Помоги проекту - поделись книгой:
Что было дальше, я не помню, потому что кто-то невидимый так сжал ледяной рукой моё маленькое сердечко, что свет вокруг померк, в ушах зазвенело, и стены стали словно сдвигаться и давить на моё тело! И я вдруг увидела, что к моему лицу стремительно несутся ребристые пластины пола…
Очнулась я у себя в постели.
Мамы нигде не было, но на столе я увидела записку. Я встала и подошла.
«Катерина! Ты уже большая и умеешь почти всё, что знаем («знаем» было зачёркнуто, и написано было — «знали») и мы с отцом. Поэтому я не сомневаюсь, что ты сможешь теперь справиться с теми проблемами, что могут возникнуть с механизмами жизнеобеспечения. Если же у тебя возникнут какие-либо вопросы, задавай их Агате — нашему главному компьютеру. Я вывела её на голосовой режим: тебе нужно только подойти к её центральной панели и спросить. Меня пожалуйста прости — я не нашла в себе мужества попрощаться с тобой так, как положено.
Прошу только об одном: подожди столько, сколько позволят запасы.
После этого в любом случае нажми большую красную кнопку на Центральном пульте. Она включит и запуск ракет из остальных, уже необитаемых, Убежищ, потому что их обитатели успели передать нам — вернее, Агате — свои коды запуска.
Помни только одно: ты — последняя наша надежда.
И это тебе предстоит отомстить за нас.
Всех.»
Я не плакала, даже перечтя письмо три раза. Положила его обратно на стол. Пошла в автозал.
Центральный компьютер.
Вот не знала, что он считается существом женского пола. Я встала перед панелью:
— Агата!
Мягкий приятный голос, тот же, что сообщил о «необратимых повреждениях» отца, отозвался откуда-то сверху:
— Я слушаю тебя, Катерина.
— Почему мы не можем оставить эту миссию — я имею в виду нажатие большой красной кнопки, — я указала на неё рукой, — тебе?
— Потому что я так спроектирована. Я не имею права сама уничтожать что бы то ни было. Таков основной Закон Робототехники. Приказ об уничтожении — что разумных существ, что материальных ценностей, или экологии планеты — должен отдать человек.
— А если я сейчас велю тебе нажать эту кнопку тогда, когда меня тоже не станет, ты нажмёшь, когда… меня не станет?
— Нет. И не потому, что у меня нет исполнительных манипуляторов, — что-то лязгнуло, и сверху спустились три мощных манипулятора, и снова убрались в свои ниши за фальш-паннелями, — а потому, что сделать это должен человек.
Это должно быть осознанное решение человека.
Так меня запрограммировали.
— И я… Не могу отменить этот приказ, или… перепрограммировать тебя?
— Нет, Катерина. Отменить приказ Высшего Уровня нельзя. А перепрограммировать… Никто не может этого сделать, не выключив меня.
— А если… выключить тебя?
— Если выключить меня, разумеется, сотрётся вся вложенная в меня память, и все мои программы. Но потом ты не сможешь всё, что нужно для моего функционирования, в меня снова загрузить — утрачены промежуточные носители, с которых производилась первичная загрузка. Я тогда не смогу ничем здесь управлять. В том числе и механизмами запуска и указанием целей ракетам.
Я помолчала, обдумывая.
Агата — машина. Компьютер. И вряд ли она дурит мне голову, пытаясь отговорить от её выключения. Компьютеры ведь не могут бояться за свою жизнь, или обманывать… Кроме того, если б можно было оставить её дежурить до снятия Кокона самостоятельно, это давно сделал бы папа. Или те люди, что жили здесь до нас. Или — погибли в остальных Убежищах.
Значит, и правда — придётся оставить всё, как есть.
Ладно.
Теперь мне остаётся только ждать.
Ждать оказалось ужасно.
В-смысле — ужасно тоскливо и одиноко.
После обеда я решила кое-что предпринять, а не сидеть, тупо уставившись в черноту главного экрана. Потому что от такого, как говорил папа, начинает плавиться мозг.
— Агата.
— Да, Катерина?
— Включи везде полный свет.
— Сделано, Катерина.
Обходила свои «владения» я часа три. И не только потому, что помещений в Убежище много, и они достаточно большие. Нет: теперь осознание того, что всё это — моё, и только от меня зависит, чтоб было исполнено то, что завещали мне мама и папа, да и все те поколение, что были здесь до них, заставляло взглянуть на всё здесь…
По-другому.
Буквально на каждом шагу я останавливалась, и надолго замирала, облокотившись о косяк, или прислонившись к стене, потому что многие места вызывали в памяти обрывки воспоминаний и невольные ассоциации…
В бойлерной мне вспомнилось, как однажды папа пытался открутить какой-то старый, заклинившийся из-за застывшей смазки вентиль, и так вспотел, что зелёная футболка стала мокрой на спине и под мышками. И всё равно с металлическим колесом он не справился.
И мне пришлось помочь ему: я обстукивала непослушный вентиль со всех сторон кувалдой, которую еле удерживала в своих тоненьких ручках, а папа упирался в трубу водовода ногами, и тянул, тянул здоровенный рычаг-лом… А мама сидела в аппаратной, следила за десятком приборов, и всё время с дрожью в голосе спрашивала, спрашивала — когда? А то давление всё падает и падает…
Вентиль мы тогда отвинтили.
В мастерской папа, конечно, бывал куда чаще — я помню его и у токарного станка, и у верстака, где он что-то пилил и обрабатывал напильником в тисках. Теперь, при полном свете ламп, что сейчас сверкали на потолке, оказалось, что стены до половины закрашены не чёрной краской, как я раньше думала, а тёмно-зелёной… А в котельной — синей.
В оранжерее я задержалась надолго. И не потому, что любовалась на иссохшие пеньки погибших томатов и картофеля — чем тут любоваться?! Просто мне вспомнилось, как мама упрямо и тщательно пыталась вывести рассаду из имевшихся у нас семян, а они, «поганцы такие», прорастать-то прорастали, но когда их высаживали в грунт огромного бетонного «бассейна», как мама его называла, упорно скукоживались, и умирали…
Папа тогда сказал, что, похоже, грунт окончательно испорчен теми парами и излучениями, что пробиваются от магмы… Или расплодившимися нематодами.
А мама сказала, что до неё док Расмуссен пробовал вырастить хоть что-то в верхней галерее, в горшках, и результат был точно таким же — дело не в парах или излучении. Скорее всего, эта почва себя полностью исчерпала: закончились, вероятно, микроэлементы, и накопились канцерогены. И получить картофель для борьбы с цингой теперь невозможно. А папа сказал, что у них достаточно и таблеточных витаминов от цинги. А мама сказала…
Словом, теплица маму не порадовала. Да и меня тоже.
В медотсек я не смогла себя заставить зайти. Просто постояла перед его дверью, иногда смахивая текущие по носу слёзы.
Не смогла я зайти и в шлюз, ведущий к шахтам термопар. Да и что бы я там делала?! Заглядывала в пышущую жаром шахту, и кричала туда: «Мамочка! Пожалуйста вернись!»?
На пороге склада с испорченными аппаратами автоматического техобслуживания я стояла долго. Вон тот, приземистый и многоманипуляторный аппарат, как рассказывала мама, катал её, в её детстве, на спине — как «коняшка». Пока от усталости металла не рассыпались манипуляторы. Меня кроме папы на спине никто уже не катал…
Остальные склады и помещения с запчастями, одеждой, инструментами и запасами пищи я так пристально и долго не осматривала. Просто открывала туда дверь, констатировала, что стены, оказывается, не серые, а кремово-жёлтые, убеждалась, что потёков от грунтовых вод нет нигде, и снова двери закрывала.
Мои шаги непривычно гулко разносились по коридорам и залам — сейчас, когда половина аппаратов не работала, вокруг казалось непривычно тихо. И эта тишина и стены словно давили мне на голову и тело…
Ужинала я позже обычного. Ловила себя на том, что всё время пялюсь, как дура, в одну точку — на уже сто лет как неработающую кофеварку. Которую папа, тем не менее, хотел сохранить именно здесь, на кухне — ему нравились её полированные бока и изящный, как он выражался, дизайн. На что мама неизменно отвечала, что всё это — чушь собачья, и на самом деле ему просто не хочется возиться: открутить восемь болтов, что крепят её к полу, и пригнать тележку, чтоб перевести в комнату с прочим утилём…
После ужина я тщательно вымылась. Почистила зубы. Из зеркала над раковиной на меня смотрело серое перекошенное лицо с синими мешками под глазами.
Пришлось пройти в автозал, и сказать Агате, чтоб вновь оставила только дежурное освещение.
Теперь мешков видно не было.
Зато всё лицо вновь стало бледно-голубым…
На следующее утро я снова пришла к Агате.
Ночью я опять долго не могла уснуть — всё ворочалась, и думала, думала…
Наверное, в ту ночь и закончилось моё так называемое детство.
Под утро всё же удалось забыться сном, но спала я отвратительно — пришлось даже взять мамину подушку, потому что на моей сухого места не осталось, несмотря на то, что я приказывала себе не плакать, и держаться: я сейчас должна быть сильной!..
Ни фига оно не получалось.
Быть сильной легко, когда за спиной ощущаешь маму и папу: они, если что, всегда помогут. Подскажут. Научат. Подстрахуют…
А сейчас кроме Агаты некому мне помочь. Научить. Объяснить.
— Агата. Ты ведь здесь с самого начала… Миссии?
— Да.
— Расскажи мне, как и с чего тут всё начиналось.
— Ты имеешь в виду — как происходило строительство и заселение нашего Убежища?
— Нет. — я невольно сглотнула, — Я имею в виду — как всё это началось вообще. На поверхности. С момента появления Кокона. Кто и как его установил?
— Сожалею. Но об этом я достоверно и подробно рассказать не смогу, потому что меня смонтировали, и загрузили память и программы уже после того, как Убежище было готово. Но я могу показать тебе Протоколы, которые велись в тот период особой Комиссией, созданной для проектирования и строительства наших Убежищ.
— Годится. Показывай.
Ожил вспомогательный экран, и возник документ — первый лист какого-то Протокола.
Я стала читать.
«28 мая 20… года. Протокол № 1/28 заседания экстренной Комиссии по обеспечению Возмездия. Присутствуют… На повестке дня…» — я пробежала список фамилий и имён, которые ничего мне не говорили. И обсуждение поставок цемента и щебня. И доставки запасных долот…
Нет, мне нужно другое.
Мне нужно знать, почему и как возникла необходимость в строительстве Убежищ!
Как пытались справиться с Коконом, и почему никто и ничем так и не смог пробить его! И почему нельзя было оставить дежурить в Убежищах побольше людей…
Одиночество.
Теперь-то я отлично понимала, каким грузом оно лежали на плечах папы. И мамы. И какую они должны были чувствовать ответственность за всё, что делали.
Я торопливо крутила колёсико мыши, пробегая мельком то, что говорили выступающие — оно касалось только технических сторон строительства: объём бетона, сортаменты арматуры, сколько и каких подъёмных кранов, буровых установок, и прочей техники доставили на рабочую площадку, а сколько — не смогли, и почему… И какой объём скального грунта уже извлечён из подземелья.
Ответ нашёлся в Приложении № 1, где описывалось, какими оказались результаты попыток воздействия на Кокон.
А никакими.
Зато я узнала, когда он появился.
За пять с половиной лет до того, как заселили и запечатали все три Убежища.
Хронология оказалась проста. Перед возникновением Кокона никаких подозрительных посторонних кораблей или космических тел в околоземном пространстве не появлялось. «Странных» радио-, или каких других сигналов, не приходило. Кокон возник на своём месте на орбите сразу, и весь — неизвестно как. И непонятно из чего.
Вот так, просто и буднично: только что был обычный летний день, (ну а на противоположной стороне планеты — обычная ночь) и вдруг свет солнца и звёзд померк: словно кто-то нажал гигантский выключатель!
Так что вопрос о том, кто и как установил Кокон остался открытым. Зато для чего это было сделано, догадаться оказалось нетрудно. Об этом и говорил в своём обращении к народу Президент США (я нашла это Обращение в видеоприложении 5):
«— Сограждане! Неизвестные внеземные агрессоры совершили на нас нападение. Не хочу скрывать от вас факт, не подлежащий более сомнению: это именно акт агрессии с их стороны!
Вчера, в полдень по Вашингтонскому времени, поле неизвестной природы полностью изолировало нашу планету от окружающего космического пространства. Наши учёные и учёные всех передовых в техническом отношении стран, сейчас всеми доступными средствами пытаются изучить это явление, этот, закрывший от нас солнечное излучение, кокон. Мы обязательно найдём способ разрушить его и снова вернуть вам, сограждане, и всем людям планеты, живительный свет солнца, и просторы космоса.
Однако пока я не могу точно сказать, когда это произойдёт. Технологии противника намного превосходят наши, земные. Но это не значит, что мы оказались бессильны. Я верю в нашу Науку, я верю в вас! Сплотим же наши ряды, и не допустим паники и пораженческих настроений!
Для скорейшего избавления от Кокона, и достижения полной победы над скрывающимися за ним агрессорами создана специальная Комиссия, которая будет заниматься координацией усилий всех наших вооружённых сил, ведомств и предприятий, могущих понадобиться для решения уже возникших, и будущих задач.
Поэтому сейчас нам нужно перейти к режиму жесточайшей экономии и строжайшей дисциплины, поскольку мы оказались отрезаны от той силы, благодаря которой растения производили кислород, и работали многие предприятия, солнечные и гидроэлектростанции. В связи с этим я прошу вас…»
Дальше довольно долго перечислялось, как предлагается экономить и сохранять кислород — не жечь костров, прекратить работу всех кислородоёмких производств, кроме выплавки стали, всемерно экономить электроэнергию, и запастись непортящимися продуктами — они будут выдаваться централизовано, строго по нормам, а раздачу будут производить армейские подразделения… И так далее.
Картины паники людей, пытающихся «запасти продукты питания» я, к счастью, представить себе не могла, но в одной старинной книге про войну что-то похожее было…Кажется, война называлась «холодная».
Как и что делали учёные, я в приложениях не нашла, и каковы оказались результаты исследований — тоже. Похоже, про природу поля Кокона так и не удалось ничего конкретного выяснить. Кроме того, как обычной фугасной, так и запущенной следом за ней ядерной ракетой, его ни пробить, ни разрушить не удалось. После этого на Коконе какое-то время испытывали лишь лазеры, микроволновое излучение, да магнитные поля.
Впрочем, когда температура на большей части поверхности опустилась ниже нуля, в ход пошли и более весомые «средства исследования» — водородный заряд в двести мегатонн, и нейтронная бомба.
Ну и ничего.
Но поскольку почти не возникло опасных продуктов полураспада, от радиации или ещё каких-либо последствий взрывов, практически никто из ещё выживших на поверхности людей не пострадал. Что казалось странным — я же знала, как работают наши бомбы. Те, которые до сих пор терпеливо ждут в своих шахтах, пока я нажму кнопку…
— Агата.
Поделиться книгой: