1984 Отзвук души
Выступления, интервью
Я никоим образом не теоретик. И никакими теоретическими изысканиями не занимался. Я считаю, что мысль хороша тогда, когда она является сама, и нет ничего печальнее навязывания чужих мыслей.
Юрий Визбор (из интервью) Нужны песни-друзья
Творцов таких песен называют «бардами и менестрелями» — это довольно точно в смысле исторических параллелей, но излишне высокопарно и экзотично.
На наш взгляд, эти песни надо называть просто «авторскими».
<…> Прозвучал вопрос: что «все-таки побуждает людей брать в руки гитару?» Тут же прозвучал ответ, неоспоримый, но несколько лапидарный — жизнь. Юрий Визбор предлагает более подробный и развернутый вариант этой мысли.
— Я вспоминаю песни, которые были рассчитаны на грандиозное хоровое исполнение в сопровождении усиленного духового оркестра. Но уже тогда было ясно, что, кроме таких песен, песен-трибунов, песен-менторов, крайне необходимы песни-друзья. Их было мало. А вакуум необходимо заполнить. Поэтому, например, нам нравились положенные кем-то на музыку стихи Киплинга «День, ночь, день, ночь мы идем по Африке». Мы были противниками британского империализма во всех его проявлениях, но та доля романтики и прелести неизведанного, которая ощущалась в этих куплетах, импонировала нам как молодым людям. Стали возникать свои собственные песни, вначале очень слабые, преимущественно о девичьих глазах, затем по мере возмужания и посильнее. Возможно, это началось не с Окуджавы, но именно он пробил дорогу авторским песням, утвердил их право на существование.
Авторы таких песен пишут для себя. Они не отделяют себя от тех, кто потом будет слушателем. Нельзя к тому же забывать, что наш, если так можно выразиться, потребитель песен колоссально вырос. Приезжаешь на стройку, на промысел — там такие парни, настоящие рабочие-интеллигенты. Они не хотят получать от песни простенькие пилюли незатейливых истин в целлофановом пакете.
От песни они ждут правды чувства, правды интонации, правды деталей. Авторские песни не претендуют ни на какую монополию. Они лишь должны занять свое место. Это вполне логично. Есть произведения, которые выходят на сцену в смокинге Муслима Магомаева, а есть и такие, которые вполне обходятся свитером.
1966 Нераздельность музыки, текста и исполнения
Песни о природе, о людях, встреченных на походных тропах, ныне — неотъемлемая часть песенного быта молодежи. Многие менестрельные опусы начинают «гулять» по магнитофонам после того, как прозвучат на конкурсах туристской песни, устраиваемых ежегодно Московским городским комитетом комсомола. Один из ярких примеров песни о «специфике» туристской жизни — «Мама, я хочу домой» журналиста Ю. Визбора, достигшая максимума популярности после того, как автор исполнил эту песню в 1962 году по телевидению в одной из передач КВН.
Поэзия туризма отражена в творчестве Визбора, пожалуй, сильнее, чем у любого другого поэта-певца.
Ищи меня сегодня среди морских дорог, За островами, за большой водою, За синим перекрестком двенадцати ветров, За самой ненаглядною зарею. Мы обратились к Юрию Визбору с просьбой поделиться мыслями о деятельности наших менестрелей, рассказать о своем творчестве.
— У меня несколько особый взгляд на менестрелей. По-моему, туризм явился не содержанием, а организационной формой их творчества, естественным фоном, на котором авторы преподносили свои песни. Позднее менестрели перестали ограничивать себя туристской тематикой. В их творчестве мне представляется ценным нераздельность музыки, текста и исполнения. Эта нераздельность вырастает из индивидуальности автора, так что аудитория ассоциирует его песни с его исполнением. По этой причине профессиональные артисты редко поют песни, сочиненные менестрелями. Им трудно опрокинуть привычное представление о песне, рожденное авторской трактовкой. Лишь Кира Смирнова «рискнула» создать целую программу из песен Новеллы Матвеевой. Другие артисты изредка включают в свой репертуар лишь отдельные песни менестрелей.
Нерасчлененность творчества и исполнения иногда оборачивается для поэтов-певцов трагедией. Некоторые из них не популярны только потому, что являются плохими исполнителями, в то время как их поэтический талант не подлежит сомнению.
Лично я много работаю над исполнительством. Появляться перед аудиторией неподготовленным мне кажется неудобным. В то же время многое дозревает, совершенствуется, «обкатывается» на публике…
Родившееся у палаток и костров, менестрельное творчество отражает сейчас самые различные стороны человеческой жизни. Творчество поэтов-певцов включает в себя воспоминания военных лет Булата Окуджавы, сатирические зарисовки Александра Галича, романтические песни-сказки Новеллы Матвеевой, мудрые исповеди Юрия Кукина, песни-настроения Евгения Клячкина, гражданские песни Александра Дулова, антивоенные песни Владимира Высоцкого, лирику Ады Якушевой. Помните ее мелодичные «Синие сугробы» или замечательную песню «Не уходи»?
1967 Гитара Юрия Визбора
Его видавшая виды гитара, расчехленная, лежала у зеркала полупустой артистической комнаты, тихим звоном отвечая на витавшие вокруг разговоры, словно повторяла про себя перед выступлением очень важные слова, которые надо не забыть сообщить собравшимся там, в зале.
Сам бард, полусогнувшись, сидел в углу комнаты и, ссутулив широкие плечи, терпеливо надписывал толстенную кипу фотографий, где он был снят в одной и той же позе: высоко закинувший голову, с прикрытыми глазами, словно он не пел, а пил песню, с пониманием тонкого знатока дегустируя ее чарующий привкус.
Другое фото было мне знакомо. Туристская джинсовка, шкиперская трубочка в руках… «Июль семьдесят пятого. Жигули. Волга». Всесоюзный фестиваль самодеятельной песни, двадцать пять тысяч гостей. Там Визбор был, пожалуй, самой популярной личностью. Стоило ему вырваться из одного «окружения», как его снова окружали парни и девушки, упрашивали, умоляли: «Юрий Иосифович, одну песню». Юрий Иосифович вновь сдавался, и над костром в ночное небо взлетали искрящиеся юмором песни, а чуть хрипловатый голос рассказывал о том, что видел, чувствовал, думал этот человек с лукавым прищуром иронических, умных глаз… Наконец его отпускали, но стоило ему сделать несколько шагов, как он вновь попадал в кольцо поклонников его таланта.
О себе он рассказывает так: «Я москвич, кончил пединститут, работал в Архангельской области, служил, после армии приехал в Москву, занялся журналистикой. В 1961 году вдвоем с Борей Абакумовым мы придумали радиостанцию „Юность“ — тематику, штат, всё вплоть до деталей. Затем „пробили“ эту идею. Так появилась сейчас уже привычная „Юность“. В 1964 году точно так же мы организовали звуковой журнал „Кругозор“» (название, по-моему, очень точное, придумал Лев Кассиль).
Юрий Визбор и его коллега Борис Вахнюк основали в этом журнале новый жанр — песню-репортаж.
— Работа дала мне возможность побывать в самых разнообразных средах, — говорит Визбор. — На земле, в воздухе, в море, под водой. Поэтому, кстати, много песен у меня связано с географическими понятиями.
Перед очередным выступлением я взял у него микро-интервью.
— Немного статистики, Юрий Иосифович: сколько всего вы написали песен?
— Около двухсот восьмидесяти. Пою, разумеется, не все — время производит «естественный отбор».
— Какую аудиторию предпочитаете?
— Молодую.
— Как вы считаете, почему самодеятельные песни сочиняют сейчас люди всех возрастов, а слушают только молодые?
— Не согласен. Сейчас как раз пишут песни барды уже в возрасте, все мы с нетерпением ждем появления юного «короля», чтобы усадить его на «трон», но «король» не появляется.
— Ваше творческое кредо?
— У Леонида Мартынова есть такие строки: «Из сужденья не пишутся стихотворенья, не умею писать ни на чье усмотренье». Вот это, пожалуй, — писать только на свое усмотрение, высказывать только свое, прочувствованное, ненадуманное, исполняя «заказ души».
— Какими качествами должен обладать бард?
— Быть талантливым человеком, сильной личностью.
— Пишете ли песни?
— Редко. Времени не хватает.
— Два слова о планах.
— Мне предстоят съемки в телефильме «Наша биография» — 1943 и 1944 годы.
В чем притягательная сила песен Визбора? Видимо, главное в том, что все они написаны о действительно пережитом, написаны остроумным, интересным, талантливым человеком, тонким поэтом. Очень широк диапазон тем его песен — здесь и лирические, и так называемые «дорожные, туристские», здесь и баллады о сложных судьбах, и песни «банально бытового» жанра. Визбор с зоркостью и оперативностью репортера откликается на любое взволновавшее его событие, философски и поэтически, в то же время математически точно осмысливая его. И щедро, «не требуя награды, не требуя венца», дарит свое искусство благодарным слушателям. Цена — бескорыстие.
Беседу вел Г. Янилкин, 1977 Репортаж из… жизни
Корреспондент. Как появились ваши первые песни? Что стало побудительным толчком, обусловившим их рождение? Какая необходимость заставила вас много лет назад взять в руки гитару и впервые запеть?
Ю. Визбор. В 1951 году я поступил учиться в Московский государственный педагогический институт имени Ленина. Представьте себе музыкальную атмосферу того времени: кончилась эпоха прекрасных военных песен, вернее, сами песни остались, но жизнь уже развивалась по новым, мирным законам и требовала иных песен. Что же предлагало тогда радио? Почти каждый день появлялись песенные новинки, в основном неплохие, но предназначенные для громкого массового пения на демонстрациях и площадях. Они решали свои очень важные задачи. Но, кроме подобных песен, ничего иного практически не было. Мы же, как все молодые люди, работали, учились, увлекались туризмом, ходили в походы и очень любили петь. Но вот таких песен, которые можно было бы петь в общежитиях, у костра, в веселых студенческих обозрениях или даже включать в выступления студенческих агитбригад, как теперь их называют, таких песен не было, то есть создался эдакий своеобразный вакуум, и, как всякий вакуум, он должен был чем-то заполняться. Так случилось, что в нашем институте сложился тогда интересный творческий коллектив. Учились у нас и Юрий Ряшенцев, и Всеволод Сурганов, и Виталий Коржиков — все они теперь известные поэты, члены Союза писателей, Юрий Коваль — ныне детский писатель, Петр Фоменко стал сейчас одним из ведущих режиссеров. Учились вместе с нами и Ада Якушева, и Юлий Ким, и многие другие ребята, которые писали интересные стихи. И само собой получилось, что какая-то часть этого стихийного, стихотворного творчества стала превращаться в песни, потому что стихи-то эти были о нас, наших делах, мыслях, переживаниях, походах, то есть о том, о чем мы хотели и могли петь. Ну посудите сами, не могли же мы затянуть где-нибудь в лесу, у костра, например, такую характерную для того времени профессиональную песню: «Свою машину новую поставив у ворот, он с девушкой знакомою на лекцию идет»… Эта выдуманная и отлакированная модель мира никоим образом реальности не соответствовала. Вот и пришлось прибегнуть к «своим талантам». Появилась даже своеобразная традиция — из каждого похода обязательно приносить песни, которые прямо там и рождались. Много песен было написано и для студенческих капустников, вечеров, обозрений. Все они предназначались для узкого круга людей, касались узкого круга внутриинститутских тем, и никто не подозревал, что кому-то, кроме нас самих, они могут оказаться нужными и интересными. Но потребность в таких самодеятельных песнях, по-видимому, действительно была объективной, так как до нас стали доходить слухи о каких-то невероятно талантливых конкурентах из университета во главе с Дмитрием Сухаревым, которые тоже сочиняли свои собственные песни и которых поддерживал и пропагандировал сам Лев Иванович Ошанин. Куликовской битвы между нами не произошло. Наоборот, мы как-то все индивидуально познакомились и подружились и с Димой Сухаревым, и с Володей Борисовым, и с Геной Шангиным-Березовским — прекрасными университетскими авторами. Но что оказалось самым любопытным и неожиданным и для них, и для нас, так это то, что какие-то песни — видимо, лучшие из этих песен, — рожденные в наших студенческих аудиториях, вдруг вышли за их пределы, обрели популярность, как, например, гимн пединститута «Мирно засыпает родная страна».
Во всяком случае, вернувшись из армии, где проходил службу по окончании института, я вновь встретился с нашими песнями, которые теперь пели уже другие студенты и туристы, молодые рабочие, инженеры, научные сотрудники. А собственное песенное творчество стало уже традицией не только университета и МГПИ, но и многих других институтов.
Корр. Вы рассказали сейчас, если можно так выразиться, об «исторических корнях» нынешней туристской, студенческой песни. А почему у вас лично появилась потребность обратиться к ней, то есть именно к песенному жанру? То, что в молодости многие пишут стихи, — факт бесспорный. И вы перечислили многих своих сокурсников, которые увлекались поэзией. Но ведь не все из них писали именно песни.
Ю. В. В МГПИ песни писали все.
Корр. Я понимаю, что в этой шутке есть большая доля истины. И все же обращение к жанру песни предполагает какое-то элементарное знание музыки, умение играть на каком-либо музыкальном инструменте…
Ю. В. Ну в этом смысле я совершенно не показателен, потому что, к сожалению, никакого музыкального образования у меня нет, и получить мне его практически не удалось, хотя я с детства страстно мечтал научиться играть на аккордеоне. Игре же на гитаре обучил меня мой институтский приятель Володя Красновский, который сам был самоучкой. А вот петь я любил всегда. Дело в том, что я наполовину литовец, наполовину украинец и большая часть моего детства прошла под прекрасные украинские песни. Я помню, как дед привозил две-три арбы лопающихся от солнца арбузов, собирались все родственники — человек сорок, ели эти арбузы и пели песни, которые способны тронуть за душу самого бесчувственного человека. Вот тогда, наверное, и возникла у меня тяга к народной песне. И характерно, что все наши институтские барды и менестрели находились под обаянием этой песни. А у нас с Володей Красновским был прекрасно отрепетированный номер, с которым мы постоянно выступали на студенческих вечерах и который пользовался просто каким-то огромным успехом. Мы пели несколько русских народных песен, и в том числе лирическую «Ничто в полюшке не колышется», и какие-то шуточные, забавные… Так что, можно сказать, единственной музыкальной школой лично для меня, да и для многих моих товарищей была народная песня. Ведь народная песня — это тоже какая-то простейшая форма музыкального самовыражения — так, наверное…
Корр. Юрий Иосифович, рассказывая о зарождении бардовского движения, вы говорили о своеобразном вакууме, который образовался вследствие одностороннего характера тогдашней профессиональной песни. Но ведь профессиональные композиторы и поэты тоже не стояли на месте. Многое, кстати, почерпнули они и у бардовского движения. То есть такого очевидного песенного вакуума теперь, пожалуй, нет. А самодеятельная, туристская, студенческая песня продолжает жить и развиваться. В чем же заключается отличие песен самодеятельных авторов от профессиональных?
Ю. В. Вы знаете, мне не раз приходила в голову мысль, что бардовская песня — это, пожалуй, самое беззащитное явление в нашем искусстве. Ну посудите сами: самодеятельная песня не прикрывается авторитетом какого-либо организационно оформленного творческого союза, который имеет своих авторитетных руководителей, критиков, печатные издания, секции, семинары и так далее. Ее авторы и исполнители не снабжены никакими сценическими аксессуарами, спрятаться абсолютно не за что: ни за пышную аранжировку, ни за грохот усилителей и экстравагантные костюмы, ни за авторитет фирмы и званий. И в то же время, как вы уже сказали, эта песня продолжает жить и развиваться. Да, вы правы, и профессиональные авторы кое-что позаимствовали у бардов, и прежде всего интонацию. Ведь самодеятельная песня предназначена прежде всего близким людям, друзьям, «своей компании», отсюда и интонации ее — доверительные, сердечные, «негромкие».
Второе отличие этой песни — большая мобильность. Она тут же откликается на все, что волнует людей, что затрагивает их душу. Кроме того, я сам много работал и продолжаю работать с профессиональными композиторами и знаю, что, сочиняя песню, они прежде всего думают о том, кто эту песню исполнит, как она пойдет, какой вызовет резонанс и так далее. А бардовская песня пишется не для сцены, а для себя и является чистым моментом творческого самовыражения. Поэтому она более свободна от «груза дальнейшей судьбы». И в этой свободе как раз и заключаются ее большие достоинства: хорошая, удачная песня быстро расходится, сама находя дорогу к слушателю, а нехорошая песня быстро умирает, никому не причиняя никаких хлопот. Вот этого, к сожалению, нельзя сказать о целом ряде профессиональных песен, порой незаслуженно пропагандируемых средствами массовой информации и, в свою очередь, насаждающих и музыкальную безвкусицу, и полуграмотную поэзию. О текстах подобных «профессиональных» песен я уже писал несколько лет назад в журнале «Журналист». А вспомните недавнюю дискуссию в «Литературной газете» о песенных текстах. Ну и, наконец, мы подошли к главной особенности самодеятельной песни. Прежде всего, как мне кажется, это песня литературная, несмотря на все ее и музыкальные удачи. Эта песня стоит на фундаменте литературы, и лучшие бардовские песни — это и лучшие поэты. Не случайно некоторые известные ее авторы стали уже членами Союза писателей.
Корр. Но ведь нельзя же полностью отождествлять поэзию и песню.
Ю. В. Совершенно верно. Я не теоретик и ни в коем случае не хочу залезать в эту область. Но, как мне кажется, песня состоит практически из двух частей: из формулы и поэтики. Это мой собственный закон, вычисленный мною самолично, и я в него верю. Я часто задумывался, почему во время войны, когда работала в советской поэзии масса блистательных мастеров, почему не создавалось песен на стихи Твардовского, например, или Заболоцкого, а лучшим поэтом-песенником стал Алексей Фатьянов. Да потому, что и Твардовский, и Заболоцкий, коли мы уж назвали эти имена, занимались в основном поэтикой и поэзией как таковой. Фатьянов же прекрасно чувствовал и поэтику песни, и ее формулу. Эта формула не обязательно должна быть припевной, но обязательно должна забиваться в хорошей песне как гвоздь в сознание. Возьмите известную строчку «В жизни раз бывает восемнадцать лет». Никакой поэзии в ней абсолютно нет, это банальнейшая истина, которая в стихах была бы просто невыносима, но для песни — это формула. Так вот, на мой взгляд, беда многих песенных поэтов — профессионалов или полупрофессионалов — как раз и заключается в том, что они ищут только эту голую, наиболее запоминающуюся, но примитивную формулу, напрочь забывая о поэзии. Бардовская же песня, во всяком случае в лучших своих проявлениях, старалась найти песенную «формульность», не отрываясь от поэтики, внутри ее самой. И здесь совершенно особая заслуга принадлежит Булату Окуджаве. Он открыл нам новые тайны, «загадочные и пленительные тайны», как говорил Сальери о Глюке, и показал нам всем, что высокую, хорошую поэзию не только можно, но и необходимо внести в песню. Причем у Окуджавы песенная формульность заложена в самой поэтической структуре, строчке, слове-образе даже… «А иначе зачем на земле этой вечной живу?» — это формула: в песне-стихе она повторяется в каждом куплете. Такой же скрепляющей всю песню формулой становится «полночный троллейбус» — заключенный в двух словах точный поэтический образ.
Корр. А есть ли в современном бардовском движении черты, которые вызывают в вас чувство неудовлетворения?
Ю. В. Несомненно. Вот в этом году я был председателем жюри Грушинского фестиваля в Куйбышеве, о котором уже писал ваш журнал. И должен сказать, что, несмотря на очень высокий уровень исполнительский, пожалуй, самый высокий за все одиннадцать куйбышевских фестивалей, и на многие отличные песни, которые там прозвучали, тематически он был менее разнообразен, чем хотелось бы. Ведь «дождь, я один, где ты ходишь?» — подобный круг тем весьма ограничен. И лично для меня гораздо ценнее песня рабочего паренька из Минска «Краски войны» или песня, созданная несколько нескладным на вид линотипистом из Красноярска, с таким ярким образом: «свинец в наборе, которым печатают слова, и свинец в пуле — один и тот же». И чувствовалось, что написаны эти песни очень искренне, лично, от души. А в целом — хотелось бы больше какого-то мужского, что ли, начала, шутки, веселья, черт побери!
Что касается творчества «маститых» бардов, то оно, по-моему, держится на высокой требовательности к себе и на понимании того, что тому же Саше Городницкому или Саше Дольскому не по чину выступать со слабой песней. На высоком уровне работает Женя Клячкин. У него совершенно своя «гитара», которую не спутаешь ни с кем! Кстати, здесь уже появляется профессиональное, серьезное отношение к песне. Я знаю, что каждая новая песня, например, Сухарева, Никитина, Берковского или моя проходит жестокий отбор дружеской критики. То есть существует своеобразный, но очень действенный худсовет.
Корр. Нашим читателям, конечно же, интересно будет узнать, чем занимается сегодня Юрий Визбор.
Ю. В. Постоянная моя работа — это творческое объединение «Экран». Я являюсь штатным сценаристом, коих там всего двое. А кроме того, снимаю сам. Две мои картины получили премии на международных кинофестивалях. Это фильм о ледовом походе «Челюскина», где мы с режиссером Фрадкиным постарались по-новому, с позиций сегодняшнего дня рассказать об этой эпопее, и картина под названием «Доктор» — о члене-корреспонденте Академии медицинских наук, враче-педиатре Станиславе Яковлевиче Долецком. Только что я закончил большой фильм «Братск — вчера и завтра». Сейчас, когда уже прошло достаточно времени после окончания строительства, можно более точно проанализировать и огромные успехи, и ошибки грандиозной стройки, рассказать с максимальным приближением к истине, как невероятным усилием людей был построен не просто гидроузел, а Братский территориально-промышленный комплекс, который явился опорной точкой для дальнейшего шага в Сибирь.
Художественным кино я сейчас занимаюсь минимально. После исполнения роли Бормана посыпалось столько предложений играть каких-то убийц, предателей и других страшных людей, что я сам испугался и наотрез отказался от всех предложений. Снялся только в одной картине Свердловской студии «Миг удачи», так как она оказалась близкой моим привязанностям — о горнолыжниках.
Корр. В свое время вы изобрели удивительно емкую и интересную форму радиожурналистики — песню-репортаж. А не приходила ли вам мысль снять фильм-песню?
Ю. В. Вы знаете, приходила. И даже были какие-то конкретные предложения режиссеров. Но… все это не так просто.
Корр. Мне во всяком случае, как рядовому слушателю, очень обидно, что жанр песни-репортажа сейчас практически исчез. Так может быть, он возродится в кино?
Ю. В. И мне тоже жалко, что в последнее время песни-репортажи в «Кругозоре» умерли. Один Борис Вахнюк пытался еще что-то сделать… А что касается соединения песни и кино, то желание у меня есть, и очень большое, но получится ли, сейчас сказать трудно. Так же, как трудно было в свое время представить, что песня может соединиться с документальными записями. Это казалось просто какой-то ахинеей. А когда мы готовили первый номер «Кругозора» и я сделал пластинку с первой документальной песней-репортажем «На плато Росвумчорр не приходит весна…», то, несмотря на то, что она всем понравилась, мы не были уверены, что это не какая-нибудь жуткая безвкусица или какой-то прокол. И только многочисленная почта, которая сразу же стала поступать в редакцию, поддержала нас. Впоследствии я уже просто ехал в командировку и прямо там сочинял песню о конкретных людях, конкретных событиях и старался, чтобы каждая песня носила какой-то обобщенный характер, могла звучать и самостоятельно. Самой удачной работой в этом плане я считаю песню и пластинку, посвященную Павлу Шкляруку — курсанту училища, который в 19 лет совершил замечательный подвиг. В воздухе у него отказал двигатель — я в свое время был пилотом и знаю, что это такое. Шклярук летел на реактивном самолете. Перед ним был город. Он имел право катапультироваться, но тогда самолет упал бы на жилые кварталы. Тогда он повернул практически уже неуправляемую машину на Волгу. Но здесь, по какой-то злой иронии судьбы, плыл большой многопалубный теплоход. Каким-то чудом Павлу удалось увернуться и от него. Он мог еще спастись сам, потому что находился над водой и мог катапультироваться на малой высоте, но увидел, что самолет несется на мост, по которому в это время шел пассажирский поезд. И Павел Шклярук просто отжал ручку от себя и врезался в воду. Практически он спас многих людей ценой собственной жизни. Об этом случае я узнал вот в таком же примерно пересказе. Тут же сел сочинять песню, но выходило что-то не то — трескучее, банальное. И вдруг мне на помощь пришли летчики. Они достали для меня пленку с переговорами Павла Шклярука с землей, записанными в тот момент, когда он падал. И это послужило мощным толчком для создания песни, а сама пленка стала ее составной частью, составной частью этого песенного репортажа.
Корр. Репортажа из жизни, в прямом смысле этого слова.
Ю. В. Да. Эта пластинка имела огромный успех. После ее выхода со всех концов страны лет шесть или семь в редакцию «Кругозора» шли письма. Именем Павла Шклярука назывались школы, пионерские дружины… Настоящие люди не уходят из жизни бесследно…
Беседу вел В. Гладилин, 1978 Вставайте, граф!
Корреспондент. Юрий Иосифович, может быть, и вы попробуете начать словами «это было так давно…»?
Ю. Визбор. Попробую. Это было так давно, что время было голодное не только на крупу и на сахар, но и на песни. Замечательные песни военных лет уходили в прошлое, а равноценной замены им не было. Нет, песни-то были, даже много, только писались они для исполнения мощными оркестрами и не менее мощными хорами. Еще были Вертинский, Лещенко «и другие» певцы. Но и они не могли нас устроить. Нам, подросткам, хотелось петь чего-нибудь попроще — как сами живем, что чувствуем.
Корр. Я вспомнил одну вашу песню:
Я гитарой не сильно владею И с ладами порой не в ладах: Обучался у местных злодеев В тополиных московских дворах. Если не секрет, что пели «злодеи»?
Ю. В. Всякое пели, в том числе и «блатные» песни, и воровские. Время, повторяю, была такое: слишком многие росли без отцов, жили трудно. Уроки у нас — у третьей смены — начинались в половине восьмого вечера, так что целый день во дворе. И непременно — с гитарой. Гитара в таких компаниях, как наша, была делом совершенно обычным. Ее, помнится, даже за серьезный инструмент «не держали». Вот аккордеон — это да! Трофейный…
А песни, которые мы пели, я бы так и назвал: дворовые. С них все и началось.
Корр. Таким «самодельным» песням долго потом подыскивали подходящее название: «городской романс», «студенческие», «туристские»…
Ю. В. Дело не в ярлыке — каждое имя было отчасти верным. Когда я поступил в Московский пединститут имени Ленина, самодеятельных песен ходило уже много. Правда, пока на уровне группы — учебной, походной, приятельской… Если песня нравилась — она шла дальше, часто при этом «теряя» автора. Помню, в 1954 году мы с Юрием Ряшенцевым — сейчас известным поэтом, а тогда просто нашим однокашником — написали песню для студенческого капустника. Через много лет она вернулась в МГПИ, став чуть ли не гимном института. На это мы, конечно, никак не рассчитывали…
Корр. Так вы по профессии учитель?
Ю.В. Я учитель по образованию. После института меня направили в Архангельскую область. Там в сельской школе я преподавал русский и литературу, физику, математику, историю, географию… Что-то еще… Да, физкультуру! Но проработал я таким «многостаночником» только до призыва в армию. Служил далеко на Севере. Там хорошо пелось. А потом меня пригласили на Московское радио, и я стал журналистом.
Корр. В журналистике не выдают патентов и авторских свидетельств, но вас, тем не менее, считают изобретателем нового жанра — песни-репортажа…
Ю. В. Эта мысль — соединить в единое целое вещи, казалось, несоединимые — документальную запись и песню — возникла у меня, когда был создан «Кругозор» — журнал с пластинками. Я экспериментировал с песней и так и этак, и, наконец, успех новому жанру принесла песня о Павле Шкляруке.
Павел был военным летчиком. Однажды на взлете у его машины отказал двигатель. Пилот мог сразу спастись, выброситься, но перед ним лежал большой город, и он повернул падающий самолет в сторону Волги. И снова мог спасти свою жизнь, катапультироваться, но ему не везло — по Волге шел большой пароход. Чтобы не врезаться в него, Павел резко отдал ручку управления от себя…
Я сел писать песню о подвиге летчика, но дело шло туго, пока товарищи из ВВС не передали мне магнитную пленку с записью последних радиопереговоров Шклярука с землей. Я вмонтировал эту пленку в песню…
Пластинка была напечатана один раз — в журнале. Но вот уже больше десяти лет я получаю письма от людей, которых взволновала судьба летчика и песня-рассказ о нем…
С тех пор я поверил в возможности документальных песен, и героев для них не выдумываю, а беру из жизни.
Корр. Так песня о лейтенанте Григорьеве — тоже документальная?
Ю. В. Да. История у песни такая. В Полоцке я участвовал в съемках фильма и услышал рассказ о том, как в 1944 году в ночь перед освобождением города группа добровольцев вызвалась захватить мост через Двину. Командиром группы стал лейтенант Григорьев. Вернее, старший лейтенант — внеочередное звание ему было присвоено перед операцией.
Группа Григорьева задачу выполнила — утром по мосту, отбитому у фашистов, наши танки и пехота пошли в наступление и взяли город. Но доложить о выполнении боевого задания было некому — все добровольцы в бою за мост погибли…
Корр. У этой песни, наверное, тоже была «своя почта»?
Ю. В. Была. Причем об одном полученном известии я даже побаиваюсь пока говорить — как бы не сглазить. Мне буквально на днях позвонили из Ленинграда, что старший лейтенант Григорьев, чье имя трижды значится в Полоцке в списках погибших, — жив. Вернусь в Москву — буду договариваться о встрече с ним.
Корр. Герои ваших песен, если выражаться высокопарно, либо люди романтических профессий — летчики, моряки, геологи, полярники, либо люди героических судеб, мужественные, сильные…
Ю. В. Сила человека — не в профессии и не в судьбе. Одному, мол, выпадет, а другому нет. Мои герои — это люди поступка, люди действия. В этом и сила их. Вы говорите «полярники, геологи…» Давайте возьмем человека самой массовой и, кстати, далеко не самой престижной профессии — сельского механизатора. И, понятно, не где-нибудь на Шпицбергене, а на Ставрополье. И не «седого волка» с трубкой в зубах, а школьника. Устроит вас такой герой? Меня — вполне. Я говорю о совершенно реальном человеке. Несколько лет назад я был на Ставрополье. В колхоз «Россия» мы приехали вместе с Михаилом Сергеевичем Горбачевым — тогда он был первым секретарем крайкома, сейчас — секретарь ЦК КПСС. В поле председатель колхоза познакомил нас с ребятами из ученической бригады, которая убирала хлеб. «Вот это, — сказал он, — Витя Гусев. Он намолотил на своем комбайне десять тысяч центнеров зерна». Михаил Сергеевич даже в лице переменился, переспросил: «Сколько?!» А потом пожал Вите руку и сказал: «А ты знаешь, Витя, в 46-м году за такой намолот на этом поле комбайнеру давали Героя…» Сюжет?
Корр. Сюжет. Только вот что интересно, ваши герои, люди действия, не любят, как известно, громких слов и красивых фраз. Как они воспринимают песни о себе? Сами-то поют их?
Ю. В. На плато Расвумчорр, руднике «Центральный» — поют. На Северном флоте — поют. В горах — на Памире, Тянь-Шане — поют… Это где сам слышал. За остальные адреса ручаться не могу. Но что касается «красивых» фраз, то я всегда старался избегать их. Метод тут один: если вник в дело, которому посвятил себя твой герой, то громким — и чаще всего неискренним — словам места в песне не остается…
