. Родить они успели только тебя.

Ещё две «запасные» производительницы — Мария Лустгольц и Дороти Эймс, умерли ещё двадцать семь и тридцать три года назад, во время родов. Автодоктор ничего не мог сделать: сами женщины не слишком подходили для продолжения рода, потому что стало сказываться нарастание рецессивных мутаций от близкородственного перекрёстного скрещивания. Впрочем, твоим предшественникам уже особо не приходилось выбирать…

Меня покоробило. От того, как просто Агата всё это назвала: когда все спят со всеми, чтоб только хоть как-то обеспечить рождение… Хоть кого-то!

И вот она — я!

Никогда раньше не задумывалась, почему у мамы так много морщин на лице, и папа вечно жалуется на радикулит и шаркает ногами…

Но узнать, что они — не мои родители!..

Никогда не задумывалась и над своим здоровьем. И не пыталась прикинуть, сколько я ещё могу протянуть. И что случится раньше — моя смерть от старости или болезни, или закончится кислород.

А чего я парюсь: можно же просто спросить:

— Агата! На сколько мне хватит кислорода?

— На двадцать шесть лет и пять месяцев. Если не случится другой аварии в криосистеме.

— А… Сколько я смогу прожить, как… здоровый организм?

— Твой организм практически здоров. Опасных генных изменений в твоём наборе хромосом я не нашла. Срок твоей жизни при неизменных условиях мог бы составить около шестидесяти девяти лет. Но здесь для этого не хватит кислорода.

— Да, я помню. — я побарабанила пальцами по столу у центрального экрана, за которым сидела, — А каковы шансы, что Кокон снимут раньше, чем я…

— Я бы оценила вероятность в ноль целых, тридцать пять сотых процента.

— А… Почему так мало?

— Я исхожу из предпосылки, что агрессоры хотели гарантировано уничтожить расу людей. Агрессоров. Возможных мстителей. И они не могли не посчитаться с возможностью строительства вот таких как наше, Убежищ, сооружений Возмездия. Они ведь просчитали психологию человечества. А для полного вымирания даже отлично оборудованных изолятов нужно не менее пяти веков. Такой срок наверняка гарантировал бы…

— Да, я поняла. Ладно, спасибо, Агата.

Спала я в очередной раз отвратительно.

Почему-то всё время пялилась на ночник, и представляла себе: каково это — смотреть на настоящее Солнце?.. Наверное, когда оно светило с неба, никто не задумывался, как это будет — жить без него, и не ценил…

Впрочем, мама говорила, что прямо на него, без фильтров или приборов, нельзя было смотреть — настолько ослепительный свет оно испускало.