Помоги проекту - поделись книгой:
На этом свете нет чудес
Песенными маршрутами
Я пришел в институт — в МГПИ — в 1951 году. Пришел я, надо сказать, по случайности, потому что в моей жизни были различные обстоятельства: я вообще не хотел учиться, а хотел быть летчиком: уже в десятом классе летал, кончал 4-й городской аэроклуб при МАИ, и лето после окончания десятого класса жил я уже на аэродромах — в Крюково и в Тайнинской — и об учебе не помышлял. В это время сочинял очень наивные и детские стихи. Но мой товарищ, Володя Красновский, который со мной учился вместе еще в школе и мы с ним вместе играли в одной футбольной команде — он играл правого крайнего, а я центрального защитника, — как-то разыскал меня и говорит, что я, мол, подаюсь в МГПИ, в пединститут, чтобы (он мечтал стать актером, и сейчас он актером стал), как он говорил, обрести вторую профессию. Он считал, что актер должен выйти из какой-то профессии, он не считал актерское обучение таким уж необычайно важным. И он увлек меня вместе с собой. И как часто в молодости бывает, какие-то незначительные причины явились потом в жизни глобальными. В частности, когда мы приехали на Пироговку и вошли в это здание и увидели этот холл, все аудитории, бесконечно прекрасный этот дом, то это было немаловажным аспектом нашего поступления туда.
Еще до вступительных экзаменов, вернее, когда они начались, мы однажды зашли в девятую аудиторию. У нас было два инструмента — в девятой и в десятой аудиториях. Мы там увидели тонкую черноволосую девушку в зеленом костюме, с длинными пальцами, с большим армянским носом, которая очень квалифицированно играла популярную в свое время мелодию, называвшуюся, по-моему, «Венгерское танго». Это была Света Богдасарова. Впоследствии мы познакомились.
В общем, мы стали сдавать экзамены и, сдав экзамены, поступили в этот институт. Но что нас в первые месяцы учения покорило? То, что в институте было очень мало ребят: были в основном девчонки. В группе у нас было четверо ребят, в другой группе — двое. И все парни пытались держаться каким-то узким коллективом. Такое было родство мужское. И каждый парень был на учете, поскольку надо было выступать на различных соревнованиях. Интересовались всегда, что за ребята, потому что мужской голод был очень большой. В частности, на первом курсе я выступал по одиннадцати видам спорта за факультет и по шести-семи, я уж не помню, за институт. Во всяком случае, в этом отношении была сразу большая нагрузка. Ну и мы попали не на пустое место, потому что до нас были прекрасные студенты, они учились уже на втором курсе, весь тот выпуск, это Максим Кусургашев, Слава Волков, Юра Ряшенцев, Игорь Мотяшов, Слава Иващенко. Сева Сурганов кончал институт.
Надо сказать, что в то время институт носил еще несколько иной характер: это был послевоенный вуз. В 1951 году мы поступали, а заканчивали учение очень многие люди, которые пришли с войны, которые воевали. Еще ходили студенты старших курсов, награжденные орденами и медалями, ходил Жора Шпрырыгин с палкой — бывший конник. Не помню сейчас фамилии — девушка, секретарь комсомола, награжденная орденом Красного Знамени. В общем, атмосфера в вузе была более серьезная, чем сейчас. И вот второй курс — фактически курс Кусургашева и Ряшенцева — у них была уже своя традиция, они занимались очень широко туризмом, и мы пришли уже к готовым художественным сочинениям в виде песен.
Дело в том, что в те годы было очень мало песен. Самая ходовая была «Летят перелетные птицы», например. Песни, которые были хороши на определенном этапе, но душе хотелось и других. Основное место в эфире занимали песни, написанные для духового оркестра, для очень громкого голоса, а весь туризм, да и не только туризм (мы очень много времени уделяли работе в подшефном колхозе «Лучинское»), этим песням как-то противоречил.
Напрашивались песни другого содержания, ближе к нашей жизни, ближе, как говорится, к жанризму происходящего. Но таких не было. А поскольку ребята второго курса ходили до этого в поход (это был, наверное, первый институтский поход по Кавказу) и написали там ряд смешных, узковедомственных песен, поскольку все прототипы их учились вместе с нами («Баландин рыжий покорял Кавказ» — Володя учился еще на третьем курсе), мы очень дружно и горячо восприняли наследство, оставшееся нам в песенном плане, и в меру сил продолжали его. Но писали песни в основном на известные мотивы. Дело в том, что никаких потуг сочинительства музыки в это время не было.
Писали песни на мелодии Лещенко, песни частушечного плана… Бог знает что!
Буквально несколько дней назад я был у Семена Богуславского, он тоже был с этого курса, со второго, не с нашего. Сейчас он директор школы в Москве. И вот мы смотрели с ним пожелтевшие страницы примерно одного года, что было написано в этот год. В основном это все были песни, написанные на известные мотивы. Так писал и Слава Иващенко, так писал и Игорь Мотяшов, и Максим Кусургашев, и Юра Ряшенцев. Надо сказать, что еще было в то время довольно значительное увлечение экзотикой далеких стран. Международного обмена, туристского обмена почти не было, во всяком случае, применительно к нам. Все заграницы и заграничная экзотика казались в некотором романтическом флере. В частности, Юра Ряшенцев написал следующую песню:
Это была песня об Испании:
Какое-то слово такое — «Толедо».
Отдал этому течению и я свою дань. В частности, в то время в Театре Образцова только что была выпущена постановка под названием «Под шорох твоих ресниц…». Дело в том, что в те годы джаз был запрещен как таковой и различные деятели искусства под различными марками, якобы критикуя джаз, иногда протаскивали некоторые саксофонные трели. И вот в этой постановке с большим актерским коллективом был кукла-негр, который пел не песню, а просто мотив. Он стоял за стойкой и пел напев, и ничего больше, никаких слов. Мы жутко бредили этим мотивом: он был действительно красивый. И я написал на него слова «В таинственной стране Мадагаскар». Потом песня, по моим сведениям, получила широкое хождение, дописаны к ней были какие-то безумные куплеты: «И купленный за доллар поцелуй…» — я этого не писал и не мог написать, и открещиваюсь от этого. Мы мечтали о далеких путешествиях, и это было необычайно близко нам. Вот такой был первый этап зарождения студенческой песни. Он был весьма нехитрый и базировался исключительно на чужих профессиональных мелодиях.
Надо сказать, что мне самому в музыкальных учебных заведениях учиться не пришлось. Как-то в 1943 году мама отвела меня учиться на фортепьяно в музыкальную школу, меня проверили и приняли, но я сам не ходил туда, потому что мне очень хотелось учиться на аккордеоне, а такого класса не было, был только класс фортепьяно. У нас во дворе жил один молодой человек, вернувшийся с фронта, который очень хорошо играл на аккордеоне, что вызывало во мне большую зависть, я хотел быть аккордеонистом. Так с музыкальным образованием ничего не получилось.
Учил меня музыке Володя Красновский. Я до сих пор не знаю нотной грамоты и по врожденной лености в свое время ее не выучил, а тогда у меня были учителя и меня пытались этому обучить. Не знал самых элементарных вещей — тональностей, минора, мажора и пр. Пришлось самому доходить до этого.
Потом наступило время походов: в зимние каникулы мы ходили в походы и в летние, естественно. В походах сложилась традиция — каждой группе обязательно привозить какую-то свою песню. Пелись эти песни на слетах. Например, даже из небольших походов — вот в Лучинское у нас были трехдневные походы, пять или шесть групп пофакультетно — каждая группа приносила две-три свои песни. Такое было поветрие по поводу этих песен.
Кроме всего прочего, было просто много музыкальных ребят и девушек, которые любили петь, хотели много петь и пели. Это один этап в жизни нашего института и в жизни наших песен. Дальше произошло следующее.
В институте параллельно существовал так называемый творческий кружок. Вели его разные люди — вел Власов, доцент; вел Леонид Лиходеев некоторое время; вел — уж не помню, Сурганов вел его или нет, и другие. Гайденко участвовал в его работе. Что такое творческий кружок? Молодые ребята и девушки писали стихи и рассказы, эти произведения обсуждались в этом кружке. Наивно сейчас звучит название — «творческий кружок». Некоторые входили в различные объединения. Кто входил в объединение в Доме железнодорожников, кто (я) — в объединение при «Московском комсомольце» (поэтическое). Вот такая жизнь шла параллельно.
Силами этого творческого кружка зимой 1952/53 годов было организовано так называемое обозрение, вид студенческого капустника, поскольку вообще-то жизнь наша была в этом отношении довольно скудна — ограничивались классическим репертуаром или самодеятельностью типа русских танцев, русских песен. Приезд в институт квартета Тихонова — Тихонов был знаменитый аккордеонист, который играл на полубаянном аккордеоне и был довольно известен в свое время — был большим событием. На таком уровне была самодеятельность. И вот организовали «обозрение». Написали его текст. Довольно долго дело это продолжалось, и к этому обозрению было написано много хороших песен, которые потом как-то не умерли. Они были уже менее конкретны, менее, что ли, адресованы тем или иным людям, тем или иным группировкам, группе или курсу. В частности, так случилось с песней «Мирно засыпает родная страна», которую Юрий Ряшенцев и я писали не как гимн института, а просто как песню к обозрению. Это потом уже ее окрестили гимном института. Музыка этой песни (запев) была заимствована (по секрету) Володей Красновским из какого-то концертного номера оркестра Фрумкина. (Это уже всё усопшие могикане тех времен, о которых сейчас никто не знает и не догадывается, очевидно, потому что в Москве таких заведений было очень мало. В частности, в гостинице «Советская» — в то время это называлось кинотеатр «Победа» — играл оркестр под руководством трубача Фрумкина. Они играли дивертисмент, даже не знаю, как он называется.) Припев к этой песне (музыку) Володя написал сам. Сочинялась она у меня дома на Неглинной улице. Мы сидели с Юрой, а Володя Красновский был при этом с гитарой. Так и была написана эта песня.
В обозрении участвовало много людей, в основном — студенты МГПИ. В том числе Петр Фоменко, ставший впоследствии довольно известным нашим режиссером. День обозрения приближался с катастрофической быстротой, но оно состоялось, несмотря на несколько накладок. После чего нам пришлось нести ответ за ряд высказанных в нем мыслей, в основном за пародии на преподавателей. Дело в том, что на преподавателей были написаны довольно смешные пародии, в которых был очень точно схвачен стиль их преподавания, разговора, общения.
Потом состоялся ряд таких обозрений, к каждому из которых писались подобные песни. Эти обозрения докатились до того, что последнее (причем, на мой взгляд, в нем был ряд очень удачных номеров, в том числе номер Юры Ряшенцева «Стиляги» и еще кое-что) мы показывали в Театре эстрады, который находился в помещении нынешнего театра «Современник». И смотрели нас Смирнов-Сокольский, Райкин, Гаркави, кто-то еще. Во время этого показа мы демонстрировали отдельные номера, почти все обозрение. Это было уже на четвертом курсе.
Нельзя сказать, чтобы они нас особенно благословили. Они нас весьма нелицеприятно раскритиковали, хотя это было для нас довольно интересно.
После этого к нам пришло могучее подкрепление в виде молодых людей, которые не только подхватили эту нашу волну, но и необычайно ее дополнили. Я имею в виду Аду Якушеву, Юлия Кима, отчасти Бориса Вахнюка, Олтаржевскую, Агриколянского, Чернова и некоторых других. Здесь уже пошел момент сочинительства песен как таковых. Конечно, лично я считаю, что вообще среди всех бардов, которые есть у нас в стране, и Ким, и Якушева наделены блестящими музыкальными способностями и редким самобытным талантом в этом отношении. Они внесли, конечно, необычайно мощную струю своим творчеством. Ада написала в это время ряд отличных песен, как и Юлий Ким и другие учившиеся тогда у нас ребята.
Какие песни были написаны в то время? Некоторые из них умирали, только успев родиться, потому что они были функциональны, написаны, например, для какого-то определенного дня, в какой-то определенной ситуации, для определенной группы. Ряд из них остался, в частности, «Карельский вальс», который был написан мной на музыку Светы Богдасаровой в очень тяжелом походе по Карелии. Света Богдасарова сама в походе не участвовала. «Прощай, Москва» — тоже вместе со Светой.
Начинается «Карельский вальс» так:
То есть фактически репортаж о нашем походе. «Прощай, Москва»:
Эта идея о разъездах, идея о патриотической работе в далеких от городов местах не оставляла нас все время. Когда мы учились на втором курсе, Володя Красновский, Максим Кусургашев, я и Люся Фролова с геофака поехали в Удмуртию, где работали в то время только что окончившие наш институт Нина Налимова и Лида Афанасьева. Работали они в далеких удмуртских селах, и мы поехали в свои каникулы, не предупредив их об этом заранее никакими письмами или телеграммами, а просто решили преподнести им подарок в виде самих себя. Подарок сомнительный, но мы считали, что это так.
Сначала мы добрались на скудные студенческие деньги до станции Сарапул. От этой станции 60 верст бежали бегом за санями, потому что было очень холодно, а мы были не в шубах, а в байковых костюмах. В то время с одеждой вообще были плохи дела. В альпинизме считалось, что если у человека есть свитер, то он может идти на хорошее восхождение. Это сейчас без пуховок не ходят и на двойки.
Приехали мы в село Каракулино среди камских степей. Разыскали дом, где жила Нина Налимова. Пришли к ней. Была прекрасная встреча! Потом выступили у них в селе, собрался целый митинг, чего мы совершенно не ожидали. Потом с разными приключениями перебрались на север Удмуртии, в таежные, я бы сказал, таежнообразные леса, на станцию, где работала Лида Афанасьева, — у Лиды побывали. То есть идея работы учителя в дальних краях все время присутствует в этих песнях. Была такая песня, написанная с Оскаром Гинзбургом:
Потом Оскар Гинзбург написал чудесную песню «Гимн педагога»:
Песня с большим визгом распевалась всеми студентами нашего института в это время. Эта тематика всегда присутствовала в наших песнях.
Во время обучения в МГПИ наряду с самодеятельной туристско-студенческой песней у нас довольно сильно произрастал культ народной песни. Лично я необычайно благодарен именно этому культу, потому что он практически познакомил нас с народными традициями в песне. Было бы неправильно нас представлять как опереточных мальчиков и девочек с гитарами, которые занимаются какими-то смешками и стараются все время рассмешить друг друга. Мы пели очень много народных песен. В частности, песни гражданской войны, дореволюционные народные. Самой популярной была (мы с Володей всегда ее пели) «Ничто в полюшке не колышется…». Пели «Среди долины ровныя…» и другие песни.
На природе это звучало совершенно божественно, и такое разнообразие подтолкнуло нас к мысли о том, чтобы выйти за круг туристских дел. Выбор в МГПИ среди девушек, я имею в виду голосовые качества, был у нас прекрасный, и мы организовали небольшой коллектив, называвшийся «Октет». Очень громко! Действительно в нем пели восемь девочек: Валя Романенко, Вера Лившиц и другие. Мы разработали программу, которая была очень широка и включала самодеятельные и народные песни. Голоса у девушек были замечательные и был отличный слух. Пели на три-четыре голоса. Русское трехголосье вообще прекрасно. Надо сказать, что это нам с Володей сослужило хорошую службу в армии, где мы с ним участвовали в самодеятельности, пели на два голоса и пели песни именно такого склада.
Я аккомпанировал не один, аккомпанировал Володя Красновский на гитаре, Петр Фоменко обучался игре на бас-балалайке, потому что контрабаса в институте не было. Была свежесрубленная, как изба, здоровая балалайка с железными струнами: чтобы зажать эту струну, нужно было по крайней мере обладать руками Жаботинского. И Петр на ней играл, я на ней играл. Петр потом сказал, что ему очень трудно, и стал на скрипке играть. Вот такой странный был у нас состав.
Что еще рассказать пошире относительно наших друзей? Кто сейчас где? Тоже интересно.
Максим Кусургашев и Ада Якушева, его жена, уже долгое время работают на радиостанции «Юность». Ада ведет передачу «Здравствуй, товарищ», пишет песни, многие из них звучат и в эфире, и с экрана. Юрий Ряшенцев стал профессиональным поэтом, работает в редакции журнала «Юность». Игорь Мотяшов стал критиком. Слава Иващенко тоже стал критиком и литературным работником. Оскар Гинзбург преподает детям, одаренным в художественном отношении, в Суриковской школе и очень с ними, по-моему, мучается. Володя Красновский работает в эстраде как актер. Вот так разбрелись в разные края.
После этого лично моя судьба сложилась таким образом. Мы с Володей Красновским хотели уехать вместе по распределению в Сибирь, у нас даже был город, в котором мы хотели работать, в Красноярском крае. Но когда началось распределение, выяснилось, что Красноярского края для нас нет, и мы выбрали Архангельскую область — это Печорская железная дорога. Мы должны были явиться в город Котлас, и там нас должны были распределить в какую-то школу. Мы приехали в город Котлас после последнего кавказского похода, совершенно прекрасного, и нас, как людей с высшим образованием, стали назначать директорами школ на какие-то станции. Мы от этого отказались, испугавшись такой ответственности, и поехали преподавать в поселок под названием Кизема на Печорской железной дороге. Навалена гора шлака, на нем и стоит поселок на пятьсот жителей. Маленькая одноэтажная школа-восьмилетка. Один пассажирский поезд в день и два товарных, и вокруг тайга. Там мы и стали с Володей работать. Дали нам очень хорошую комнату в единственном двухэтажном доме, на втором этаже этого бревенчатого дома, выделили дрова. Мы эту комнату обжили, обвешали фотографиями знакомых девушек. В общем, стали жить и работать. Я преподавал пять предметов: русский язык, литературу, географию, английский язык и физкультуру, то есть из школы фактически не вылезал. Володя тоже без дела не скучал. Мы были единственными учителями с высшим образованием. Проработали мы два с половиной месяца, как вдруг нам приходят повестки, что нас призывают в ряды Советской Армии.
Дело в том, что в нашем институте в то время не было военной кафедры и мы должны были призываться как не служившие и не имеющие военного образования. Вызвали нас в Чигирёво, районный центр, и из этого Чигирёва дали десять дней отгула.
Попали мы с Володей в город Кандалакшу, в довольно хорошую часть, где и прослужили два с лишним года — с 1955-го по осень 1957-го. Там было, конечно, много приключений, и воинская служба оставила неизгладимый след. Объездили и облетали мы весь наш Север. Стали мы радистами. Вообще отслужили довольно хорошо.
В армии были написаны песни «Радист» («В Архангельском порту причалил ледокол…»), «Ветер в соснах высоких качается…» и другие. Мы их со Светой Богдасаровой написали. Вообще в армии было довольно мало времени для сочинительства. Были написаны две-три строевые песни, они печатались в местных газетах: вся дивизия шагала под песню, которую я там написал. Но особых достижений там не было, потому что я в основном пытался писать стихи. Впоследствии переосмысленные, переделанные отрывки из них куда-то вошли.
Мы участвовали в эстафете по Северному округу в честь 40-летия Советской власти. Что такое эстафета: несли самолет такой, довольно ободранный деревянный самолетик. Несли его солдаты от Новой Земли до Ленинграда. Каждая часть имела свой определенный участок, чтобы пронести его пешком по дорогам. Дорог на Севере нет, несли его по железнодорожным путям. Лучшая самодеятельность дивизиона, тридцать солдат и сержантов, с гитарами, с автоматами, с полной выкладкой чесали по этим шпалам в течение недели. Останавливались ночевать на маленьких, крошечных разъездиках, где поезда мчатся мимо как стрела. И вот когда мы там в медвежьих углах давали свои концерты (у нас была очень хорошая самодеятельность в дивизии), люди нам были необычайно благодарны. Была масса разительных примеров. Эти песни, русские напевы, которые мы там пели, вызывали большой душевный отклик. Когда мы давали концерты, нас было порядка тридцати человек, а выступали мы перед восемью-девятью человеками в каких-то билетных залах, пульмановских вагонах. Но это было очень радостно. Русское трехголосье — оно буквально высекало слезы из очень многих людей. Хорошо было. А все повелось с «Октета» МГПИ.
Вернулись в Москву. Я уже пытался сочинять более-менее пристойное в смысле профессиональном. Написал очень много стихов и воображал себя поэтом. У нас с Володей были частые дискуссии по этому поводу: как мы вернемся в Москву, что нас ждет, какие нас ожидают перемены. Вернувшись, мы довольно долго болтались без дела. Володя года три подряд пытался поступить в ГИТИС, так и не попал туда и одновременно учительствовал. А я как-то вдруг через несколько месяцев познакомился с людьми из молодежной редакции радио и через четыре-пять месяцев был принят в штат. Стал приобретать новую профессию и обкатывать ее.
Я обладаю совершенно неприличным в отношении профессионализма характером: если я что-то услышу интересное один раз, а большего мне не предоставляется, то этот мотив, образ, прием так застревает у меня в голове, что я избавиться от него не могу. Поэтому часто я, греша против авторских прав, дописывал чужое, потом была путаница по этому поводу. В частности, это случилось с одной песней, которую я услышал в кинокартине «Трое вышли из леса». Смотрел картину один раз, и там есть песня на прекрасные светловские слова:
Это все, что я запомнил, выйдя из кинотеатра. Поскольку я пел ее беспрерывно, я не мог оставить один куплет и дописал еще штук семь или восемь куплетов. Потом по этому поводу были недоразумения.
Так же было и с песней «Жак Лондрей». Как я впоследствии выяснил, это песня французского певца Брассанса, имеющая совершенно иное содержание по сравнению с моим. Однажды у меня в гостях сидел ряд людей и пел эту песню на французском языке. Она мне так запала в душу, что я решил не то чтобы ее перевести, а просто написать свои слова.
Работа на радио дала мне огромный эмоциональный заряд для творчества, поскольку я стал ездить по стране и самым главным моим творческим местом был самолет. Я имел восемьдесят поездок в год, причем поездок дальних: на Дальний Восток, в Сибирь многократно, на Север — ну бог знает куда! И вот я из каждой почти поездки привозил много песен, они писались очень широко, легко. Привозил я песни из Сибири, с великих строек коммунизма — с Братской ГЭС, с Красноярской ГЭС, с дороги Абакан — Тайшет; есть у меня курильский цикл — с Курильских островов я привез пять песен: «Ищи меня сегодня», «Курильские острова», «На востоке» и другие. В известном смысле эти песни документальны, поскольку за каждой из них стоит тот или иной человек, тот или иной рассказ, характер, встреча. Это был своеобразный отчет о встреченных людях, о встреченных местах, пейзажах. Я часто бывал в военно-морском флоте и там писал песни.
Я не бросил альпинизм, а даже стал более активно им заниматься. Очень много было написано песен на Кавказе: «Волчьи ворота», «Не устало небо плакать» и так далее.
В ряде вузов столицы тоже произрастали песенные зерна. Митя Сухарев учился в то время в МГУ вместе с Геном Шангиным-Березовским, а потом Володя Борисов выплыл, и они весьма достойно представляли биофак. Замечательные в свое время песни у них появились: «Листопад», «Ау», «Звенигород». Потом все это скатилось к «Царевне Несмеяне».
Я начал работать в молодежной редакции и довольно долго в ней работал. Потом вместе с Борисом Абакумовым, к сожалению, ныне покойным, и с рядом других ребят мы основали радиостанцию «Юность». Добивались мы этого довольно долго. Раньше молодежный отдел вещал весьма неуверенно, скудно и разбросанно в эфире. Затем я работал там же на радио, но в другой организации — иновещания, то есть вещания на заграницу.
Потом основали мы втроем первый в стране звуковой журнал «Кругозор», где мне было необычайно интересно работать и как журналисту, и как автору песен. Я придумал себе такой жанр: песня-репортаж. Состоял он в том, что я ехал на стройку, беседовал с людьми, работал с ними как журналист, делал документальные записи и вместе с тем писал о них песни. В соединении все это давало некий новый жанр, некое новое начало. Первая песня-репортаж — пластинка моя — «На плато Расвумчорр». Это была песня, написанная в Кировске, на плато, куда впервые я попал в 1960 году, и попал я к ребятам, которые зимовали первую зиму на этом плато. Эта гора фактически состоит из апатита, и было высказано очень интересное технологическое предложение, чтобы гору начинать разрабатывать сверху, пробить ее тремя большими рудоспусками по шестьсот метров, то есть тремя колодцами, а сверху брать породу и сыпать ее через эти рудоспуски в бункера, а через бункера в вагоны. Но не было уверенности в том, что на такой высоте и в таких адских условиях можно наладить размеренную жизнь, и в том, выживет ли человек. И вот восемнадцать ребят-комсомольцев во главе с инженером Борей Лисюком взялись доказать, что там можно жить. Забросили их осенью, построили они себе дом, занесли им экскаватор по частям туда, и стали они зимовать первую зиму. В эту первую зиму я к ним и попал, добиравшись одиннадцать часов из Кировска до плато Расвумчорр, куда сейчас можно доехать за полчаса, наняв такси. Вообще все было в безумных снегах, безумных трудностях. Вот об этих ребятах я написал песню, эта песня-репортаж была первой в журнале «Кругозор».
Я стал это направление развивать. Второй репортаж появился о подводниках Тихого океана. Я плавал на подводных лодках довольно много.
Одной из наиболее интересных была песня-репортаж о Павле Шкляруке. Павел Шклярук — курсант одного из приволжских военных авиационных училищ — летал на учебном реактивном истребителе. Летал по так называемому конвейеру, то есть он только садится, движок заглушит и тут же идет на взлет. У него на высоте 300 метров отказал двигатель. Положение было трагическое, поскольку перед ним на другой стороне Волги лежал огромный город. Был летний воскресный день, было полно народу на улицах, и он понимал, что если он прыгнет, то машина упадет на город. Неуправляемый самолет. Он только доложил о том, что у него отказал двигатель, и ему сказали: «Садитесь перед собой». Он развернул самолет, решив посадить его на Волгу, но по жуткому стечению обстоятельств он падал на большой пассажирский теплоход, полный людей, там была какая-то массовка с танцами. Он отвернул и от теплохода, и перед ним возник железнодорожный мост, по которому шел пассажирский поезд.
Вообще-то Шклярук мог на любой высоте катапультироваться, даже на высоте два метра над водой, то есть он упал бы на воду, и, несмотря на то, что парашют не раскрылся бы, там уже — как повезет. Но если бы он так сделал, самолет бы врезался в поезд или быки моста. А он просто отдал ручку от себя, и самолет ушел в воду. И он погиб.
Об этом мне стало известно, и мне предложили сделать этот материал. В моем рассказе все это умозрительно — чужой подвиг, и все, и я стал искать для себя эмоциональные узелки и нашел их. Мне из ведомства маршала Савицкого передали пленку, последнюю пленку переговоров Шклярука с землей, и вот когда я ее услышал, эта трагедия, этот подвиг стали передо мной буквально воочию. Я в тот же вечер написал эту пластинку и две песни, которые там есть. Надо сказать, что она замечательна тем, что уже (это было в 1967 году) седьмой год идет, а журнал до сих пор получает письма на эту пластинку. Мне писали очень многие люди: какие-то пионеры, которые называли свои пионерские дружины в честь Павла Шклярука, улицы названы его именем, написали мне родители его, старые люди, они живут в Одессе. Это была заметная работа в моем творчестве.
Потом обстоятельства сложились так, что я ушел из журнала и стал работать на Центральном телевидении в объединении «Экран». Работаю там я штатным сценаристом, пишу сценарии для документальных фильмов, но связи с «Кругозором» не прерываю, он меня довольно широко печатает. В частности, в последнем, юбилейном, двенадцатом номере опубликована к 55-летию Советской власти моя песня-репортаж о Москве. В следующем году будет печататься ряд песен-репортажей, в том числе одна довольно интересная пластинка о ветеранах войны. А у себя на работе я занимаюсь тем, что сам снимаю и пишу сценарии для документальных фильмов: снято картин десять по моим сценариям за небольшое время, за два с половиной года. Наиболее значительны два фильма: о КамАЗе, где я работаю весьма плотно, знаю стройку довольно хорошо, и полнометражная картина о Москве, выпущенная к 55-летию Советской власти. Двадцатого декабря она была в эфире.
В следующем году я тоже буду заниматься тем, что буду снимать на КамАЗе картину; в Гжатске, на родине Ю. Гагарина (ныне город Гагарин), снимается картина по моему сценарию; снова Полоцк, куда я уезжаю, чтобы там закончить сценарий о строителях Новополоцка и нового нефтеперерабатывающего комбината. Этим я занимаюсь сейчас. Я пишу песни, какие просят — так называемые заказные, для фильмов, для радиоспектаклей, и те, о которых не просят, а которые пишутся. Например, позавчера закончился показ фильма режиссера Коли Александровича «Масштабные ребята», по телевидению две серии шли. К этому фильму я написал пять песен с композитором Павлом Аедоницким. Бывают и неудачи, то есть не все песни получаются хорошие, не всегда.
Работается с профессиональными композиторами довольно сложно, так как такие песни пишутся в основном для фильмов, а песня для фильма носит весьма конкретный характер: она должна быть такой-то по теме, в таком-то метраже, должна музыкально соединять два куска фильма. Но композиторы категорически против конкретных песен, так как она уже не пойдет дальше, чем на этот фильм. И тут начинают работать разные идеи. И не всегда это выходит. А когда я пишу песню сам, то мелодия рождается вместе со словами, редко получается так, чтобы писалось отдельно. Если приходит строка, то она уже в каком-то музыкальном обрамлении.
Меня часто спрашивают, почему так называемые самодеятельные песни не поют профессиональные артисты. Насколько я знаю, авторы самодеятельных песен, в том числе и я, контактировали с рядом артистов. У Новеллы Матвеевой был наиболее удачный контакт с Кирой Смирновой, с Кристалинской, Хилем, Кобзоном, Камбуровой, Барашковым. Должен сказать, что дело в том, что не поются эти песни не потому, что они плохи, а потому, что наши певцы, да простят мне такие слова, не имеют своего лица.
Дело в том, что самодеятельные песни так или иначе более индивидуальны, нежели песни профессиональные. Они несут за собой определенный социальный слой, определенную тематику, определенный образ мышления и определенный образ жизни. Они не нивелированы, как нивелировано множество профессиональных песен. Вот с этим наши профессиональные певцы не могут справиться, они не мыслят никаких отклонений от общепринятого стандарта в смысле слов и исполнения. Поэтому такие контакты не бывают полезными. Самодеятельная песня требует, конечно, пропагандиста — актера и певца. Самодеятельная песня сейчас лежит втуне, потому что по перечисленным обстоятельствам пока не пришло ее время в смысле большой эстрады и большого звучания.
Хотя она популярна. И если песня действительно хороша, то рано или поздно она пробивает себе дорогу разными сложными, трудными путями. Песня «Глобус», написанная в 1946 году, бог знает сколько находилась втуне и была абсолютно групповой песней. Но потом она приобрела широкую известность.
Я не очень хорошо знаю современных молодых бардов, мало с ними встречался и мало знаю их творчество. В прошлом году в Политехническом музее показывались ребята. Меня это в общем и целом обрадовало. Это ребята, которые более серьезно относятся к своим сочинениям, особенно в части музыкальной, которые прекрасным образом владеют гитарой, которые знают современную музыку, уж не говоря о «Битлах», и используют некоторую новую основу. Наверно, более молодому поколению это импонирует. Но резкого протеста у меня это не вызывает, наоборот, я считаю, что чем разнообразнее песня, тем лучше. Более резкий протест у меня вызывает иногда то, что мы на своей русской почве пытаемся перенять все, что происходит на Западе, причем всегда это выходит убого, безумно убого, непрофессионально и глупо.
Великое искусство киносъемки
«Июльский дождь» (1966) — первая картина, где я играл. Приглашен я был на одну из главных ролей Марленом Хуциевым, который однажды видел меня на концерте. Человека, с которого была написана эта роль, я видел однажды, но не знал, что я буду его играть. Юрист, его звали Алик, играл на гитаре. Это был романтик войны. Человек, уже седой тогда, но сохранивший романтическое отношение к прошлому и очень мудрый, как дитя. Был очень светлый человек.
Собственно говоря, я ничего не умел делать в кино, Марлен был первым моим учителем по этой части. Однако, если говорить об идеологии, то он мне однажды в начале нашей работы сказал: «Понимаешь, в чем дело. Дело в том, что ты должен сыграть кого-то из нас, из своих. Сыграй меня, сыграй себя, кого-то из своего круга». Я этим и руководствовался. В картине были исполнены две песни. Одна — песня Булата Окуджавы «Не верьте пехоте», а вторая — моя песня «Спокойно, товарищ, спокойно».
Как-то меня Марлен попросил: «Наиграй что-нибудь на гитаре, мне это нужно под проход». Я наиграл песню Жени Клячкина «Опять весна и черная земля…», но без слов: я ее очень любил наигрывать на гитаре — грустные такие переборчики. Женька требовал потом почти на полном серьезе огромных гонораров с этой картины, которые ни я не мог выплатить, ни «Мосфильм».
Ну, в общем, картина оставила очень глубокий след в моей жизни и в жизни всех участвовавших в ней. На съемках этой картины написано много всяких песен: именно на съемках картины был такой подъем. Там написаны «Я гляжу сквозь тебя», «На киностудии свирепствует зима», «О великое искусство киносъемки»… Во всяком случае, это был мой первый и самый существенный опыт киносъемки.
В конце фильма мой герой 9 мая встречается со своими коллегами — ветеранами войны — у Большого театра. Марлен сказал, что меня загримируют и я буду среди настоящих ветеранов. «Тебе кто-нибудь нужен, чтобы тебе помогать?» Я сказал, что мне бы очень хотелось, чтобы мне помогал мой товарищ, во многом, так сказать, учитель в жизни (ныне, к сожалению, уже давно скончавшийся) Александр Семенович Хазанов. Люди старшего поколения, возможно, его помнят: Саша Хазанов, которого я очень любил, вел передачу «Эстафета новостей». Он был старше меня лет, наверное, на двадцать. Он прошел всю войну командиром роты десантников, которых бросали перед наступлением в немецкий, причем во второй, тыл, где они, скрываясь от врага, должны были делать проходы во втором и третьем эшелонах на танкоопасных направлениях. Саша действительно был настоящий боец: он не сидел, не просиживал штаны где-нибудь в политотделе, а действительно воевал по-настоящему.
И вот Саша, который очень волновался и был напудрен, надел свои боевые ордена, а я надел фальшивые и тоже был напудрен под седину. Мы с ним поехали в 10 часов утра на площадь у Большого театра. (Дело в том, что там очень много снимают в этот день, поэтому камера никого не смущала: масса людей, и ветераны, люди бывалые, ведут себя абсолютно спокойно.) Саша научил меня, как мне говорить, и я говорил: «242-я дивизия, Северо-Западный фронт».
Нас бесконечно снимал Герман Лавров, наш замечательный оператор, а мы с Сашей наливались совершенно разными чувствами. Он — слезами, оттого что прошло столько лет и столько минуло, а я оттого, что я совершенно фальшивый среди настоящего. Это было невыносимое чувство, хотя я, достаточно прагматичный человек, понимал свои цели. Но это чувство! Я его совершенно не ожидал: если бы меня кто-то об этом предупредил за день до этого, я бы просто посмеялся. Почему-то это было для меня совершенно невыносимо, и никакой съемки в результате не получилось. То есть нас снимали, но мысль о том, что я играю, а они — нет, что они заработали свои награды… Ведь я по отношению к себе испытывал те же самые знаки дружеского участия!
В общем, все это кончилось тем, что мы большой компанией поехали в дом журналиста Есина и оттуда уже «немногие вернулись с поля». Я уже был со смытым гримом, но ордена мне некуда было деть, поэтому они висели на киносъемочном пиджаке.
Потом этот эпизод пересняли у Большого театра, но со статистами. Я уже был абсолютно в своей обстановке. И эпизод в картине был значителен.
На съемках этого фильма была также написана песня «Так вот мое начало», потому что это был определенный перелом в моей жизни, и еще вдобавок ко всему потому, что одно из лучших произведений получилось именно на съемках — в виде моей младшей дочери.
Фильм «Возмездие» (1968) снят по книге Константина Михайловича Симонова «Солдатами не рождаются». Я играл там роль генерала Захарова, члена военного совета фронта. (Как вам известно, член военного совета — это комиссар фронта.) Как ни странно, тогда, когда эта картина снималась, она была политически очень остра, хотя роман не давал особенных оснований для этого.
На картине возник большой конфликт между Симоновым и рядом военачальников-консультантов. В итоге Симонов снял название картины, снял свою подпись со сценария. По этой причине картина стала называться «Возмездие», а не «Солдатами не рождаются», и было написано «по мотивам».
Там я играл с Анатолием Дмитриевичем Папановым, очень хорошим актером. У меня несколько сцен с ним. А также с Иваном Соловьевым, Кириллом Лавровым, Григорием Гаем, Люсей Крыловой… Картина снималась под Рязанью, где был построен фанерный разрушенный Сталинград километров на восемь. Под немцев и солдат Советской Армии было задействовано семь тысяч курсантов местных военных училищ. Все это было довольно впечатляюще. На этом фоне мы иногда произносили реплики.
Приезжал на съемки Константин Михайлович, каждый раз угощал всех (надо сказать, что в дикий мороз и ветер, поскольку за Рязанью начинаются степи) из фляжки, в которой была смесь хереса с джином — 780 грамм. Всех, кроме Папанова, который был «в завязке». Ему сказали: «Все! Будете пить — умрете». Поэтому он приходил, обедал и закрывался в номере, чтобы никуда не выходить и вечером никаких соблазнов не испытывать. А мы с Константином Михайловичем гуляли исключительно широко в связи с тем, что он мне говорил: «Юра, вы знаете, лучше мы у вас соберемся». У меня была маленькая клетушка, а у него номер люкс в старой гостинице, очень старой. Я спрашивал: «А почему не у вас?» Он говорил: «Ну… У меня как-то неудобно…»
И вот в мою клетушку, где были свалены автоматы, полушубки какие-то, стояли одинокая сиротская кровать и стол, приходил Константин Михайлович с двумя баулами: в одном была выпивка, в другом — закуска. Собирался коллектив, иногда самый разношерстный. И в этом коллективе я пел, а Константин Михайлович рассказывал. И это были замечательные рассказы! О Сталине, о китайцах, о войне… Иногда это происходило две ночи напролет: так это было интересно, просто немыслимо!
Зато на другой день я расплачивался жестоким образом, потому что, когда мы ехали на съемку (это двадцать восемь километров нужно было ехать на автобусе, все во льду, стекла во льду), ко мне всякий раз подсаживался Папанов и говорил: «Ну как? Вчера взял, да?» Я говорил: «Ну…» — «Сколько?» — «Толя, ну я не могу сказать…» — «Ну, грамм четыреста там в итоге?» — «Ну, наверное, да». — «Водка, коньяк? Нет?» Я говорю: «Водка». — «Сучок, „Столичная“?» — «Ну это же Константин Михайлович! Какой же тут, к черту, сучок! Конечно, „Столичная“!» — «Чем закусили?» Я говорю: «Ну, закуска была… огурцы были соленые». — «Грибков не было?» Я говорю: «Нет, грибков не было». — «Как первая прошла?» — «Нормально». — «Из граненых пили или из тонких?..» И, в общем, он «выпивал» со мной, пока автобус ехал час, и каждый раз приезжал на эту съемку уже абсолютно «пьяный», во всяком случае, уже абсолютно разогревшийся.
Я не скрою, на этой картине подружился с Симоновым, и мы очень переживали дальнейший ее ход. Дело в том, что снимал ее Александр Борисович Столпер, замечательный кинорежиссер, снявший незабвенные фильмы «Жди меня» и «Живые и мертвые». А эта картина у него как-то не очень получалась. Он был уже в возрасте и боялся снимать. В то время появились молодые, бойкие режиссеры: вышли с первыми картинами Тарковский, Митта, Климов, Хуциев, и старикам на этом фоне было как-то не очень уютно. И он переживал и побаивался снимать, а Симонов не мог ничего ему подсказать. Александр Борисович — очень добрый, очень хороший человек.
В общем итоге картина прошла «третьим экраном».
О картине «Красная палатка» (1968) можно рассказывать очень много, что я неоднократно и делал на своих выступлениях. Я не буду всего рассказывать, потому что тогда мне нужен целый вечер.
Начало ее съемок относится к февралю 1968 года. Самый центральный момент съемок — это, конечно, экспедиция в Арктику. В эту экспедицию я сынтриговал, и «Мосфильм» пригласил шесть моих друзей-альпинистов. Я пришел к Калатозову и сказал: «Вы знаете, я должен, я это чувствую по сценарию, работать на льду, а где техника безопасности?» Он сказал: «Ну, дорогой, у нас есть вертолет!» Я сказал: «Ну и что — вертолет, а если…» Ну, в общем, он понял, что техники безопасности нет. Он спрашивает: «Слушай, а кто вообще может организовать такую технику безопасности?» Я говорю: «Ну кто? Кто на льду работает: гляциологи, альпинисты…» — «Слушай, а может, пригласим кого-нибудь, а?» Я говорю: «Ну, сейчас (а они все у меня за дверью стоят) не сезон, никого нет (в смысле — нет квалифицированных людей)». Одним словом, шесть моих очень близких друзей поехали в это арктическое плавание.
<…> Для фильма написана и исполняется в фильме песня «Пара-понци» на мелодию народной итальянской песни, настолько непристойной, настолько вульгарной, что у нас, в нашем русском языке, включая Баркова и «Гоп со смыком», никакого аналога нет: все это слабей на порядок. Потом мне переводили эту песню, и я только восхищался.
Однажды в Италии в общественном месте я решил показать, что я знаю некоторые азы местного фольклора, и спел: «Ауста-рине меро вилле, пара-понци-понци-по…» И тут же два стола рядом встали и тут же ушли, потому что это, оказывается, невозможно публично исполнять и слушать. Но я тогда этого еще не знал.
А что касается нашей картины, то там Калатозов придумал сцену, как сидящие во льдах люди от отчаяния переходят к смешному. Я написал русский текст. Сначала хотел придерживаться канонического текста, который мне перевели, но при всей допустимой смелости языка это было абсолютно невозможно сделать. Единственное, что я там написал: «Есть закусочная рядом, пара-понци-понци-по, чтоб ее снесло снарядом…» Для фильма кто-то написал какие-то слова, а я написал текст для внутреннего употребления съемочной группы: «Мы летим не беспокоясь…» Там же был написан «Ботик» и вся арктическая серия песен. Вообще я выполнял роль такого поддержателя духа, потому что мы на некоторое время оказались довольно-таки в критическом состоянии и стояли пятнадцать дней: «Обь» не могла выбраться изо льда, ледоколов не было, надвигался октябрь… В общем, у нас была невеселая перспектива надолго остаться на этом пароходе.
Наконец, на мой взгляд, картина не удалась, несмотря на гигантские деньги, которые были затрачены. В производстве картины приняли участие восемь киносценаристов, начиная от нашего соседа Нагибина, который подал первым заявку, и кончая дикими звездами западного кино.
В фильме «Мой папа — капитан» (1969) была песенка и я был в кадре. Я написал для этой картины песню, но она не понравилась, и в фильме я пел какую-то другую песню. А я написал им очень хорошую песню с припевом:
Поделиться книгой: