Братоубийцы

Он хотел было остановиться, прикусить язык, но слишком долго он молчал, и теперь его прорвало. Он посмотрел на монахов, покачал головой:

– Жить вдали от людей, одному, вот так нелепо? – нет, такой жизни я не хотел. Мне было, стыдно. Стыдно мне было, святые отцы, уж вы меня простите. Не хочу я быть камнем, что валяется, никому не нужный, у обочины. Я хочу быть таким камнем, что приносит пользу, камнем в великом здании.

– Какое здание? Не понимаю, – выговорил, заикаясь, прыщавый монах.

– Какое здание? Греция, христианство. Скажу больше: великое здание: Бог.

— Это называется пустым бахвальством, – проговорил старый монах, снимая руки с живота.

— Это называется, – гневно возразил отец Янарос, – это называется, святой отец, – следовать по стопам Христовым. Христос, сам знаешь, только сорок дней пробыл в пустыне, а потом спустился в мир, страдал, голодал, боролся, был распят. В чем долг истинного христианина? Я уже сказал и еще повторю: идти по стопам Христовым.

– Значит, мы..? – пробормотал заика.

Но отец Янарос не слушал его, он весь горел:

– Я видел много бесчестья, много лицемерия и лжи и у мирян, и у монахов. Иногда, прости, Господи, душа у меня пылает, как факел, и хочет поджечь весь мир, а начать – с монастырей.

– Что тебе сделал мир? – сказал старик и отхлебнул вина из стакана. – Что тебе сделал мир, отец Янарос? Мир прекрасен, Божие творение.

– Творение Сатаны! Был он когда-то Божьим творением, а теперь – нет. Что вы на меня уставились, святые отцы? Ходит Христос от двери к двери, голодает, мерзнет – и ни одна дверь не откроется и не скажут ему: «Добро пожаловать, Иисусе, входи!» Да вы его и не услышите, и не увидите: глаза ваши, уши ваши, сердце ваше залиты салом.

– Уйдем отсюда, – проговорил старик, толкнув коленом молодого. – В мире много искушений, не надо их слушать, не надо на них смотреть, уйдем. Вот видишь – отец Янарос? Стоило ему только открыть рот, как он, сам того не замечая, изрыгает богохульства. А почему? Потому что живет в мире, в царстве Искусителя.

– Уйдем, – тонким голоском отозвался молодой монах-заика. – Высоки стены монастыря, не войдет туда Искуситель.

Отец Янарос расхохотался так, что затряслись стены его маленькой кельи.

– Ну и ну, святые отцы! Слов нет! Расскажу я вам одну сказку, да это и не сказка вовсе. Бал некогда монастырь, а в нем триста монахов; у каждого монаха было по три колесницы и по три коня: один конь – белый, другой – красный, третий – черный. И каждый день объезжали они вокруг монастыря, чтобы не дать войти Искусителю. Утром на белом коне, в полдень – на красном, а вечером – на черном. Но Искуситель принял облик. Христа и вошел.

– Христа?! – завопили монахи, колотя себя в грудь. – Опять ты богохульствуешь, отец Янарос?

– Христа! Христа! – загремел отец Янарос, стукнув кулаком по столу. – Того Христа, каким вы его себе представляете, вы, монахи! Христа – лицемера, бездельника и обжоры! Вы думаете, что Христос такой, и идете по его стопам, и это – вам по душе, лицемеры, бездельники, обжоры! Но не Христос это, несчастные, это – Искуситель, что принял облик Христа и вошел. Я уже сказал и еще повторю: истинный Христос ходит по земле, и сражается, и распинается, и воскресает вместе с людьми.

– Уйдем отсюда! – снова завопил старик, стараясь изо всех сил приподнять свое брюхо. Подскочил молодой, помог ему встать. Старик повернулся к отцу Янаросу:

– Оскорбил ты нас, отец, – проговорил он недобро. – Правильно сказал мне владыка, что ты возмутитель Церкви, что поднял ты свое собственное знамя.

– Да, свое собственное знамя, – отрезал отец Янарос, и глаза у него сверкнули. – А на этом знамени, знаешь, кто изображен, святой отец?

– Кто, бунтовщик?

– Христос с бичом. Вот это и скажи владыке, скажи своему игумену, скажи это всем владыкам и всем игуменам в мире. Счастливой пути, святые отцы, – сказал он, открывая дверь и уже без смеха.

С весельем вспоминает отец Янарос по утрам, как отряхнул он прах со своих ног и покинул тайно, чтобы никто не видел, Святую Гору. Солнце светило так ярко, словно только что вышло из Божьих рук. Покрытая снегом святая вершина улыбалась, вся розовая в свете зари: словно Сам Бог-Отец улыбался, глядя вниз, на землю и на того муравья, который стряхнул с ног своих афонский прах и быстро-быстро идет среди миртов и каштанов. Не раз чувствовал отец Янарос, как пылающий лоб его освежает ледяной ветерок свободы, и радовался великой радостью. Но радость того утра ни с чем не сравнима: такую радость почувствует даже пень, когда согреет его весна. «Сегодня я родился, сегодня я родился...» – напевал он, шагая среди миртов и каштанов. И ни разу не обернулся он, чтобы взглянуть на монастырь, исчезавший за поворотом.

От деревни к деревне, от горы к горе шел отец Янарос, пока не дошел, наконец, до этих скал и не осел в Кастелосе. Вначале тесно ему было здесь, душно, он задыхался. Страстно хотелось увидеть мягкую, рыхлую землю, миндаль в цвету, смеющееся человеческое лицо, журчащий родник. Но мало-помалу, с годами, полюбил он и эти камни, стал болеть и за этих людей. И они его братья, и на их лицах видел он человеческую боль и страх. И в конце концов, прилепилась душа его к этим скалам и пустила корни.

Притерпелся отец Янарос, как и кастельянцы, к одиночеству и нужде; не раз голодал, мерз, не с кем было поговорить, отвести душу; но он не унывал. «Здесь мое место, – говорил он, – здесь я буду сражаться».

И вот излил Бог на Грецию семь чаш гнева Своего. Разразилась братоубийственная война, – и отец Янарос стоит посредине. С кем пойти? Все его дети, все его братья, всех их вылепил Господь Своими пальцами. Кричал отец Янарос: «Любовь! Любовь! Согласие», но слова его падали в бездну, а из бездны и справа и слева доносились оскорбления и брань:

– Болгарин паршивый! Предатель! Большевик!

– Лжец! Фашист! Сволочь!

II

Снега на вершине горы уже начали таять, солнце припекало, окоченелая земля стала прогреваться. Первые зеленые ростки пробили почву и боязливо выглядывали наружу. Скромные полевые цветы раздвинули камни и радостно, смотрели на солнце. Какие-то мощные силы бесшумно трудились под землей – и вот сдвинут могильный камень зимы, тварь воскресла. Дул свежий ветерок, в воздухе разносился то аромат цветов, усыпавших позеленевшие скалы, то зловоние от разлагавшихся человеческих тел.

Апрель. Вербное воскресение. Канун Страстной. Сегодня вечером въедет Христос на молодом осле в страшный Иерусалим, избивающий пророков. «Се грядет жених в полунощи», – громовым голосом возвестит отец Янарос, приветствуя Спасителя, с горькой улыбкой вступающего в смертоносные сети людей. И отец Янарос, печальный, ударит в колокола, сзывая в церковь христиан, чтобы увидели они, что претерпел и что, претерпевает Бог от людей.

«Быть не может, что это неправда, – размышлял отец Янарос. – Слышал я, что даже звери – волки, шакалы, дикие кабаны – и те становятся кроткими в эти святые дни. Дует свежий ветер, берущий за душу, слышится в воздухе чей-то громкий голос, полный любви, полный боли; звери не знают, кто Этот Взывающий, но люди знают: это Христос. Христос-то ведь не сидит на небе, за облаками, на троне, нет. Он сражается на земле, и Он страдает, и Его оскорбляют, и Он голодает и распинается с нами. Слышат люди всю Страстную неделю вопль страдающего Христа. Быть не может, чтобы и их сердца не отозвались болью».

Вот о чем размышлял на. рассвете отец Янарос, стоя на пороге церкви и прислушиваясь к еще спавшей деревне. Всем телом чувствовал он двери, дома, печные трубы, из которых не валил еще дым, деревенские улочки, мужские голоса, брань, плач голодных детей – чувствовал вне и внутри себя, точно так же, как чувствовал, как стучит у него кровь в венах, на шее и на висках, как раздуваются ноздри и похрустывают кости. Он стал одно с камнями и людьми, как те чудовища из сказок: наполовину люди, а ниже пояса – кони. Так и отец Янарос ниже пояса был этой деревней, Кастелосом. Горит дом – и он горит; умирает ребенок – и он умирает; и когда стоит коленопреклоненный в церкви, перед чудотворной иконой Богоматери Мегаломаты, предстательницы Кастелоса, то не один он, отец Янарос, стоит на коленях, но и вся деревня, со. всеми домами и людьми, стоит с ним и в нем.

Вслушивается отец Янарос: деревня просыпается. Просыпается и он с ней, слышит неподалеку на маленькой деревенской площади звучный голос глашатая Кириакоса. Он, видно, сообщает какую-то важную новость, потому что захлопали открывающиеся двери, послышались голоса и разговоры; деревня мгновенно воскресла. Старик вытягивает волосатое ухо, вслушивается – и кровь вскипает у него в жилах. Широкими шагами выходит он на середину улицы. Секунда тишины, открываются и закрываются двери, слышатся пронзительные женские голоса, лает собака. А затем снова голос глашатая:

– Эй, христиане, слушайте! Пречистая придет к нам сегодня в деревню. Афонский монах – да будет с ним благословение Божие! – привезет со Святой Горы в серебряном ковчеге Честной Пояс Пречистой Девы – сюда, на площадь! Бегите все, мужчины, женщины, дети, бегите – поклонитесь!

Отец Янарос в ярости дернул себя за бороду, чуть было не выругался, но сдержал себя.

– Пресвятая Богородица, – пробормотал он, – прости меня. Боюсь я монахов. Да и правда ли, Дево, что это Твой святой Пояс?

Когда-то, на Святой Горе, в Ватопеде, поклонялся он этому Поясу: из коричневой шерсти, тканый золотыми нитями, выцветший от старости. Пречистая была женщиной бедной, да и Христос, пока жил на земле, и Он был бедным. Откуда же взялся у Пречистой такой дорогой, шитый золотом пояс? Как-то раз, в другом монастыре, ему показали детский череп, лежавший в золотом ковчеге. «Это святого Кирика», – сказал ему ключарь, монах, державший ключи от ризницы. А через несколько дней, в другом монастыре, увидел он другой череп, намного больший. «Святого Кирика», -сказал ключарь. Отец Янарос не выдержал: «А позавчера мне показывали череп этого же святого, но совсем маленький!» – «Э-э, – ответил ключарь, – это, небось, когда святой был маленьким».

Отец Янарос хорошо знал монашеские проделки и, когда поклонялся в Ватопеде Честному Поясу, то подошел к ключарю, почтенному толстобрюхому монаху, и доверительно спросил: «Святой отец, а это правда настоящий Пояс Пречистой?». Хитрый монах ухмыльнулся: «Отец Янарос, не слишком усердствуй? – ответил он, – Даже если и не настоящий – совершит парочку чудес и станет настоящим».

– Прости меня, Пречистая, – снова прошептал отец Янарос. – Боюсь я монахов, не хочу иметь с ними дела.

Глашатай замолчал, набирая в грудь воздуха. Хотел сделать шаг отец Янарос, подойти поближе, но звучный голос глашатая снова потряс воздух, и отец Янарос застыл на месте с занесенной ногой, вытянул ухо и, весь дрожа, услышал:

– Эй, христиане, слушайте, слушайте! У кого есть больные, кто страждет от болезней – все идите сюда! Святой монах получил от Пречистой благодать исцелять всякую болезнь: и от одержимости бесами, и от змеиного укуса, и от дурного глаза. Да вот и он сам! Уже здесь!

И действительно, в конце дороги, верхом на сером ослике, толстый, смеющийся, с пучком волос на макушке, без шапки, показался монах. Справа и слева висели навьюченные на осла две корзины, полные бутылок и съестного. За ним – целая гурьба ребятишек с раздутыми животами, с тонкими, как соломинки, ногами; некоторые опирались на костыли. Они бежали, толкались, стараясь перехватить друг у друга боб, стручок гороха, высохшую червивую фигу, которую монах время от времени извлекал из своих обширных карманов и с хохотом бросал им.

Подбежал Кириакос, обхватил с усилием дебелый стан монаха и помог ему спешиться посреди площади. Мужчины и женщины уже собрались здесь и бросились целовать пухлую руку афонца.

– Примите мое благословение, дети, – сказал тот низким, тягучим голосом. – Примите и благословение Пречистой. Выносите из дому все, что можете поднести в дар Богородице: деньги, хлеб, вино, яйца, сыр, шерсть, масло – все, что у вас есть. И приходите поклониться Ей.

А когда увидел монах, что бедные кастельянцы стоят неподвижно, раздумывая, чтобы подарить Богородице, распахнул он, хитрая лиса, рясу и извлек из-под мышки большой серебряный ларец, трижды перекрестился, повертел им в разные стороны, чтобы все полюбовались, и приказал:

– На колени! Вот здесь лежит Честной Пояс Девы Марии! Бегите-ка домой, несите Ей все, что можете, и приходите поклониться. Да, кстати, как у вас дела с партизанами?

– Сил наших больше нет, святой отец, погибаем!

– Убивайте их! Убивайте! Повелела мне сказать Пречистая вам: убивайте партизан. Они не люди – собаки.

Разбежались люди по домам искать, что бы принести, а монах сел на каменную завалинку кофейни, что уже много месяцев была закрыта (где взять владельцу кофе, сахар, рахат-лукум, турецкий табак для наргиле?). Сел монах на завалинку, вытащил из-за пазухи голубой, в белую крапинку платок, сложенный вчетверо, и принялся вытирать пот. Потом откашлялся, сплюнул, встал, выбрал в корзине нечервивую фигу, стал жевать, вытащил бутылку и отхлебнул раки.

– Что за человек ваш поп? Чем он дышит? – вдруг спросил он Кириакоса, который стоял рядом с ним и, скрестив руки на груди, с восторгом его разглядывал.

До сих пор не сподобил его Господь лицезреть подвижника со Святой Горы, и теперь Кириакос смотрел и не мог насмотреться на это потное тело, на свисавший с макушки пучок, на широченные афонские ноги; с жадностью вдыхал, раздувая тонкие ноздри, запах афонского пота.

Погруженный в экстаз, Кириакос не сразу ответил. Монах раздраженно повторил вопрос:

– Я тебя спрашиваю: что за человек ваш поп?

Кириакос проглотил слюну, огляделся, не слышит ли кто-нибудь, понизил голос:

– Да как тебе сказать, святой отец? Страх и ужас: ни с кем не водит компании; что ни скажешь, что ни сделаешь – все он кривится, все ему не нравится. Ну, что ты скажешь? Самого Бога за бороду таскает! Святой он человек, но несносный. Так и знай, святой отец.

Монах почесал затылок.

– Лучше, значит, – сказал он после минуты раздумья, – с ним не связываться. Закончу всё побыстрее и уеду.

Он прислонился к стене кофейни, простонал:

– Устал я, брат мой... Как тебя зовут?

– Кириакос, я деревенский глашатай, но хочу стать попом, вот уж и волосы отпустил.

– Устал я, брат Кириакос. Тяжелое дело поручила мне Благодатная: три месяца вожу я по городам и селам Ее святой Пояс, остались от меня кожа да кости, истаял весь, – сказал он, указывая на брюхо и на двойной подбородок.

Он перекрестился, закрыл глаза.

– Вздремну-ка я, пока придут православные на поклонение. А ты, Кириакос, смотри, сын мой, не подпускай никого к корзинам.

Присел Кириакос на корточки, не в силах отойти от святого посланника Божия, впитывая в себя благодать, и чувствовал, как входит она через глаза, через ноздри, через уши – монах начал уже похрапывать – и вдруг подскочил, как ужаленный: отец Янарос стоял перед ним и брови его, страшно ощетинясь, ходили ходуном.

– Плохо, очень плохо готов ты к священству, Кириакос, – налетел он на него с гневом. – Ты что мне его, притащил сюда в деревню?

– Я притащил? – пролепетал бедный Кириакос. – Он сам приехал, батюшка.

– А разве не твоя милость кричала о нем на площади?

Отец Янарос стукнул посохом о землю, толкнул им афонские ножищи.

– Эй, святой отец, проснись, хочу сказать тебе пару слов!

Монах открыл выпученные глаза, увидел священника и все понял.

– Привет тебе, отец, – сказал он.

– Что тебе надо в моей деревне?

– Меня послала Благодатная, – сказал монах и показал на серебряный ковчег. – Я иду туда, куда Она меня посылает.

– И меня послала Благодатная сказать тебе: убирайся. Бери свой ковчег, корзины, осла, снадобья – и убирайся!

– Пресвятая Дева...

– Молчи! Не оскверняй святое имя Матери Божией. Если бы Она тебя послала, Она бы нагрузила тебя пшеницей, и маслом, и одеждой со Святой Горы – всего этого у монахов в избытке, – и ты бы привез и разделил это среди людей, потому что ходят они голые, босые и умирают с голоду. Но нет! Ты хочешь вырвать у них изо рта последнюю крошку хлеба, что у них осталась. Молчи, говорю! Был и я афонцем, раскусил ваши хитрости, лицемеры, бездельники, святотатцы!

Он схватил монаха за руку,

– И что за речи ты здесь вел, а? «Убивайте, убивайте». Так повелела тебе Богородица? Для этого, стало быть, вошел сегодня в Иерусалим Сын Ее на распятие? Иуда! Доколе будешь предавать Христа?

Он нагнулся над ним, дрожа как безумный:

– Иуда! Иуда!

А в это время народ уже снова собрался на площади. Сняв шапки, молча, со страхом смотрели они на серебряный ларец, стоявший на помосте. Каждый держал в руке или в шапке луковицу, или горсть пшеницы, или клочок овечьей шерсти – всё, что у него было, чтобы поднести в дар Пречистой. У одной женщины ничего не было, и она сняла с головы платок; какой-то старик принес древнюю монету, которую он нашел, перекапывая поле. Повернулся отец Янарос, взглянул на народ, и сердце у него сжалось.

– Дети мои, – сказал он, – поклонитесь Святому Поясу, но ни зернышка не давайте монаху. Вы бедны, вы голодаете, голодают ваши дети, а Пречистая не имеет нужды в подношениях. Разве Она возьмет у вас что-нибудь? Да Она подаст вам! Почему зовут Ее Матерью рода христианского? Разве может Она видеть, как голодают дети Ее – и не протянуть милосердную руку Свою, чтобы дать им кусок хлеба? И вот теперь святой этот человек, пришедший в нашу деревню, чтобы наполнить корзины и уехать, увидел нашу бедность, увидел изголодавшихся детей, бежавших за ним, – и сердце у него заболело. Разве он не верный служитель Пречистой? Разве не царит Пречистая в его сердце? Разве нуждается он в обильных кушаньях и в благоденствии? Давно уже презрел он блага суетного мира сего и ушел на Святую гору обрести благодать... И вот заболело у него сердце о нашей беде, и решил он – да воздаст ему Господь! – разделить между вами все то, что собрал до сих пор в других деревнях, то, что лежит в его корзинах.

Только услышал народ его слова, поднялся громкий крик; женщины разрыдались, бросились к монаху, целовали ему руки и плакали. А монах побагровел, внутри у него все клокотало, проклинал он чертова попа, сыгравшего с ним такую шутку и ограбившего его. Но что он мог сделать? Было ему стыдно сказать «нет»? Нет, не стыдно, а страшно. Ребятишки уже прыгали гурьбой вокруг ослика, совали нос в корзины, вдыхали аромат фиг, и слюнки текли у них.

– Пусть двое, – распорядился отец Янарос, – снимут корзины и поставят их сюда, а святой человек – Сам Бог его нам послал – разделит их между вами. Но сначала поклонитесь святому Поясу.

Не успел он договорить, как корзины уже были сняты, а женщины подставляли передники, мужчины – шапки и носовые платки, а дети уже запускали руки в корзины.

– Спокойно, спокойно... – увещевал их отец Янарос, и лицо его светилось радостью. – Сначала поклонитесь Пречистой, и поблагодарит Ее за то, что послала она вам этого святого человека с корзиной.

Монах стоял, тяжело дыша, весь в испарине; казалось, что он лопнет от злости. Время от времени бросал он полный лютой ненависти взгляд на чертова попа: схватить бы его за бороду, выщипать по волоску! На мгновение приблизился к отцу Янаросу, нагнулся к уху:

– Живьем ты меня съел, святотатец! – прорычал он, и жаркое его дыхание обожгло виски священнику.

Отец Янарос улыбнулся.

– Да, ты прав, святой отец, – сказал он громко, чтобы слышал народ, – нет большей радости, чем дать кусок хлеба голодающим. Я помяну сегодня твое имя за обедней. Кстати, как тебя зовут, святой отец?

Но монах зарычал от ярости, схватил серебряный ларец, неохотно открыл его, показывая обветшавший, из коричневей шерсти с золотыми нитями, святой Пояс.

– Прикладывайтесь! – сказал он сухо, словно хотел сказать: «Выкатывайтесь!»

Склонились люди, стали прикладываться к святыне быстро-быстро второпях, один за другим. Мысли их были заняты только корзинами, стоявшими за спиной, и жаждали они, чтобы скорее закончилось поклонение и начался делёж.

Разъяренный, измученный бессильным гневом, плюхнулся монах на завалинку. К его ногам поставили одну корзину, потом другую. Рядом стоял священник и следил за порядком. Подходили по одному, протягивали шапку, передник, пригоршни; монах запускал в корзину ручищи и выдавал каждому его долю, ворча, сопя и бранясь в душе.

– Будь ты проклят, чертов поп... будь ты проклят, чертов поп... – чертыхался он, деля свое добро.

– Не кричите, дети, – говорил отец Янарос, – святой Божий молится...

Брал каждый свою долю, целовал руку у монаха и торопливо убегал к себе в лачугу.

— Вот обрадуется Пречистая, – приговаривал отец Янарос, — вот обрадуется, когда увидит, что дети Ее опустошили Ее корзины. А что скажешь ты, святой отец?

Но святой отец не мог больше терпеть, он схватил корзины, вывалил их на камни и отвернулся, чтобы не видеть, как пропадает его добро...