Помоги проекту - поделись книгой:
А дальше случилось вот что — авария на электростанции.
Под этими строчками я бы тоже подписался.
Но разве это важно для нашего графа в такое сногсшибательное утро! У него куча дел, по которым чешутся руки, за которые невтерпеж приняться, ради которых стоит сию минуту выскочить из дому. И граф выскакивает.
Вставайте, граф! Вас ждут дела, которые сделают вас счастливым.
Нельзя не согласиться с Кубертеном
Совсем особая глава моей спортивной биографии — институт. Я учился на факультете русского языка и литературы Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. И соотношение сил было таким — из 30 человек на первом курсе было лишь двое мужчин. Один из них — я. Поэтому пришлось становиться универсалом. За факультет я выступал по одиннадцати видам спорта, за институт — по шести. Не забывал свой любимый волейбол, играл центрального защитника в футбольной команде, занимался легкой атлетикой, самбо, бегал на коньках — моей любимой дистанцией были полторы тысячи метров. На лыжах участвовал в гонках на 15, 30 и 50 километров. Тогда же увлекся альпинизмом, летом, как правило, проводил одну-две смены в альплагерях. Закончил школу инструкторов альпинизма и горного туризма. Много ходил в походы по Подмосковью, Карелии, Псковской области.
Такие вот мои достижения в альпинизме. А в конце пятидесятых годов любовь к горам, как мне кажется, совершенно закономерно привела меня к горным лыжам. Учился кататься, участвовал в соревнованиях, помогал учиться другим. Тогда и родился «Домбайский вальс».
Там тоже речь шла и о спорте. Только спорт для Рюмина и его коллег по космическим будням — не развлечение, не способ занять часы досуга. Задача была даже не в том, чтобы противостоять невесомости, а чтобы жить с наибольшей отдачей, чтобы каждый час на орбите приносил пользу. Это тоже была работа. И непростая. Ведь, как любого исследователя, Рюмина тянули к себе эксперименты, хотелось больше сделать, а надо было садиться на велоэргометр и крутить, крутить педали.
Нельзя не согласиться с Пьером де Кубертеном: «О спорт, ты — мир!» Мир интереснейший, богатейший в своих проявлениях. Многослойный. Смотрим футбол. На поле защитники устроили настоящую охоту за Давидом Кипиани. Вот сбивают (уже в который раз) его с ног. Но он не катается по газону, не воздевает руки к трибунам. Встает и продолжает игру, никогда не стремясь как-то отомстить обидчику. За матчем наблюдают сотни тысяч человек. И благодаря этому игра превращается в потрясающий урок благородства, мужества. Это, так сказать, одна ипостась. А вот другая. Штангист поднимает рекордный вес — здесь целая гамма страстей, переживаний, надежд. Она интересна сама по себе. Но она становится еще интереснее, если помнить, что рекорд-то свой тяжелоатлет «делает» не сию минуту на помосте. Он устанавливает его в долгие часы тренировок, когда ему не рукоплещет зал, когда накануне, может быть, был неприятный разговор с тренером, да дома кто-то заболел, да и вообще настроение неважное. И вот тогда-то, именно тогда начинает прорастать рекорд, который потом ошеломит мир.
А возьмите спорт без призов, без болельщиков, спорт для себя, спорт и ты! Теперь это можно встретить не только в Новосибирске, но я помню, как в свое время поразил меня Новосибирский академгородок, где не было, как мне показалось, человека, не выходящего в свободное время на лыжню.
Идеальным полем деятельности для этого мне представляется альпинизм. Робер Параго, французский альпинист, один из авторов книги «Макалу, западное ребро» писал в ней: «Вершина, трудная большая вершина… не имеет себе равных в качестве разоблачителя. На ней видишь себя обнаженным. Нигде, как там, не можешь себя правильно оценить, нигде не узнаешь, чего ты стоишь на самом деле. Без гор, по правде говоря, я никогда бы не смог себя найти; я умер бы, не зная, кто такой Робер Параго».
В альпинизме сами технические действия, если можно так их назвать, пользуясь терминологией борьбы, составляют не так уж и много от общего времени путешествия. Но в альпинизме, как, пожалуй, ни в каком другом виде спорта, итог, результат, успех зависят от того, каким является человек вне этих технических действий. В восхождении вместе с вопросами техническими решаются и вопросы этические, когда совершенно реальное воплощение получают понятия чести, дружбы, порядочности.
Спортивные фильмы снимать нелегко. Фильмы про альпинистов в особенности. Поскольку в горах не только актерам, но и операторам, осветителям, режиссеру действовать крайне трудно. У нас я не припомню актеров — альпинистов по своему увлечению. А фальшь на экране видна весьма отчетливо. И она отталкивает зрителя. Это первое. И второе, к сожалению, уж не знаю, особенности ли темы, что ли, такие, но фильм об альпинистах, даже талантливый, почти стопроцентно строится так — благополучная ситуация до восхождения, несчастный случай или, что особенно остро, гибель на восхождении и всякие события и переоценки потом. Так бывает, спору нет, но ведь это не типично. Это, да простят меня авторы таких фильмов и таких произведений, взгляд дилетанта. Это прямолинейность, которая уже в силу своей прямоты не может глубоко и многослойно раскрыть тему.
Настоящий альпинизм — это труд и терпение. Это героизм теплой дружеской улыбки во время холодной ночевки на стене под проливным дождем, когда шерстяные носки сохнут на груди под рубахой.
Недавно я закончил сценарий художественного фильма под условным пока названием «Альтернатива». Мне хотелось бы надеяться, что в нем удалось хоть немного выразить свой взгляд на человека в горах. А если говорить шире, на человека в спорте…
Двадцатипятилетие — пора зрелости, когда чем труднее и ответственнее задача, тем она интереснее в творческом отношении. А задачи перед нами стоят большие — я намеренно так выразился — «перед нами», потому что понятие «журнал» объединяет в себе и его редакционный коллектив, и авторский актив, и армию его читателей. Многое предстоит сделать. Известное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дальнейшем подъеме массовости физической культуры и спорта» обозначило огромное поле деятельности. А потому желаю «Спортивной жизни России» успехов и творческих находок!
Отзвук души
Для нас, студентов 50-х годов, они начинались как песни студентов, походные. Начинались камерно, писали мы их «для себя». Потом они вдруг стали известными.
В последнее время интерес молодежи к самодеятельной песне, к песенному творчеству, а через это и к богатствам русского языка, истории народа возрос необыкновенно. Появилось много новых интересных молодых авторов… Авторской песне восьмидесятых годов свойствен более пристальный, чем прежде, интерес к музыке и исполнительству. Выше стал уровень музыкальной культуры, мастерство владения гитарой, вызрели таланты самодеятельных композиторов — Сергея Никитина, Евгения Клячкина, Александра Суханова.
А потом… Здесь было то же, что с первыми песнями. Через несколько лет на Куйбышевский слет памяти В. Грушина съезжались авторы и исполнители, члены клубов самодеятельной песни Москвы, Смоленска, Тольятти, Свердловска, Новосибирска, Тынды. Конкурс 1979 года собрал около ста тысяч человек.
Я профессиональный актер, снимаюсь в кино, чувствую зал, реакцию зрителя. Но если бы сам не видел, как многотысячная аудитория любителей песни, расположившаяся прямо на лесных склонах холмов, аудитория с невообразимым диапазоном профессий, интересов, вкусов, в возрасте от 6 до 60 лет, может так едино реагировать на происходящее на сцене, так в один голос смеяться, плакать, думать, негодовать, — я не поверил бы, что такое возможно.
Куйбышевский слет прошлого года проходил в самом городе, в зале. Конечно, порядка на нем было больше (хотя чистота в лесу и культура поведения любителей песни на загородных слетах — традиция, поддерживаемая строго и тщательно), но присутствовали на нем немногие. Слет снова стал областным. А жаль. Загородные слеты привлекали огромное количество любителей песни, но ведь и польза от них была большая. Ведь настоящая песня влечет молодежь к национальной культуре, воспитывает патриотизм, любовь к родному языку, народным традициям, пробуждает в людях чувства добрые…
Свой голос
Я никоим образом не теоретик. И никакими теоретическими изысканиями не занимался. Я считаю, что мысль хороша тогда, когда она является сама, и нет ничего печальнее навязывания чужих мыслей. И еще один момент — общий и банальный: нет таких мыслей и слов, которые сделали бы из непрофессионала — профессионала, из плохого поэта — хорошего или из хорошего — отличного. Это мое глубокое убеждение. И поэтому каких-то тайн или откровений не ждите от меня, потому что я просто хочу поделиться достаточно практическими, во многом дилетантскими мыслями относительно того, что мы называем нашей песней или самодеятельной песней и т. д.
Песня — очень маленький плацдарм. Чрезвычайно маленький. Даже длинная песня очень мала. Средняя песня звучит две с половиной минуты. Это крайне маленькая площадь — однокомнатная с совмещенным санузлом. Поэтому населять ее густо мы не можем. То есть мы можем о многом сказать. Но как жанр она диктует нам в эту квартиру поселить одного-двух человек, для того чтобы их рассмотреть, чтобы была возможность с ними познакомиться. Я говорю не о числе, а о моменте подробного рассмотрения души, рассмотрения ситуации. Ситуация должна быть в определенном понятии едина. Есть фильмы, которые проверяются очень нехитрым образом. В документальном кино есть самый простецкий тест — если можно рассказать, то это достаточно хорошая картина. Если можно рассказать, значит, у нее есть начало и конец, она конструктивно построена, значит, в ней что-то произошло, мы смогли рассмотреть либо человека, либо какое-то явление жизни. Отчасти это относится и к песне. Я говорю не о персонажах — в песне их может быть очень много, а об интонации, о состоянии души, о той внутренней нити, которая в песне находится, — она должна быть одна, а всего остального может быть много.
Во что я верю? Я верю в не очень сложное высказывание Тургенева о том, что талант — это подробность. Я сейчас работал над произведением Теофиля Готье «Капитан Фракасс». Он очень подробно описывает каждую пуговицу на камзоле, заплатку, локти. Имеется в виду не такая подробность, а та, что нечто решает или создает интонацию, состояние души поющего и пишущего. Подробность, на которую опирается вся песня.
Посмотрите, как развивается замечательная песня Александра Городницкого «Кожаные куртки». Она развивается очень гладко. В псевдоромантическом духе… Но «лысые романтики» — вот она, подробность. Она совершенно не вписывается в этот псевдогероический круг. Она еще и правдива, потому что люди, летающие на Севере, носят бесконечно шапки, и шапки эти — знаю, потому что носил их немало лет, — вытирают головы. И молодые люди — они лысые. Много лысых! Вы об этом знать не можете, но слова «лысые романтики, воздушные бродяги» дают вам некоторое новое качество, представление о правдивости происходящего. И поэтому слова «девочки-невесты», которые ходят еще школьницами, в нас рождают замечательное чувство, что жизнь еще не прошла… Вот она, подробность, как скрытое лицо песни.
…Мне кажется, когда мы сочиняем, занимаемся вообще творчеством, перед нами так или иначе, в той или иной степени всегда встает вопрос нашей позиции. Нашей позиции в самом широком смысле этого слова. Мы можем ставить вопрос о гражданской позиции, хотя я хочу отметить, что слова «гражданская позиция» очень часто носят, так сказать, смысл вульгарной социологии. Гражданская позиция — это понятие гораздо шире. Я лично придерживаюсь из двух позиций — адвоката и прокурора — позиции адвоката, позиции защиты. Позиции человека, которому нужно утешить, ободрить, обнадежить. Мне кажется, что это и есть одна из великих целей. Несмотря на то, что в начале творчества это кажется слишком общим моментом, но рано или поздно вы поймете, что вам нужно определиться. Не перед кем-нибудь, не перед какими-нибудь организациями и даже не перед друзьями — только перед самим собой. Вот это важнейшее определение в конце концов самым решительным и невероятным образом будет влиять на ваше творчество.
Существует мнение о разделении личности художника. Когда в быту и в жизни, в социальном окружении, художник может быть невыносимым эгоистом, а как только он приступает к творчеству, тут из него… Знаете, я в это не верю. Хотя художники все, в общем-то, люди сумасшедшие и имеют большое количество странностей, но в общем и целом их несовершенность и слабость — все это выступает в творчестве. И творчество является единственным сколом души человеческой и самым главным.
Однажды с Александром Городницким на Грушинском фестивале мы имели большую ночную беседу по поводу инфантилизма самодеятельной песни. Дело в том, что за день приходится прослушать двести песен, а когда они начинают все идти разом… Колоссальное количество песен написано слабой мужской рукой, слабым мужчиной, переживающим, очень любящим, но в основном пейзаж один и тот же — дождь, ты ушла, какие-то недостатки в жизни, и такая безвыходность молодой тоски, которая всегда несовершенна, потому что в ней нет настоящей тоски — старой, зрелой.
Этот поток инфантильных песен, причем сочиненных в разных краях нашей страны, — он поражает абсолютно. И мы с Сашей пришли в неописуемую ярость от этого и рассуждали таким образом: «Боже мой, куда же все подевалось?» Мы думали, что все-таки то поколение, к которому мы принадлежали, оно ведь вышло из двора. Во дворах московских бытовало гигантское количество песен, которых мы сначала стыдились, а теперь вспоминали с Сашей все слова — «На кораблях матросы ходят хмуро…». Это такая дворовая «понтяра», просто чудо! Оттого, что в тех условиях нужно было выживать, существовать, и появились песни, в которых виден мужчина. Он может оценить события, постоять за себя или за даму.
Я призываю к мужскому началу в песне — к тому, что было у Высоцкого, есть у Городницкого. Потому что инфантилизм и вялая позиция очень привлекательны. Тем, что они легки — это довольно проторенная дорога, где можно вложить массу замечательных образов, метафор, и чем глубже вы будете погружаться в это метафорическое болото, тем будет все хуже и хуже. Это мое личное мнение.
Теперь маленький вопрос — но он существует. Это вопрос успеха. Как относиться к аплодисментам или к одобрениям. Вопрос переживания мелких или крупных успехов. Я не хочу называть имена, но все-таки в бардовском движении был ряд людей, которые не смогли устоять перед кулачными ударами успехов. Не смогли. Они скатились в лучшем случае — к водке, а в худшем случае — проигрывали той самой достаточно банальной пластинке, с которой был начат успех. Потому что успех как материальное отражение творчества все время должен допингироваться новизной, поиском, творчеством. И даже если оно заведет вас в неизвестные дебри, туда, где, кажется, ничего не выскребешь, это небесполезные походы, как и небесполезны моменты отчаяния в творчестве.
Когда вы начинаете писать песню, у вас сложившаяся конструкция, вы знаете, к чему должны прийти, и вдруг появляется момент, который вас начинает тянуть совершенно в другую сторону, куда вы и не смотрели… Я думаю, нужно туда идти. Туда, где темно. И это замечательно. Так же и с отношением к успеху. Вас всегда должна преследовать мысль — я сейчас говорю, как «дедушка русской авиации», — что успех, который вы сегодня имеете, — он вчерашний. Это успех вчерашнего дня. Сегодня ничего не сделано и не приобретено. Нужно не застывать, не оставаться в тех формах и на тех горизонтах, на которых вы только что побывали.
Самодеятельная песня отличается от профессиональной тем, что она — песня в свитере или в ковбойке. И ей претят блестки на лацкане пиджака. Особенно отвратительно, когда развелась масса песен о БАМе и когда выходили молодые люди из вокально-инструментальных ансамблей в каких-то немыслимых фиолетовых пиджаках, снабженных какими-то блестками, и, расставив широко ноги, начинали петь про БАМ — как они там якобы куют что-то такое и ветры свистят — ну, это кошмар, это дикая пошлятина! Выходя на сцену, вы должны уважать зрителя. Вы должны одеваться пристойно, аккуратно.
Есть законы приспосабливаемости певца к залу и зала к певцу или актеру, и я могу вас уверить, что если вы даете сольный концерт, то первые три песни проскакивают мимо. И отдавайте их на съедение сразу. Это то мясо, в результате которого вы должны наладить общение друг с другом. Если в вашей одежде есть какая-нибудь вызывающая деталь — например, красный бант, то зал будет весь концерт смотреть на этот красный бант и больше ни о чем не думать. Образ свой вы должны, как актеры, создавать.
И последнее, как мне кажется… Искусство призвано удивлять человека, если выражаться языком для пешеходов, несложным. И через удивление достигать своих, других целей. Сказать человеку: «Будь героем!» — это все равно что ничего не сказать. Но спеть песню, в которой был бы элемент удивления, того, что может человека зацепить необычно, — вот это и есть номер, которым стоит заниматься. Другое дело, что существует поэзия и вид песен, который удивителен сам по себе. Вот Булат Окуджава не пользуется какими-то резкими моментами. Его поэзия чрезвычайно пряма. Он пользуется очень маленьким образом, но это образ абсолютно точный. Это поэтическая «десятка».
Из песен, написанных мной — а я написал около трехсот песен, — пою на концертах очень мало — пятьдесят песен, которые в сценическом ореоле. Песня, которая поется с эстрады, должна иметь очень трудно определяемое эстрадное качество. Она должна более коротким путем, чем другие, идти к человеку, к зрителю. У меня есть песни, которые я очень люблю и считаю вершинами своего творчества, однако я их в жизни не пою на концертах! Потому что, во-первых, это исполнение мне безумно трудно — я человек эмоциональный, и иногда у меня слезы наворачиваются на сцене, когда я пою. Правда. И когда выносишь любимое дитя во двор и говорят: «А, хорошая девочка…» — и уходят, я безумно расстраиваюсь.
Самое главное, что есть в песне, — это интонация, свой голос. И его нужно обязательно взращивать в себе, поливать, удобрять и отстаивать. И те безумные муки, когда ты бесконечно упрекаешь себя в бездарности, — в них, в этой бесконечной борьбе с собой и происходит творчество.
Ничто так не говорит о душе человека, как песня
В конце пятидесятых годов в профессиональной песне образовался некий вакуум: сороковые годы — прекрасная пора военных песен — минули, а те нехитрые произведения, которые пришли им вослед, никак не являлись их заменой в художественном отношении, а песни были нужны! Пришлось взять в руки гитару непрофессионалам. Эту песню стали называть по-разному: студенческая, авторская, туристская, бардовская… Булат Окуджава и Новелла Матвеева внесли высокую поэзию в гитарную песню. Стало ясно, что она шире, не ограничивается, как могло показаться, только туристской тематикой.
Второй момент состоит в том, что автор бардовской песни един во всех лицах: композитор, поэт, исполнитель, актер. А в профессиональной песне сегодня, когда она «разъята», текст пишет один, музыку другой, аранжирует третий, записывает четвертый, поет пятый… От этого песня, на мой взгляд, теряет свою индивидуальность.
Конечно, а самодеятельной песне, по-своему архаичной, легко найти недостатки: в стихах, в голосе, во владении гитарой… Однако, как ни странно, эта «монополия», которой обладает автор бардовской песни, является притягательной, потому что ничто так не говорит о душе человека, как песня…
Приходится поражаться: песни сочиняют буквально везде! Почти нет городов, где отсутствуют клубы самодеятельной песни. Очень сильные авторы есть в Горьком, Минске, Златоусте, Челябинске, Киеве. Прекрасные авторы в Москве, Ленинграде. Сильный клуб во Владивостоке…
Мы, «старики», как-то пытаемся помогать молодым, которые сейчас решают вопросы, нами давно, хотя бы в силу возраста, решенные. И они, эти вопросы, в общем-то, не такие уж сложные…
Поделиться книгой: