Братоубийцы

Никос Казандзакис. Братоубийцы

Он говорит, что хочет быть свободным.

– Убейте его!

Говорит Бог:

Кто Меня ищет, тот Меня находит;

кто Меня находит, тот Меня познает;

кто Меня познает, тот Меня любит;

кто Меня любит, того Я люблю;

кого Я люблю, того Я убиваю.

Сидна Али, мусульманский мистик IХ века

Свободолюбивый кифаред

Если вы, открывая эту книгу, уже знаете, кто такой Никос Казандзакис, то скорее всего вы познакомились с этим автором благодаря фильму «Последнее искушение Христа» Скорсезе. В этом случае мнение о писателе у вас превратное – в отличие от Рушди или Свенцицкого он был не провокатором, а воцерковленным и глубоко верующим человеком. Роман-эксперимент, написанный в конце жизни, сыграл с ним злую шутку – возросшая на скандалах и запретах репутация «Последнего искушения» заслонила и оставила в тени всё остальное творчество писателя. А между тем другие романы Казандзакиса, многие из которых даже не удостоились перевода, являются выдающимися вехами в истории литературы XX в. благодаря экспрессивному стилю автора, глубокому знанию греческой культуры, неординарным мыслям о политических, философских и религиозных вопросах, так волнующих нас и сегодня.

Никос Казандзакис родился на Крите, тогда еще принадлежавшем Османской империи, в небольшой деревушке под Ираклионом, в семье мелкого торговца. Когда Никосу было всего шесть, семья была вынуждена бежать от преследований турок в Аттику, затем Казандзакисы вернулись на родину, чтобы через восемь лет история повторилась. Религиозные конфликты станут одной из тем произведений писателя, а Крит – ареной для многих его романов и рассказов. На заре нового века, по окончанию Афинского университета Никос отправляется почти в полувековое странствие по миру – сначала в Париж, в Сорбонну, где он слушает лекции Анри Бергсона и защищает диссертацию по правовой и политической мысли Ницше. Начало XX в. – это эпоха главенства «больших идей», которым поддавались очень многие, в том числе и отечественные мыслители. Кто-то становился убежденным марксистом, как Бердяев и Булгаков, кто-то ницшеанцем, а кто-то толстовцем, лишь годы спустя медленно избавляясь от диктата идей. Не избежал этого и наш герой. К этому же времени относятся первые литературные опыты: стихотворения, эссе, пьесы. Перед Первой мировой войной Казандзакис возвращается в Афины, путешествует по своей родине, собирая фольклор. В 1911 г. он тайно, опасаясь, что отец не одобрит этот брак, женится на девушке по имени Галатея, а вскоре после этого уходит добровольцем на Первую Балканскую войну. В период между войнами были у него и попытки открыть собственное дело, их он довольно подробно описал в известном романе «Грек Зорба» (1946). Несколько лет спустя беспокойный нрав привел писателя и в нашу страну – в 1919 г. по заданию одного из греческих министерств Казандзакис организовал репатриацию 150 тысяч греков-понтийцев, которые бежали на Кавказ, пытаясь спастись от турок, истреблявших православное население на территории своей страны. Теперь им приходилось бежать снова – уже от большевиков и Гражданской войны в России.

Новое десятилетие – новая страсть у Никоса: он оставляет политику и уходит в журналистику. Писатель посещает Францию, Германию, Австрию; в 1922 г. в Италии берет интервью у Бенито Муссолини и знакомится с Львом Шестовым; в 1925 г. впервые посещает Москву, где «сталкивается» с еще одной «большой идеей», которая захватывает и его – с Лениным. Он общается с Виктором Сержем, пишет сценарии для зарождающегося советского кинематографа, знакомится с Горьким и даже смотрит на парад с деревянного Мавзолея в ноябре 1927 г. Свои впечатления о России он опишет в романе «Тода-Раба. Москва кинула клич» (1934). В следующее предвоенное десятилетие Казандзакис продолжал скитания и поиски: он объездил всю Европу, взял интервью у генерала Франко, посетил Синай, Китай и Японию, лишь в разгар войны возвратившись на родину. После войны он даже вернулся в политику, возглавив левую партию и на короткий срок став «министром без портфеля». Писатель через всю жизнь пронесет симпатии к левым, к анархизму, к социализму, к идеям социальной справедливости, а вот в советской власти к этому времени он уже разочаровался.

Дело в том, что в 1946 г. разгорелся первый конфликт «холодной войны»: в борьбе за Балканы схлестнулись СССР и западные державы. Ареной активных военных действий стала Греция: Коммунистическая партия Греции, которая финансировалась из Москвы, после неудачной попытки захватить власть в Афинах в декабре 1945 г. начала партизанское сопротивление монархическому режиму. Греческое правительство получало военную поддержку британцев и финансовую поддержку от США, поэтому в скором времени коммунисты были оттеснены в труднодоступные горные районы, зачастую они бежали и скрывались в приграничных областях, где им помогали соседние социалистические государства – Албания и Болгария. Но в 1948 г. Югославия во главе с Тито разорвала отношения с СССР, а затем закрыла границу для греческих коммунистов. Повстанцы были обречены – лишенные поддержки из Москвы, которая разочаровалась в идее установить контроль над Элладой, запертые, они сконцентрировались в горных районах Эпира и Македонии, а в 1949 г. ушли в Албанию, окончив войну.

Именно эти события и описывает Казандзакис в романе «Братоубийцы», не пытаясь оправдать ни «красных», ни «черных». Действие романа, который он писал в 1949 г., но так и не успел ни закончить, ни опубликовать, происходит на последнем, трагическом этапе войны, в маленькой вымышленной деревне в Эпире, на севере Греции. Узнав о сталинских репрессиях, увидев, во что борьба коммунистов за власть может превратить его страну, Казандзакис отказывается от идеализации Ленина или большевистских идей, все еще оставаясь на стороне тех, кто верит в возможность переустройства мира. Но мир, людей, общество невозможно изменить путем захвата власти, насилия, репрессий, убийств инакомыслящих – и здесь Казандзакис остается на позициях христианства, вкладывая свои мысли, приобретенные им к концу жизни, в уста отца Янароса, главного героя романа: «Высшая добродетель – не в том, чтобы быть свободным, а в том, чтобы бороться за свободу». И о. Янарос борется, борется с людьми, борется за людей, стараясь освободить их от страха, от «больших идей», от звериной жестокости; борется с Богом, борется с бесами внутри себя и в окружающих.

Впервые я имел счастье познакомиться с этим романом около десяти лет назад, но лишь недавно, перечитав, обнаружил, что владею одной из немногих самиздатовских копий. Естественно, что в СССР такой роман перевести и издать было бы невозможно, поэтому первый перевод был создан в кругу о. Александра (Меня) в конце 1970-х гг. Замечательная переводчица, автор современного перевода Нового Завета Валентина Николаевна Кузнецова взялась за эту непростую задачу – даже сами греки, носители языка, считают Казандзакиса писателем, которого очень трудно читать. Тем не менее, Казандзакиса необходимо читать, и «Последнее искушение» – не лучший способ познакомиться с этим писателем. Роман «Братоубийцы» станет замечательным, внушительным дополнением к небогатой библиографии автора на русском языке. Оцифровывая и редактируя это произведение в Страстную седмицу (одновременно и во время действия романа), которая в 2020 выдалась особенно тяжелой для всего мира, я не мог не заметить схожести описываемого с нашей действительностью и не спросить себя «А воскрес ли Христос? А заслужили ли мы Его Воскресения?». Надеюсь, что дочитав, вы обратитесь к остальному творчеству – к роману «Христа распинают вновь», где описываются преследования ионийских греков, которым Казандзакис был непосредственным свидетелем, к его «Греку Зорбе», к рассказам, к тому немногому, что все же было переведено у нас.

П. Бычков, апрель 2020

«Одни только подъемы и спуски...»

I

Солнце взошло над Кастелосом, озарило крыши домов, разлилось, хлынуло потоком по крутым узким улочкам и обнажило грубое уродство деревни. Угрюмая, пепельно-серая; дома сплошь из камня; двери низкие – хочешь войти, нагнись; а внутри мрак. Дворы пропахли конским навозом, овечьим и козьим пометом и тяжким зловонием человека. Ни в одном доме – ни деревца во дворе, ни певчей птицы в клетке, ни цветочного горшка с базиликой или красной гвоздикой: всюду только камень. И души тех, кто жил среди этих камней, были суровыми и такими же негостеприимными. Горы, дома, люди – все было из одного и того же камня.

Редко, даже в лучшие времена, слышался в деревне этой смех. Чем-то противоестественным казался он им, дерзким и бесстыдным. Старики оборачивались, сдвигали брови – и смех обрывался. А когда наступали большие праздники – Рождество, Масленица, Пасха – эти обездоленные чуть больше ели и чуть больше пили и, вытянув тощие шеи, начина­ли петь; не песня это была – причитание, заунывная, рвущая душу. Один начинал, другой подхватывал, и погребальный напев звучал и звучал – и не хотел кончаться. В нем таился древний ужас, и побо­ища, и рабство, и вечный голод. Страшнее слез была песня, повеству­ющая о горькой и безнадежной участи. Тысячелетия прошли над ними, и все они – голод, плети и смерть! Но люди, как лишайник, вросли в эти безжизненные серые камни, и их уже не оторвать. И сколько ни стоять миру, не оторвутся от скал эти упрямогловые эпирцы.

Их тела и души приобрели цвет и жесткость камня, они стали од­но с ним; их одинаково поливало дождем, сушило солнцем, засыпало снегом, словно все они – люди, словно все они – камни.

А когда сходились мужчина и женщина, и приходил священник и венчал их, они обходились без нежных слов, да и не знали их; молча соединялись они под толстыми шерстяными одеялами, а на уме у них было одно: делать детей, чтобы, передать им эти камни, горы и голод.

Женщин было больше, мужчин меньше. Мужчины, женившись и зачав в первые же ночи сына в утробе жены, уходили без оглядки и странствовали по свету. Да и как жить среди этих скал?! Уходили они далеко и медлили с возвратом. «Далеко они уходят, поздно возвращаются», – с горькой жалобой тоскует о них песня. Потому что жены их оставались одни-одинешеньки, и увядали они, ссыхались, и обвисали их груди, вылезали волосы, и когда наступала ночь, и они ложились спать, – то мерзли в постели.

Беспрестанной войной с Богом, с ветрами, со снегом, со смертью была их жизнь, и потому, когда обрушилась братоубийственная война, она не застигла кастельянцев врасплох. Они не испугались и не переменили привычек. Только вылилось наружу, дерзко прорвалось на свободу то, что назревало в них, молча и незаметно, – неудержимая первородная жажда человека убивать. У каждого был сосед, а то друг или брат, которого он ненавидел годами, без всякой причины, сам не догадываясь об этом; ненависть копилась, как вода в запруде, и не находила выхода. А теперь им вдруг раздают винтовки и гранаты, над головами у них развеваются благороднейшие знамена; попы, офицерье, газетные писаки заклинают их убить соседа, друга, брата. Только так, кричат им, будет спарена вера и родина. Убийство, древнейшая потребность человека, приобрело возвышенный мистический смысл, и началась охота на братьев. Одни напялили красные шапки и ушли в горы; другие, окопавшись в деревне, не спускали глаз с вершины горы Эторахи, где расположились лагерем партизаны. Иногда с гиканьем и криком скатывались вниз «красные шапки», иногда штурмовали гору «черные шапки»; разгоралась рукопашная, и сладким становилось братоубийство. Из дворов выскакивали простоволосые женщины, взбирались на плоские крыши и визжали, науськивая мужей. Рычали деревенские собаки, бежали, высунув языки, за хозяевами и присоединялись к охоте на людей. И так до тех пор, пока не спускалась ночь и не поглощала людей.

Только один человек стоял среди них, безоружный, отчаявшийся, широко раскрывая пустые объятия, – деревенский священник, отец Янарос. Он смотрел то вправо, то влево, не зная, на чью сторону стать. Днем и ночью в муке задавал он себе вопрос: «Если бы снова сошел Христос, с кем бы пошел Он? С черными? С красными? Он тоже стоял бы посредине с распростертыми объятиями и взывал бы: «Братайтесь! Братайтесь! Братья, братайтесь!»». Вот так стоял и представитель Бога в Кастелосе, отец Янарос – и взывал, а все они, и черные, и красные, пробегали мимо, осыпая его бранью:

– Болгарин паршивый, предатель, большевик!

– Лжец, фашист, сволочь!

А отец Янарос качал тяжелой головой, ошеломленный, и уходил. «Благодарю Тебя, Господи, – бормотал он, – благодарю Тебя, что поставил Ты меня в такое опасное место в бою. Я всех их люблю, а меня не любит никто, но я терплю. Но не перегни палку, Иисусе; я – человек, а не бык и не ангел, я человек, могу и сломаться. Я говорю это Тебе, потому что – грешен, Господи, – Ты иногда забываешь об этом и требуешь от человека больше, чем от ангелов».

По утрам, когда он просыпался, открывал, зарешеченное окошко своей кельи и видел прямо перед собой зловещую эту гору Эторахи, без воды, без деревьев, без птиц – один голый камень – он стонал, и ум его восхищался и улетал далеко-далеко отсюда, туда, в благословенную деревню, где родился он семьде­сят лет тому назад, в Ай-Константинос, на песчаное побережье Черного моря. Какой покой царил там, какое счастье. Как бла­говолил к ним Господь! То, что было изображено на иконостасе деревенской Церкви, слева от Христа, не было плодом необуздан­ной фантазии живописца, а чистой правдой: предстатель деревни, равноапостольный Константин, держал в ладони деревню, как гнездо с яичками, и возлагал ее к ногам Божиим. А когда наступал май и с ним престольный праздник Святого, какое благочестивое волнение царило в деревне, священное опьянение без вина! Забы­вали все о повседневных своих заботах, забывали, что они – черви в человечьем облике, и взмывали в воздух многоцветные огромные крылья, достигавшие небес! «Значит, может человек победить в себе человека?», – спрашивал отец Янарос и сам же отвечал: «Может, может, но только на один час, ну, на два часа, даже и на целый день. Но и этого довольно! Это и есть вечность, это и есть Огонь Божий, который простые люди называют Раем».

Много раз вступал в Рай отец Янарос, каждое утро вспоминал его в этой глухой горной деревне, и тогда весь переносился туда, возвращался к Черному морю. Было святое братство в деревне – семеро человек, Анастенарии – это было их священное имя. А он, отец Янарос, был их предводителем, Архианастенарием. Древний-древний обряд, переживший, быть может, века христианства и восходивший к временам седого идолопоклонства... Зажигали большой костер посреди деревни, вокруг него собирался с пением псалмов народ, приходили музыканты с лирой и волынкой, открывалась церковная дверь, и выходили босиком анастенарии, крепко прижимая к груди «Дедов» – древние иконы Св. Константина и матери его, Св. Елены. Святые не были изображены в священной неподвижности, как это принято повсюду, – ноги их были приподняты в прыжке, они плясали, подобрав золотые одежды.

В нетерпеливом ожидании рокотала лира и завывала волынка, металась исступленная мелодия, кричал народ, женщины падали на землю и бились в судорогах, а анастенарии быстро выходили вперед, один за другим; и отец Янарос, откинув голову, запевал неистовую любовную песню Смерти-привратнице, которая откроет нам – благословенная! – дверь и впустит в Вечность. А когда пламя пожирало освященные поленья, и трещали раскаленные угли, отец Янарос одним прыжком оказывался в центре, а за ним все братство, и они, босые, прыгали на горящие угли и начинали пляску. И отец Янарос наклонялся, зачерпывал пригоршнями горящие угли и, продолжая петь, бросал их в народ, словно это было кропило, а он кропил верных святой водой. Что такое Рай, Вечная жизнь и Бог? Вот этот костер – Рай, эта пляска – Бог, и длилась она не краткое мгновение, а веки веков!

И когда выходили они из святого пожарища, ни один волос на ноге не обгорал, ни одного ожога не было на ступне, словно не из костра выходили, а из прохладного весеннего моря.

И весь год освещал души людей отблеск того священного костра. И царили любовь, мир, счастье у людей и среди животных, и на полях колосились посевы. Богаты милости Господни! Тучные пашни, колосья в рост человека, маслины гнутся под тяжестью благословенных плодов, на бахчах – груды огурцов, арбузов, дынь и кукурузы. И такое благоденствие не портило людей: только начинала обливаться жирком душа и превращаться в плоть, как снова наступал праздник Святого, снова зажигались огромные костры и снова взвивались в воздух огромные крылья.

И вдруг... Но почему? Кто в этом виноват? Ни одного великого греха не совершила деревня: как всегда, люди постились в Великий Пост, по средам и пятницам не ели мяса и рыбы и не пили вина, каждое воскресенье ходили к обедне, приносили просфоры, поминали кутьей умерших, исповедовались и причащались; женщина не поднимала глаз на чужого-мужа, мужчина не поднимал глаз на чужую жену – все шли по Божьему пути... Все было хорошо, как вдруг Бог, с любовью склонявшийся над счастливой деревушкой, отвратил от нее лицо Свое. И сразу потемнело в деревне. Однажды утром раздался пронзительный крик на площади: «Убирайтесь! Так велят хозяева земли. Уходите! Забирайте своих детей, жен, иконы – и убирайтесь. Десять дней на сборы».

Вопль стоял над деревней, женщины и мужчины, бродили, как потерянные, прощались со стенами, с ткацкими станками, с родниками и ручьями, спускались к побережью, бросались на прибрежную гальку, прощались с морем, вопя и причитая. Трудно, очень трудно оторваться душе от родной земли и воды! И однажды утром старый отец Дамианос, один, без глашатая и младшего священника, отца Янароса, один-одинешенек, встал до рассвета, пошел по деревне и, обходя все дома подряд, кричал у каждой двери: «Во имя Господне, дети! Пришел час!».

Задолго до рассвета печально зазвонили колокола; всю ночь напролет женщины месили тесто, мужчины торопливо вытаскивали из домов все, что могли взять с собой. Царило молчание, только изредка какая-нибудь старуха вдруг начинала причитать, но мужчины, грозно вытаращив глаза, оборачивались и велели замолчать. «К чему слезы? Чего захотел Бог, то и будет. Будем живы – не пропадем. Побыстрее, пока еще мы не поддались горю, полностью не осознали несчастья. Давайте побыстрей, эй, побыстрей, дети! Скорее пеките хлеб, грузите муку в мешки, – путь долог, надо взять все, что пригодится в жизни: горшки, корыта, одеяла, иконы. Не робейте, братья! Корни наши не только в этой земле – они и в небесах. Потому-то мы, греки, бессмертны! Мужайтесь, дети!».

Была зима, дул ветер, свирепо рокотали волны, небо всё затянулось тучами, ни звездочки не видно. Оба священника, старый Дамианос и чернобородый отец Янарос, вошли в церковь, сняли иконы, взяли дискос и потир, Евангелие в серебряном окладе, шитые золотом облачения и остановились попрощаться с Вседержителем в куполе церкви. Отец Дамианос смотрел на Него, широко открыв глаза: впервые увидел он, как суров Вседержитель, как гневно и презрительно сжимает губы, как зажал в руке Евангелие, словно камень, чтобы запустить им в людей.

Покачал головой отец Дамианос. Был он бледен, слаб, щеки ввалились, от лица остались лишь огромные глаза, тело истощил пост, молитвы и любовь к людям. Он с ужасом смотрел на Вседержителя – за столько лет не разглядеть, какой Он! Повернулся к отцу Янаросу. «Он всегда был таким суровым?», – хотел он спросить того, но постыдился.

– Отец Янарос, – сказал он, – я устал. Собери ты все иконы, те, что мы унесем с собой. А остальные сожжем, сынок, да простит нас Господь, сожжем, чтобы не осквернили их агаряне. И собери пепел, раздай людям – пусть несут с благоговением. А я закрою дверь и крикну: «Настал час!»

Начинало светать; из-за черных туч выглянуло солнце, тусклое, больное. Печальный свет залил деревню: двери зияли черными провалами; изредка перекликались в последний раз петухи на навозных кучах; открывались ворота загонов, выходили коровы, быки, мулы, ослы, а за ними шли собаки и люди. В деревне стоял густой аромат свежеиспеченного хлеба. Накануне переселения все мужчины и женщины с детьми двинулись чинной процессией на маленькое ухоженное кладбище за деревней – попрощаться с предками. Было время дождей, и ночью прошел дождь; на масличных листьях еще висели дождевые капли, земля была влажной и ароматной. Отец Дамианос шел впереди, в лучшем своем облачении, в шитой золотом епитрахили; неся в руках серебряное Евангелие; за ним шел народ, а последним, замыкая шествие, – отец Янарос, с серебряной чашей со святой водой и кропилом из пышной ветки розмарина. Они не пели псалмов, не плакали, не разговаривали – шли как немые, как глухие; только изредка слышался женский стон, старческие губы шептали: «Господи, помилуй!», да молодые матери расстегивали одежду и давали грудь младенцам.

Они подошли к кипарисам, священник толкнул дверцу, открыл её, вошел, а за ним народ. Черные деревянные кресты намокли, горело несколько лампадок на могилах, с полустертых фотографий под стеклом смотрели девушки и франтоватые парни с подкрученными усами – такие, какими были в живых. Люди разбрелись по кладбищу, каждый находил свою дорогую могилку, женщины бросались на землю, целовали её, мужчины стояли неподвижно, крестились и прижимали к глазам рукава.

Отец Дамианос стал посреди кладбища, воздел руки к небу:

– Отцы! – крикнул он, – деды, прощайте! Прощайте, мы уходим. Не дали нам хозяева земли жить рядом с вами, не дали умереть и лечь рядом с вами, стать землей вместе с вами. Нас изгоняют! Проклятье на их голову!

И народ воздел руки к небу и громко закричал:

– Проклятье на их голову!

Попадали все на землю, стали целовать ее, мягкую от дождя; прижимались к ней головой, щеками, шеей, снова и снова целовали землю, целовали отцов и дедов, кричали:

– Прощайте!

С кропилом в руке вышел вперед отец Янарос, стал поочередно кропить могилы.

– Прощайте! Прощайте! – кричали родственники умерших, – Прощайте, братья, отцы, деды! Простите нас, что покидаем землю агарян. Мы не виноваты. Проклятье виновнику!

Отец Дамианос опустился на колени, открыл Евангелие и стать читать Воскресное Евангелие. Голос его вдруг окреп и перестал дрожать. Перед тем, как пойти на кладбище, он взял с престола Священное Писание, открыл его и заложил красной лентой Страстное Евангелие: он решил читать его. Но здесь, среди дорогих мертвецов, не хватило духу оставить их со словами «Или, Или, лама савахфани!», и он решил возвестить им прекрасные, радостные слова «Христос воскресе!» Он прочитал Воскресное Евангелие и громким голосом воскликнул:

– Потерпите, деды, до радостной встречи во время Второго Пришествия! Христос воскрес, побеждена смерть, нет смерти, человек воскреснет! Потерпите, деды! До радостной встречи!

Поднялись люди с могил, с волосами и лицами, перепачканными землей. Они вдруг обрели мужество, протянули друг другу руки, переплели их, словно хотели утешить друг друга и, сами того не замечая, вдруг пошли вокруг могил, в спокойном медленном танце. Глаза были полны слез, в горле стояли рыдания. Они плясали тихо, медленно, пристально вглядываясь в деревянные кресты, шепча по слогам выцарапанные на них святые имена, всматриваясь во все так, словно хотели взять с собой и унести и эти намокшие от дождя кресты, и фотографии, и жестяные венки, и кипарисы, и землю, и кости, лежавшие под землей. Они возьмут все с собой и уйдут! Они плясали медленно и спокойно и вдруг, подняв глаза, увидели: на небе, упираясь концами в землю, сияет зеленая, красная, золотая радуга!

– Добрый знак, братья! – воскликнул отец Янарос. – Это Пояс Пречистой, вознесенный над нами, наш покров и утешение! Мы воздели руки к небу, воззвали к Богу, и Он ответил: «С вами Мое благословение, дети Мои!» Он ответил: «Счастливого пути. Пречистая идет вместе с вами — вот Ее святой Пояс!»

Снова вышел вперед отец Дамианос, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на мертвых и – не увидел ничего: в глазах у него потемнело; весь мир, казалось, стал тучей, полной слез. Закричали живые, испугались.

– Мужайтесь, дети мои, мужайтесь, – проговорил отец Дамианос. – На Господа возложите упование, не плачьте, – и сам заплакал.

Крепились люди, сдерживая слезы, пока не дошли до деревни, а как дошли до нее, как заперлись в домах, – зарыдали в голос.

На другой день, раным-рано, навьючили они своих осликов и мулов. Загремел гром, стал накрапывать мелкий дождь. Овец, коз и коров согнали в одно стадо, женщины все еще стояли на порогах, не в силах оставить дома. Во дворе церкви отец Янарос собрал в одну груду иконы, которые они не могли взять с собой, перекрестился и поджег их. Христы, Богородицы, Апостолы и Святые превратились в пепел. Деревянной лопаткой размешал он пепел и развеял по ветру.

Все кончено. Перекрестились люди, попадали на землю, поцеловали ее. Тысячелетия прожили здесь их отцы, деды, прадеды, поколение за поколением; из их праха, крови и пота была эта земля. Поцеловали они ее, взяли по горсти, спрятали за пазуху, сдерживая слезы, говоря про себя: «Бог велик, Бог любит людей. Все, что ни делает Он, для нашего блага делает», – изо всех сил стараясь не закричать от горя – и не выдержали; и первым зарыдал старый отец Дамианос:

– Прощай, прощай, земля! Прощайте, деды!

И покатились слезы его на землю, и смешались с землею, что была у него в бороде, на бровях, на губах.

А дождь уже превратился в ливень и смешал людей и землю...

Прошли с тех пор годы и годы, но черный этот рассвет, и грязь, и рыдания не проходят. Пошли они путем изгнания; шли дни, ночи, недели, мерзли и голодали. Жена отца Янароса, не привыкшая к невзгодам, не вынесла пути – заболела и испустила дух на руках у мужа. И он не заплакал, только воздел руки к небу, и слова, полные муки и гнева, чуть было не сорвались с его уст. Но сдержался он, ничего не сказал и опустил руки к земле, к любимому усопшему телу. Сам вырыл на обочине дороги могилу, похоронил жену и медленно двинулся вслед за своими спутниками.

Однажды вечером пришли они в заброшенную турецкую деревню. Священники отслужили молебен, окропили святой водой дома, прокляли Магомета, окрестили деревню, нарекли ее Ай-Константинос. Перекрестились люди и вошли в дома. Но деревушка была маленькой, ей хватало и одного священника. И отец Янарос снова двинулся в путь, с епитрахилью подмышкой, с котомкой на плече. Все, что у него было: две коровы, несколько овец, одежду и пшеницу – всё это он отдал деревне и ушел. А куда же ему идти? Что с ним будет? Стоял он на дороге и думал. Один он, жена умерла, сын его, единственный сын, несколько лет тому назад поджег родительский дом и убежал, скитался от одного порта к другому, бороздил моря – контрабандист и капитан. Один он, всеми покинут. Куда идти? Так стоял он в нерешительности на дороге. Спустилась ночь. Нигде ни огонька, не к кому постучаться, погреться у человеческого тепла. Он хотел было уже вернуться назад, но устыдился. «Ты нужен здесь, отец Янарос, – сказал он себе. – Пришел час узнать, что у тебя в груди – душа или грязь? Вставай и иди! Иди, куда выведет дорога. Пусть тебя ведет Бог – Он все знает». И шел он три дня.

Шёл он и шел, и не спрашивал себя, куда идет. Знал – ведет его Невидимый. И отец Янарос доверчиво следовал за Ним. «Какое счастье, – думал он, – не спрашивать, ни о чем не беспокоиться, не давать рассудку командовать над собой, не доверяться видимым вещам, а ввериться одному Невидимому и идти так».

Однажды у маленького прозрачного ручья увидел он старика. Тот стоял, склонившись над ручьем, и смотрел, глубоко задумавшись, на воду. Подошел, нагнулся полюбопытствовать, на что это так пристально смотрит старик, – и ничего не увидел, кроме текущей воды.

– На что смотришь, дедушка? – спросил он недоуменно. Поднял старик голову, печалью усмехнулся.

– На жизнь мою, что течет и убегает, сынок, на жизнь, что течет и убегает...

– Не печалься, дедушка, она знает, куда ей течь – в море. И все жизни в мире текут туда, дедушка.

Старик вздохнуло

– Да, сынок, – сказал он, – потому-то и море соленое – от слез...

И снова склонился над водой, которая текла и убегала, и больше уже не говорил.

«Он не верит в Бога, потому и боится смерти», – подумал отец Янарос и снова двинулся в путь. Он проходил по деревням, стучался в двери, но всюду уже были священники, и уходил, неся подмышкой епитрахиль и Евангелие. «Веди меня, Господи, – говорил он, – веди меня, Господи, я иду за Тобой».

Вот уже несколько дней приближалась к нему, все увеличиваясь, высокая, покрытая снегом, гора. Отец Янарос смотрел на нее изумленный: никогда еще не доводилось ему видеть гору, полную такого божественного, неземного покоя. Казалось, это Сам Бог-Отец в белоснежных одеждах, с белоснежной бородой, раскрыв объятия, склонился над ярко-зеленой землей и смотрит на нее с проникновенной добротой. Отец Янарос вошел в горную лощину и остановился, пораженный: какая зелень, какой аромат, какое безмолвие! Повсюду каменные дубы, мирты, земляничные деревья, огромные каштаны. Святое место – и пахнет здесь, как в Церкви в Великую субботу. И почувствовал отец Янарос, что здесь повелит ему Бог остановиться, сюда, в этот святой покой, вел Он его четыре дня и четыре ночи.

Небо было чисто, без единого облачка. Первые лучи солнца упали с небес, и земля проснулась. Отец Янарос двинулся дальше. Он теперь слышал петушиный крик. И вдруг, посреди каштанов, блеснуло море. В утреннем влажном воздухе послышались далекие, приглушенные удары деревянного била. Снял скуфью, отец Янарос, перекрестился. «Должно быть, здесь поблизости монастырь – зовут к заутрене», – подумал он.

Он быстро вскарабкался на скалу, огляделся: прямо над морем, среди скал – многоэтажное белоснежное здание. Множество окон, башни, кипарисы. По тропинке спускался монах с мотыгой на плече. Отец Янарос торопливо спрыгнул вниз, замахал рукой, крикнул:

– Святой отец, где я? Что это там такое? Мне, случайно, не снится?

Монах остановился, он был еще молод, черноволос, _на нем была темная остроконечная шерстяная скуфья, кожаный пояс; маленькие хитрые глазки блестели; он шел босиком, в подоткнутой рясе. Монах помолчал, не отвечая сразу, а осмотрел отца Яна – роса с ног до головы.

– Ты священник? – сказал он, наконец. – Откуда идешь? Что тебе здесь надо?

– Что это там такое? Я тебя спрашиваю – потом будешь задавать вопросы, – раздраженно ответил отец Янарос.

– Не сердись, отец.

– Я не сержусь, а спрашиваю – что это?

– Святая Гора, – ответил монах, и глазки его лукаво заиграли. – И ты пришел умерщвлять плоть? Бог в помощь!

Он спустил мотыгу с плеча, рассмеялся:

– Если у тебя есть жена, не веди ее сюда. Если есть кошка, или курица, или овца, или сука, – не веди их сюда. Здесь сад Девы, ничто женское да не войдет. Имей в виду!

Склонился отец Янарос в земном поклоне:

– Пречистая Гора Боговозлюбленной Девы, – прошептал он, – привет тебе!

Монах смотрел на него, и глаза, брови, борода его смеялись,

– Кто привел тебя сюда? – спросил он, наконец, и прикрыл ладонью губы, пряча улыбку.

– Бог, – ответил отец Янарос.

– Желаю успеха, – сказал монах, вскинул мотыгу на плечо и двинулся в путь.

Он уже отошел немного, но бес его подзуживал, и он остановился:

– Не расстраивайся, отец, – крикнул он отцу Янаросу, здесь нет женщин, но зато есть нереиды, с ними мы и развлекаемся!

Он расхохотался и скрылся среди миртов.

– С недобрым знамением вхожу я в сад Твой, Дево, – пробормотал отец Янарос, и сердце у него сжалось. – Что за садовники у Тебя, Мария!

Он еще раз перекрестился и вступил с правой ноги в сад Пречистой.

Сколько времени пробыл он на Святой Горе, в каких монастырях подвизался и почему в один прекрасный день отряхнул прах с ног своих и ушел, – этим отец Янарос ни с кем не делился. Иногда только рассказывал он о ските Иосафеев – два года пробыл он там и научился писать иконы.

В скиту десять братий; мастерская на застекленной веранде. Один из монахов по очереди варил, стирал, подметал, а остальные девять, свободные от повседневных забот, писали иконы. Слишком много красной краски клали они на щеки Христа, слишком упитанными и разодетыми выходили из-под их кисти святые, – потому что и писавшие их благоденствовали: их кладовые ломились от съестных припасов, в мастерской было полно красной краски, и сердца их пребывали в покое. В этом святом скиту аскеза значила – доски для икон, красные краски и благоденствие.

Но слишком уж уютной показалась ему жизнь в этом скиту, нет не это была Святая Гора. Вдруг понял он, что счастье – ловушка Сатаны, и ужаснулся. Он жаждал лишений, строгого поста, чтобы взбираться все выше и выше и, ползя на коленях по скалам, достичь Бога – вот чем была для него Святая Гора.

– И вот я ушел, – заканчивал свой рассказ отец Янарос, – ушел из уютного скита Иосафеев, побывал еще в двадцати монастырях, все искал, где строже устав...

– Ну, а дальше, отец? – спрашивали его.

Но он закусывал губы и молчал, долго молчал, а потом тихо пел посуровевшим голосом: «Положи, Господи, хранение устам моим...»

И все же однажды он не сдержался: пришли к нему два монаха из какого-то монастыря; он принял их в келье, поставил угощение; от них пахло ладаном, чесноком и прогорклым маслом, и отец Янарос открыл окно, чтобы проветрить келью. Он молчал, но монахи были настроены побеседовать. Один из них был старик – хитрый, розовощекий, толстобрюхий, с длинной роскошной бородой; другой, еще совсем мальчишка, – заика, лицо усеяно прыщами, жидкая бороденка, змеиные глазки. Скрестил старик руки на животе и начал суровым голосом, словно бы браня хозяина:

– Слышал я, что ты был на Святой Горе, отец Янарос. Почему же ты оставил святую обитель и спустился в мир? Можно спросить?

Глаза отца Янароса сверкнули молнией.

– Святую обитель? – проговорил он, сжимая кулаки. – Святую обитель? А что мне там делать, а, блаженный отец? Монастыри теперь – трутни в улье, не приносят меда. И это иноческий подвиг? Подвиг христианский? Этого хотел Христос? Нет, нет! Сегодня молитва – значит дело. Сегодня иноческий подвиг значит – жить с людьми, бороться с людьми, восходить каждый день, слышишь – каждый день – а не только в Великую пятницу, с Христом на Голгофу. И сораспинаться с Ним.