Подводная лодка (The Boat)

Стармех применил дополнительный прием для ускорения опускания носа лодки. Он не открывал клапаны вентиляции кормового главного балластного танка до тех пор, пока U-A фактически не наклонилась вперед при помощи горизонтальных рулей, которые все были поставлены в положение полностью на погружение. Другими словами, он в первый момент использовал плавучесть лодки, чтобы направить её вниз.

«Каждый раз выходим победителями», — пробормотал старший помощник, когда прошел успокаивающий отрезок времени.

«Не следует об этом говорить раньше времени», — упрекнул его Командир.

Стармех покачал головой. «Они просто из кожи вон лезут в последнее время. Совсем утратили хорошие манеры».

«Мы побудем на глубине какое-то время», — произнес Командир. «Не могут же все быть такими счастливчиками, как Крамер».

Мы переместились в кают-компанию. «Старший хорошо сработал», — сказал Командир достаточно громко, чтобы быть услышанным из центрального поста. Старший помощник заработал эту похвалу тем, что заблаговременно обнаружил самолет. Это вовсе непросто, когда коварный летчик налетает на тебя со стороны солнца. Девять раз из десяти это оказываются чайки. Они скользили в сторону лодки на напряженно раскинутых крыльях, как раз над горизонтом, и вы обнаруживали себя кричащим прежде, чем открывалась правда. Обман мог быть совсем полным, особенно когда сверкающая поверхность моря обжигала зрачки глаз как расплавленное стекло.

«В случае с самолетом всегда надо подворачивать в наветренную сторону», — сказал Командир. «Старший сделал правильную вещь. У самолета получается избыточная скорость воздуха на его наклонных крыльях. Это отклоняет его в сторону — немного, но каждый метр имеет значения».

«В наветренную сторону. Я должен это записать».

«Не могу не снять фуражку перед летчиками, которых они посылают на нас в эти дни».

Командир пожевал нижнюю губу и пару раз кивнул, прищурив глаза. «Они здесь на многие мили от какой-либо суши, но все-таки нападают на нас как летучие мыши из преисподней. Что мешает им сбросить свои бомбы в море и опустошить магазины пулеметов в воздух — кто увидит?»

Он продолжал воздавать хвалу летчикам Королевских ВВС. «Эти пилоты бомбардировщиков, которые налетают на нашу базу — они тоже молодцы. Сколько мы сбили в последний раз?»

«Восемь», — ответил я. «Один из них почти упал на нашу крышу в Ла Боле — как раз посреди елей. Я никогда не буду больше есть бутерброды с мозгами».

«Почему это?»

«Внутри еще были трое. Кабина была полностью разорвана. У них с собой были сандвичи. Снежно-белый хлеб с ростбифом и салатом посредине. Мозги пилота были размазаны по одному из них. Я хотел подобрать какие-нибудь бумаги, но самолет уже горел. Затем боеприпасы начали взрываться, и мне пришлось убегать».

Я взял учебник по морской практике и попытался читать. Через некоторое время я снова услышал голос Командира. «Летчик, который потопил «Гнайзенау», наверняка был лихим парнем. Никаких сандвичей, но в кармане полно презервативов…»

Я отложил книгу в сторону.

«Возможно, он собирался праздновать погружением своего фитиля на Rue de la Paix», — произнес Стармех. «Практичный народ, эти канадцы».

Командир ухмыльнулся. «Ему не повезло. Да все равно, это было славное зрелище! Он скользил вниз по спирали. Никто его сначала не заметил — никакого заградительного огня ПВО, ни единого выстрела. Нашел правильный угол и сбросил свою рыбку — настоящий цирковой номер. Жаль, бедняга не выкарабкался живым из переделки. Говорят, он врезался в воду как камень. Ну, господа, посмотрим, как там дела…»

Я последовал за ним и Стармехом в центральный пост.

Стармех доложил: «К всплытию готовы».

«Всплываем», — приказал Командир и взобрался по трапу.

Я услышал, как мичман пробормотал сам себе: «Будем надеяться, что чертовы летчики оставили нас в покое на некоторое время».

***

Центральный пост, полчаса до полуночи. Мягкое жужжание вентиляторов. Дизели всасывают поток свежего воздуха через открытый люк боевой рубки. Несколько оставшихся лампочек были приглушены так, чтобы их свет не выдал нас внимательному ночному летчику. В полутьме лодка казалась бесконечно просторной. Все, что можно было видеть в неясных островках теней, были линии фосфоресцирующих зеленых стрелок, предназначенных указывать нам путь к люку боевой рубки в случае аварии, если все лампочки откажут. Это было относительно свежее нововведение, происходившее от гибельного столкновения Кальманна с норвежским сухогрузом осенью 1940 года. Его подлодка была небольшой и на ней не было водонепроницаемых переборок. Норвежское судно протаранило её как раз позади мостика и вскрыло корпус как консервную банку, так что лодка затонула в считанные секунду. Спаслись лишь те, кто был на мостике. Когда подводную лодку подняли — Кальманн должен был при этом присутствовать — несколько членов команды были найдены прижавшимися друг к другу в центральном посту, но не под люком. Они были с обратной стороны шахты перископа — в самом неподходящем месте.

Фосфоресцирующие стрелки не принесут нам пользы посреди Атлантики. Если лодка пойдет там ко дну, то она ударится о него на глубине многих тысяч метров. Зеленые стрелки могут тогда фосфоресцировать на глубине, сколько им будет угодно.

Центральный пост казался просторным. Впереди, где люк в носовой отсек был открыт, свет пробивал аккуратную круглую дыру в полумраке. Свет был от лампы в радиорубке и от лампочки, горевшей в проходе в кают-компанию. Два человека уселись на рундуке для карт. Их силуэты виделись на фоне свечения. Они чистили картошку. Едва видимый, вахтенный матрос центрального поста облокотился на свой столик и заносил показания содержимого дифферентовочных танков в вахтенный журнал. Льяльная вода шипела и бурлила, перекатываясь под плитами настила. Шум работающих дизелей доносился приглушенно, как будто через фильтр, через две закрытые двери переборок за старшинской кают-компанией. Центральный пост был заполнен усиливавшимся и затухавшим шумом волн, бившихся в наши борта.

Я пробрался через носовую переборку. Вахтенный старшина телеграфист сутулился над книгой. Его руки сжимали наушники на голове, а локти опирались на откидные доски, поддерживавшие радиопередатчики по обеим его бокам. Зеленая занавеска напротив радиорубки была задвинута, но через щелки пробивался свет. Командир, вероятно, как обычно приятно проводил время за написанием писем, которые не могут быть отправлены, пока мы не вернемся на базу.

Кают-компания тоже выглядела гораздо больше, чем во время еды. Стармех спал на койке сзади стола. Висевшие на короткой цепочке часы неравномерно раскачивались над его лицом туда-сюда.

За занавеской нижней койки с левого борта старший помощник добирал последние минуты сна перед вахтой. Дверь носового отсека открылась с лязгом. Стармех проворчал что-то, повернулся лицом к рундукам и захрапел. Человек с взъерошенными волосами протопал в корму в кают-компанию и устало отдал честь. Он нерешительно помигал несколько секунд и затем отдернул занавеску койки старшего помощника. «Двадцать минут до Вашей вахты, Лейтенант».

Лицо старшего помощника появилось из сумрачных глубин койки, отупевшее от сна. Он с трудом вытянул ногу, перекинул её через алюминиевый леер и перевалил тело вслед за ней. Чтобы не раздражать его своим наблюдением, я пошел дальше в нос.

Носовой отсек был тускло освещен двумя маломощными лампочками. Тяжелый, резкий запах встретил меня: человеческий пот, масло, льяльная вода, испарения мокрой одежды.

Здесь в носу килевая качка была больше всего заметна. Две мумифицированных фигуры были подвешены в гамаках, висевших позади задних крышек торпедных аппаратов. Я услышал раздраженные голоса. «Это негуманно, вот что это такое, поднимать нас посреди долбаной ночи…»

Двое появились из гамаков, и еще один из одной из коек по левому борту.

«Черт возьми!» Это был голос Арио.

Лодка качалась столь сильно, что они смогли одеть свои тяжелые морские ботинки лишь после нескольких попыток.

«Немного штормит, не так ли?» — сказал один из них. «Мы снова промочим свои ноги». Они с трудом натянули мешковатые свитеры и обмотали полотенца вокруг шеи так, чтобы ни капли воды не просочилось через воротники прорезиненных курток, которые ожидали их в центральном посту.

Сменившаяся вахта, с трудом спустившаяся вниз, была вся мокрая. Мичман поднял свой воротник и его зюйдвестка была полностью натянута на голову. Лица остальных были багровыми от секущих струй воды. Повесив свои бинокли, они стягивали свои мокрые куртки столь же молча, как заступающая вахта натягивала сухие, но делалось это неуклюжими, неловкими движениями. Затем они помогли друг другу стянуть свои резиновые гамаши. Самый молодой матрос нагрузился целой охапкой мокрых прорезиненных штанов, курток и зюйдвесток и потащил их в корму. Лучшее место для сушки было между моторами и по обеим сторонам дейдвудной трубы.

Сменившиеся с вахты быстро проглотили горячий кофе, вычистили бинокли и уложили их на места.

«Ну», — осведомился у меня Крихбаум, «все еще чувствуете радость?»

Старшина Вихманн прошел в корму, мичман и двое впередсмотрящих в нос лодки.

Неожиданное столпотворение в центральном посту: собиралась заступить новая вахта в машинное отделение. Я узнал машиниста Арио и электрика Цорнера.

В старшинской кают-компании Вихманн расположился с комфортом и шумно жевал.

Я взобрался на свою койку. Было слышно, как о борта бились волны, совсем близко к моей голове. Раздражающий рев, который поднимался и стихал, иногда превращаясь в резкое шипение.

Дверь на камбуз отворилась, и появились Кляйншмидт и Радемахер, громко ругаясь: «Оставь что-нибудь для нас, толстяк. Ты только посмотри на себя — все время набиваешь свое пузо».

«Сам набивай свое пузо».

Глядя из-за края своей занавески, я увидел Вихманна, открыто чесавшего свою промежность. Он даже приподнялся, чтобы облегчить доступ туда.

«Оставь себя в покое, приятель», — язвительно заметил Радемахер. «Здесь некого трахать».

Вихманн повернулся к нему. «Утихни, или я засуну это тебе в глотку».

Обмен любезностями похоже разбудил что-то в памяти Кляйншмидта. Он захихикал столь бесцеремонно, что все обратили свои взоры в его направлении.

«Это напомнило мне кое-что, что я видел в парижском бистро», — сказал он. «Я сидел там сам по себе, а напротив меня был негр со шлюхой, которая теребила его штуку под столом. Да вы знаете, какие они там, в Париже — свободные и раскрепощенные».

Радемахер утвердительно кивнул с видом знатока.

«В конце концов негр стал пыхтеть и закатывать глаза. Верно, сказал я сам себе, давай посмотрим. Я отодвинул кресло назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как негр кончил — все мои башмаки обрызгал!»

«Да ты шутишь!» — произнес Вихманн.

«И что же ты сделал?» — заинтересованно спросил Радемахер.

«Я? Схватил свою тарелку с луковым супом и вылил её негру на эту штуку. Слышали бы вы, как он завопил! Они удрали с быстротой молнии, эти двое».

Радемахер все еще изумлялся. «Боже милостивый, и чего только не услышишь…»

Вихманн, до которого наконец дошел смысл истории, откинулся назад и покачал головой.

«Французы — грязные свиньи, больше ничего не скажешь».

Протестующее фырканье донеслось с койки гардемарина, но трое товарищей по столу не обратили на него никакого внимания.

Прошло добрых пятнадцать минут, прежде чем молчание наконец воцарилось в старшинской.

***

Новый матрос центрального поста подавал мало надежд и уже заслужил несколько порицаний от своего старшины.

Большинство из команды были настроены против него, потому что он посвящал свое свободное время брошюрам в черных обложках, вместо того, чтобы резвиться с остальными шутами из носового отсека. Казалось, он полностью изолировал себя своими лицемерными манерами, и его случайные высказывания в самовосхвалении встречали отпор в виде «Отвали, Викарий!» или «Иди, найди другого лодыря и присосись к нему».

Арио проявлял особенную неприязнь к новому матросу.

«Он и его чертово важничанье! Влиться в общую работу и не портить строй, вот все что ему надо делать».

Однажды, когда я был в носовом отсеке, я узнал от Арио, что брат старшего торпедиста Хакера был в тюрьме. Ему было двадцать два года, лишь на год больше, чем Хакеру. Очевидно, он отомстил вредному соседу, опилив пять его фруктовых деревьев.

Арио выразил это следующим образом: «Сделаешь дереву обрезание таким образом, и ему конец».

Я приподнял брови: «Наверняка в тюрьму за это не посылают?»

«Сейчас посылают. Это называется «нанесение ущерба пищевой свободе германской нации» — саботаж, попросту говоря».

Матрос 2-го класса Швалле, который выслушал мнение Арио, сболтнул: «Господи, да он же себе хорошо сделал».

«Что ты имеешь в виду?»

«Ну, с ним там ничего не случится, ведь так? Я имел в виду, что он в полной безопасности».

Арио нашелся с ответом: «С какой стороны посмотреть!»

Швалле был невозмутим. Он спокойно сделал большой глоток фруктового сока из фарфоровой кружки в виде черепа.

Такую громоздкую вещь на борт подлодки притащить — надо быть не в своем уме, подумал я.

***

Корабельный журнал описывал наши первые два дня следующим образом:

Суббота 08:00 Вышли в море

16:30 Погружение для дифферентовки

18:00 Пробное глубоководное погружение

Воскресенье 07:46 Воздушная тревога.

Глубинное погружение для уклонения

10:55 Воздушная тревога

15:44 Воздушная тревога

16:05 Легли на курс в зону патрулирования

***

«У тебя глаза до сих пор, как у кролика-альбиноса», — посмеялся надо мной Стармех на следующий день, наш третий день в море.

«Ничего удивительного. Последние несколько дней были весьма лихорадочными».

«Для некоторых больше, чем для остальных. Я догадываюсь, что ты ходил на ту попойку в кафе «Помпадур». В ночь перед тем, как Томсен выдал свой номер, не так ли?»

«Это верно. Ты кое-что упустил. То, как он пролетел через то зеркальное окно…»

«Кто это отчудил?»

«Шолле», — сказал я. «Ты знаешь, кого я имею в виду — инженер-кораблестроитель, который думает, что он столь важен для удачного исхода войны. Он начал с того, что вошел, приплясывая и угостил выпивкой всех присутствовавших. Парни на этой стадии были еще довольно вежливы к нему. Господин Шолле должно быть пропустил парочку стаканов до этого — он был очень оживлен. Никто не мог его удержать».

Я мысленно увидел снова дородную фигуру, шатавшуюся то туда, то сюда, и его щеки хомяка с пивной пеной вокруг рта. «Фантастика», пофыркивал он со смехом, «просто фантастика, эти ваши изумительные успехи! От английских парней щепки летят во все стороны. Да, сэр!» Я увидел вокруг пренебрежительные лица, но Шолле был с головой увлечен собственной риторикой. «Выпрямить спины, поставить вероломный Альбион на колени — да, сэр! Парни в синем могут положиться на нас — последняя капля крови за Фатерланд — братья по оружию…»

«Это был тяжелый случай словесного поноса», — рассказывал я Стармеху. «Цитаты из каждой пропагандистской статьи, которые когда-либо были прочитаны: в крови, но несгибаемый, смело смотреть навстречу опасности, совместно приложить великие усилия, и т. д. Он очевидно включал и себя в круг этих героев — причем себя в первую очередь и прежде всего. Старина Тиек совершенно явно закипал внутри. Он вообще-то добродушный парень, но когда Шолле хлопнул его по спине и завопил «Становись в ряды!» и сдобрил сверху свою мысль рыганьем и словами «В конце концов, что такое несколько глубинных бомб между друзьями?», то Тиек в конце концов взорвался. Он побагровел от ярости и не мог вымолвить ни слова, но остальные мгновенно вскочили на ноги. Столы, стулья — все полетело. Они схватили Шолле за руки и за ноги и наполовину протащили его по бару. Я думаю, что они хотели спустить его по ступенькам, но у кого-то возникла идея получше. Может быть это был его вид, подвешенного за руки и за ноги, как разбухший гамак. Они подтащили его, все еще брыкавшегося, параллельно к большому зеркальному окну. Затем прозвучало «Раз, два, три…» и он вылетел наружу. Он пролетел сквозь окно и приземлился снаружи на улице. Слышали бы вы этот треск!»

Я все еще мог вызвать в своей памяти этот звук разбившегося стекла, за которым последовал звон нескольких осколков, запоздало последовавших за Шолле на тротуар. Кто-то произнес: «Вот так-то», и представление на этом закончилось. Не произнеся ни слова, четверо повернулись и промаршировали обратно за столик, где они отряхнули свои руки как работники, закончившие грязную работу.

Они как раз потянулись за своими стаканами, когда кто-то вскрикнул и указал на дверь. Окровавленное лицо маячило сквозь клубы табачного дыма.

«Он потерял свои очки а-ля Гиммлер!» — произнес чей-то голос.

Квартет, пошатываясь, поднялся на ноги. Как ни пьяны они были, они мгновенно достигли двери и вытащили корабельного инженера, который полз на четвереньках, обратно за порог. Он ухватился за дверной косяк, но один из них отодрал его руки и захлопнули дверь. «Это его проучит, тупую дрянь!»

«А как насчет закона?» — поинтересовался Стармех.

«Береговой патруль показался час спустя, когда место оккупировали рядовые матросы. Это была настоящая бойня. Один из берегового патруля получил пулю в бедро».