Братоубийцы

Налетели люди на две эти кучи и в мгновение ока подчистили все. Монах поднял с земли фигу, в ярости принялся ее жевать, но выплюнул.

– Кириакос, – приказал священник, – возьми корзины, привяжи к ослу и подсади святого человека. Он уже исполнил свой долг и пусть отправляется – с Богом.

«Ах, глазами бы я тебя убил. – думал монах. – На куски бы разорвал!»

Подвел Кириакос осла к завалинке, снова с усилием обхватил жирные телеса монаха и посадил его меж двух пустых корзин.

– Счастливого пути! С Богом, святой отец! – пожелал монаху отец Янарос. – Пиши нам!

Но тот, весь кипя в душе, с яростью двинул осла афонскими ножищами и ускакал, не оглядываясь. И только когда выехал за околицу, где уже никто не мог его увидеть, повернулся и показал деревне два огромных кукиша.

– Будь ты проклят, чертов поп! – крикнул он. – Сердце ты из меня вынул!

Возвращался отец Янарос в церковь и тихонько напевал, довольный; он чувствовал, что Пречистая рядом с ним довольно улыбается тому, что святой Пояс Ее свершил чудо и дал по куску хлеба голодающим. И какая разница, пусть это даже и ненастоящий Ее Пояс! Веками целовали его бесчисленные губы, бесчисленные глаза смотрели на него и плакали, тысячи скорбящих душ молились над ним и наполнили его надеждой и болью, и освятили его, и стал он настоящим Поясом Девы Марии. «Великая сила, – думал, идя по дороге, отец Янарос, – великая сила – душа человека: берет кусок ткани и делает из него знамя».

Хотел он уже перешагнуть порог церкви, но увидел, что во дворе сидит на каменной скамье бледный молодой солдат и ждет его. Давно знал его отец Янарос и очень любил. Спокойный, мягкий, вежливый, вечно с книжкой в кармане; голубые глаза светятся ласковым юношеским светом. В прошлом году на Рождество пришел он на исповедь перед причастием. Какая чистая душа, нежная, трепетная, полная духовной жажды! Он был студентом и любил девушку; она ему снилась, и во сне он желал ее – вот это был самый великий его грех, в нем он и пришел исповедаться.

– Здравствуй, Леонидас! – сказал отец Янарос, протягивая ему руку. – Что-то случилось, сынок? Я виду, ты задумчив.

– Я пришел поцеловать тебе руку, отец, – ответил юноша, – больше ничего.

– Ты чем-то опечален?

– Да, но это, должно быть, от молодости. Весна действует. Ты ведь сам в прошлом году во время исповеди сказал мне, что это жаркий ветер юности, от которого раскрываются почки.

Отец Янарос погладил белокурую голову юноши.

– Весна, мальчик мой? Когда-то и надо мной проносился этот ветер, теперь над тобой, а завтра повеет над твоим сыном. Многие называют его ветром юности, а я называю ветром Божиим.

Он помолчал.

– Я все называю Богом, – сказал он и улыбнулся.

Юноша проглотил комок в горле. Какое-то слово чуть не сорвалось с его губ, но он смутился и ничего не сказал. Отец Янарос взял его за руку, нагнулся к нему.

– Леонидас, сынок, – сказал он, – открой мне свое сердце. Я слушаю.

Рука юноши дрогнула в сильной ладони старика, он с трудом сдерживал рыдания и вместо слов у него вырвался всхлип.

– Ну? – проговорил старик и сжал ему руку, чтобы приободрить.

– Да я правду тебе говорю, отец, со мной ничего, но что-то... Что-то сердце у меня не на месте, страшно мне, словно нависло надо мной большое несчастье... Может быть, что-то случилось, может, заболела девушка, которую я люблю? Или это смерть надо мной нависла или над ней – разницы нет... Вот я и пришел к тебе, чтобы сказать и облегчить душу. Да мне уже и легче! – сказал он и улыбнулся, но рука его все еще дрожала в ладони старика.

Вечером кастельянцы, собравшись в церкви, смотрели, как Христос на осленке въезжает в Иерусалим, а бедный люд бежит и расстилает перед Ним на земле свои одежды, и дети с пальмовыми ветвями в руках бегут за Ним, распевая песни и приветствуя Его криками. Не богатые, образованные и умные, – а они первыми угадали в этом смиренном собрате своем, босом и печальном, Спасителя мира. «Се грядет Жених в полунощи...»

В церкви было жарко, пахло воском и ладаном; тускло отсвечивали, словно призраки, святые иконы; маленькой, тесной была церковь, но вмещала она боль Христа, и зло людей, и искупление мира. Эта церквушка была – Иерусалим, и отец Янарос держал под уздцы осла и вел Христа в святой город, где Его убьют. Ухе слышались удары топора, рубившего дерево; обтешут его и сделают крест. Слышал отец Янарос стук топора и было ему, больно, будто он сам был этим деревом. Не может, быть, чтобы не слышали его и кастельянцы. «Неужели не смягчатся их лица? – думал он. – Неужели не заболит душа их о Боге, идущем ради них на распятие? И когда выйдут они из церкви, неужели не посмотрят на людей как на братьев, и не протянут руки партизанам, и не скажут: «Стыдно, братья, что мы гневаемся друг на друга, давайте пойдем теперь все, за Христом – Он в опасности... «»

Пристально всматривался в них отец Янарос, жаждал увидеть хоть мимолетную улыбку, свет на лицах, отблеск въезда Христова в Иерусалим. Смотрел он на них, смотрел — вот уже вечерня закончилась, а лица кастельянцев не смягчились. Тщетно стучались Божьи страдания им в сердце, – сердце их не открывалось, и Христос остался снаружи, без крова. Стыд и гнев переполняли грудь отца Янароса. И когда закончилась всенощная и кастельянцы направились к двери, старик протянул руку и остановил их.

– Стойте, православные, хочу я вам что-то сказать.

Люди нахмурились; старый Стаматис, староста, повернулся к другому деревенскому старосте, папаше Тасосу. Оба они стояли за свечным ящиком и продавали свечи.

– Ну, не отпустит теперь нас поп домой, а я спать хочу. А ты?

– Если я еще раз приду к нему на всенощную, пусть мне нос отрежут, – ответил папаша Тасос и громко зевнул. – Тоже мне удовольствие – столько часов стоять на ногах. Все это. я уже видел и перевидел, сыт по горло.

Отец Янарос вышел на середину церкви.

– Послушайте, дети мои, – сказал он. – Семь этажей есть у неба, семь этажей у земли – и Бога не вмещает. А сердце человеческое вмещает Его. Итак, смотрите, не наносите ран сердцу человеческому, потому что там пребывает Бог. А что делаете вы, кастельянцы? Горе вам, ибо вы тем только и занимаетесь, что как подёнщики трудитесь на сатану и убиваете братьев ваших. Доколе, отступники? Не стыдно вам? Не жалко вам Бога, что вошел сегодня в Иерусалим, чтобы распяться за вас? И если не жалеете Бога, если не боитесь Бога – неужели не убоитесь ада? Будете вы там вариться в смоле, братоубийцы, во веки веков!

– Скажи это партизанам, поп! – раздался чей-то раздраженный голос.

– Скажи это своему сыну-партизану! – послышался другой голос.

– Ах, хотел бы я, чтобы голос мой услышали и наверху, у партизан – и внизу, в долине, у властей и во всем мире, – простонал отец Янарос. – Но мал мой овчий двор – горстка камней, Кастелос, ему я и говорю!

Но лица кастельянцев оставались мрачными, тщетно отец Янарос и умолял их, и стращал. Бог, ад, вечность – всё это казалось им чем-то очень далеким. Не пришел еще час их, а когда придет, тогда и посмотрим; теперь же у них были другие заботы – с партизанами; и староста Мандрас подошел к отцу Янаросу, и его хитрые гноящиеся глазки предвещали недоброе.

– Благие и святые слова говоришь ты, батюшка, но в одно ухо нам они входят, а из другого выходят. У нас на уме теперь другое перебить партизан. Вот перебьем партизан, батюшка, – тогда и поговоришь с нами о Боге. Понял, отец Янарос?

– Понял, алчная твоя душонка, – гневно ответил ему отец Янарос, – Понял, что давно оседлал вас сатана.

– Ну, а тебя-то, небось, Бог? – расхохотался староста. – Так чего ты петушишься?

– Мы поговорим об этом в иной жизни, – сказал отец Янарос, погрозив ему пальцем.

– Цыплят по осени считает, отец Янарос, – ответил тот, – мы еще здесь поговорим, здесь, в Кастелосе. Раз у тебя сын – партизанский командир, то я бы на твоем месте помалкивал, отец Янарос. Говорю тебе, добра желая. Ну вот, раз ты этого захотел, я тебе всё и выложил.

Затрясли головами кастельянцы от удовольствия. Все то, что было у них на языке, да не хватало смелости сказать – сказал теперь староста. Ну и молодец! Сказал – и на душе полегчало. Одни засмеялись, другие закашлялись, третьи быстренько скользнули к дверям. И остался с Христом, с чудотворной Богородицей в иконостасе и со святыми отец Янарос, один-одинешенек посреди церкви.

– Иисусе! – прошептал он. – Иисусе мой, снова распинают тебя люди!

III

Озарил Бог утренним светом Великий понедельник, и с самого рассвета принялись люди за работу. Загремели выстрелы. Спускались с гор партизаны, поднимались в горы солдаты и кастельянцы, встретились в горной лощине и, рыча, как звери, с остервенением стали убивать друг друга. Оставил отец Янарос Христа в церкви (Он не нуждается в людях) и побежал в горы причащать умирающих и перетаскивать в деревню раненых.

Благодать Божия – сегодняшний день. Нежаркое весеннее солнце не палит зноем; зацвел в горах терновник; с раннего утра за работу принялись и пчелы – высасывают расцветшие колючки и кусты молодого тимьяна и относят нектар в улей – делать мёд. Прилетели и вороны: то кружатся над людьми, то садятся на скалы, резким, отрывистым карканьем торопят людей поскорее стать трупами, чтобы упасть на них – не терпится им приняться за работу. Вся тварь проснулась и спешит.

И люди, словно вняв воронам, вцепились друг в друга, торопятся умереть. Вначале – ружейная перепалка, потом пошли в ход штыки и, наконец, ножи, кулаки, зубы. Падали и катились по камням тела, перебегал от одного умирающего к другому отец Янарос, причащал их, закрывал им глаза и читал молитву. «Прости их, Господи, – шептал он, – прости и тех, которые убивают, и тех, которых убили. Или низвергни с неба огонь – испепели нас всех, чтобы не было нам стыдно лица Твоего».

В полдень нес отец Янарос на руках Леонидаса. Он был тяжело ранен, отходил; открыл глаза, посмотрел на отца Янароса, узнал его. Губы его приоткрылись – хотел что-то сказать, но не смог: ручьем хлынула кровь изо рта, и глаза закатились. Подбежал солдат, нагнулся, пошарил в карманах убитого, достал тетрадку и спрятал её за пазуху.

– Он просил меня об этом, батюшка, – сказал он отцу Янаросу, удивленно смотревшему на него. – Чувствовал смерть. Отдай, говорит, это учителю.

Солдат нагнулся, поцеловал мертвеца и, яростно подхватив винтовку, с громким воплем помчался вверх по склону.

Васос, солдат, захватил в плен партизана. Он всадил ему нож в спину и опрокинул на землю, сам упал на него сверху; завязалась борьба. Васос расстегнул ремень и связал ему руки. Закончился бой партизаны снова ушли в горы, солдаты стали спускаться вниз, к казармам. Трудовой день закончился.

Возбужденный увиденной за день кровью, еще не пришедший в себя после пережитого ужаса, Васос яростно колотил раненого партизана прикладом, плевал ему в лицо, поливал бранью и вёл вниз.

Сладостная тень пала на мир. Целый день – адский зной, а теперь повеяло прохладой, и земля стала оживать. У партизана из ран текла кровь. У него соскочил где-то с ноги ботинок, и из разбитой ноги тоже стала сочиться кровь. Устал Васос бить партизана прикладом, схватил его за руку и усадил на землю. Солдаты ушли вперед, наверное, уже подошли к казармам.

– Я здесь передохну минутку, а ты сиди и не шевелись. Пошевелишься – убью, сволочь! – сказал он.

Присел Васос на корточки у скалы, достал из ранца кусок черствого хлеба, принялся жевать – он был голоден. Затем достал фляжку, поднес ее ко рту – хотел пить. Раненый партизан жадно смотрел на фляжку. До этого он звука не проронил, а тут не выдержал.

– Будь человеком, – попросил он, – дай и мне глоток, умираю от жажды.

Васос посмотрел на него – словно впервые видел: безусый мальчишка, некрасивый, острая, как у шакала, мордочка, маленькие глаза полны страха; посмотрел на связанные руки – все в мозолях; патронташ его, скрещивающийся на груди, пуст – наверное, все патроны израсходовал; винтовку Васос отобрал еще раньше, и она висела у него через плечо рядом с собственной.

– Будь человеком, – повторил юноша, – дай и мне глоток, один только глоток. Пить хочу.

Васос засмеялся.

– Предатель, продал Грецию, а теперь воды у меня просишь? Подыхай! – сказал он и снова прильнул к фляжке, а потом поболтал ею, хохоча, перед умиравшим от жажды партизаном.

– Разве у тебя нет матери, – проговорил тот жалобно, – нет у тебя братьев, разве ты не человек?

– Молчать! Я-то человек, а ты – собака.

Он схватил камень и бросил ему:

– Вот тебе кость, грызи!

Сжал юноша зубы, замолчал.

Васос прислонился к стене, снял ботинки: ноги у него горели, теперь ему стало легче; посмотрел вниз на деревню. Из домов доносились голоса и рыдания: оплакивали убитых. Meж двух скал сияла радостным, прохладным светом Вечерняя звезда.

Повернулся Васос к юноше, толкнул его босой ногой. Взбрело ему в голову позабавиться – глаза у него смеялись.

– Эй ты, большевик, полай! Ты ведь собака. Полай, а я дам тебе глоток воды.

Юноша вздрогнул, посмотрел вытаращенными глазами на смеющегося солдата.

– Ну, давай! – кричал ему тот.

У пленника перехватило дыхание, он вдруг почувствовал рану в спине, боль стала еще мучительней.

– Гав! Гав! – со смехом залаял Насос. – Гав! Гав! – и вот те фляжка. Ну, давай, лай!

– Стыдно, – прошептал юноша.

– Ну, тогда издохнешь без воды! У тебя есть мать?

Юноша задрожал, в глазах у него потемнело, он вытянул шею, посмотрел вдаль, увидел далеко-далеко отсюда, в деревне, где он родился, где мать, – и залаял, глухо, измученно, как собака, которую бьют. Он лаял и лаял, и не мог остановиться. Лай его эхом разносился в горах. Внизу, в деревне, ему ответили собаки, поднялся дики вой.

Сердце у Васоса сжалось, смех оборвался: такой боли, такого лая он никогда не слышал. Он вскочил, зажал ладонью рот партизан

– Молчи! – взревел он. – Слышишь, замолчи!

Схватил фляжку, поднес ее к запекшимся губам юноши.

– Пей!

Юноша жадно закусил горлышко фляги, пил и пил, оживая, но слезы все еще текли по щекам.

– Хватит! – прервал солдат и вырвал у него из зубов фляжку. Посмотрел на пленника, и на мгновение шевельнулась в нем жалость.

– Пристыдил я тебя? – Спросил Васос сочувственно.

– У моей матери нет больше детей, один я, – ответит тот.

Оба помолчали. Васос почувствовал странную тяжесть на сердце

– Ты кто? – спросил он. – Руки у тебя все в мозолях. Ты чем занимаешься?

– Рабочий.

– А почему ты взялся за оружие? В чем провинилась перед тобой Греция?

Васос говорил и снова его разбирал гнев.

– В чем провинилась перед тобой Греция? В чем провинилась перед тобой религия? Почему? Почему? – кричал он, придвинув лицо к лицу партизана.

– Я работал, – ответил юноша, – работал и голодал. Голодала и моя старуха-мать. Задыхался от несправедливости, и однажды на фабрике поднял голос. Справедливость! Справедливость! До каких пор, ребята, мы будем работать и голодать? Так кричал я, а они все, и хозяева, и рабочие, набросились на меня и пинками вышвырнули на улицу. Тогда, сжав кулаки, я и ушел в горы. Там, наверху, слышал борются за справедливость.

– И там, в горах, куриные твои мозги, нашел ты справедливость?

– Нет еще, товарищ, зато нашел надежду.

– Надежду на что?

– На то, что когда-нибудь придет справедливость. Не придет она сама – нет у неё ног. Мы взвалим её на плечи и принесем…

Васос опустил голову, задумался. Вспомнил он свой дом, четырех сестер, что сидят в девках. Много лет работал он плотником, чтобы собрать немного денег и выдать их замуж. Работал, работал, а что из этого? Что заработал, то и проел, ничего не скопил. А их было четверо, и смотрели они на него горькими, полными боли глазами. Старшая, Аристея, уже поблекла: груди ее обвисали – столько лет напрасно ждали они мужской ласки; выросли волосы над верхней губой; ее мучили головные боли, она не могла спать, стала злой, раздражительной, нервной. Иногда без всякой причины начинала рыдать, падала на землю и визжала. Отец умер рано, не успел выдать ее замуж, а Васос был еще мальчишкой. Стал работать в плотницкой мастерской, спешил стать мастером, заработать денег и дать ей приданое, но так и не сумел. И Аристея теперь осыпала его проклятиями, называла никчемным и бессердечным, бросалась на него с кулаками и рыдала. Вторая, Каллироя, весь день за ткацким станком ткала себе приданое и чахла: щеки ввалились и у нее стали появляться усики; по вечерам сидела на пороге, принаряженная, напудренная, но никто не оборачивался на нее. И снова шла она в дом, к ткацкому станку, и ткала себе приданое. Третья, Тасула, была умненькая, вертлявая. Грудь у нее была высокая, глаза горели, она посматривала на мужчин. Дома она не сидела; у неё были подружки, и она уже присмотрела, кого возьмет себе в мужья: одного глупенького торговца Аристодакиса, – и прохаживалась перед его лавчонкой, вертя бедрами. «За нее я не боюсь, – думал Васос, – она не станет дожидаться, когда придут брать ее замуж – сама возьмет». А четвертая, Дросула, еще маленькая, ходит в школу; будет, говорит, учительницей. «И за нее я не боюсь. Я думаю о старших. Нужно собрать денег, выдать их замуж, чтобы совесть не мучила. Нужно, нужно... Нужно и мне жениться на женщине, которую люблю, как бы не потерять её. Но как же я женюсь, Боже мой, как же я женюсь, когда на моей шее четыре незамужние?»

Застонал он, поднял голову, увидел перед собой связанного партизана. Тот тоже повесил, голову, призадумался. Хотел было Васос его пнуть, выбранить, плюнуть на него, чтобы отвлечься от горьких мыслей, но передумал: сердце уже смягчилось.

– Эй ты, бедолага! – сказал он. – И ты беден, и я. Воюешь ты, несчастный, и не знаешь, кто перед тобой провинился, а я, думаешь, знаю? Бедным Бог глаза дал только для красы.

– Я, товарищ, – ответил юноша, — уже начинаю видеть. Пока ещё смутно, но уже начинаю видеть. Увидишь и ты. Как тебя зовут, кстати?

– Васос, я из Самоса, плотник.

– А меня – Янис, из Волоса.