Подводная лодка (The Boat)

Пока я искал свои ботинки, которые для безопасности втиснул между двух труб, я вел утренний разговор с Айзенбергом, старшиной центрального поста, сидевшим возле меня на раскладной табуретке.

«Ну, как там дела?»

«Так себе, лейтенант».

«Барометр?»

«Поднимается».

Я аккуратно вытащил пух от одеяла из своей щетины. Расческа, которой я провел по волосам, стала черной. Мои волосы улавливали твердые частицы из масляных паров как фильтр.

Я порылся в своем рундуке, ища мыло и мочалку. Свое утреннее омовение я предпочел бы выполнить в гальюне, но быстрый взгляд через носовую переборку доказал, что это невозможно: над его дверью горела красная лампочка. Я ограничился тем, что протер сонные глаза и положил в карман мыло и зубную щетку, чтобы воспользоваться ими позже.

Красная лампочка была плодотворной идеей Стармеха. Она зажигалась сразу, как только изнутри закрывалась задвижка — одна из тех незначительных, но удобных импровизаций, которые уменьшали трудности повседневного бытия. Никому больше не нужно было пробираться с одного конца лодки в другой, терзаясь сомнениями и неопределенностью, только для того, чтобы оказаться перед закрытой дверью.

Стармех вернулся с утреннего визита в машинное отделение. Его руки были вытерты хлопчатобумажной ветошью, но недостаточно. Старшего помощника нигде не было видно, как и второго механика. Командир, вероятно, умывался, а второй помощник был на вахте.

Кок поднимался в 06:00. В приложение в скромной порции желтого омлета, который достиг нашего стола холодным, еще были хлеб, масло и черный кофе, известный под названием «пот негра». Мой желудок твердо восстал против последнего блюда. Урчание и шевеление в животе удвоились. Я уставился в сторону гальюна в надежде, что он наконец освободился.

«Не голоден?» — осведомился Стармех.

«Это внешний вид этой штуки, больше чем что-либо еще».

«Попробуй почистить зубы — может помочь», — произнес Стармех, энергично жуя. Командир появился из своей каюты. На его щеках были следы зубной пасты, а борода была темная от влаги. Он поздоровался «Доброе утро, неумытые», втиснулся в свой уголок и уставился в пространство.

Никто не разговаривал.

Мы были в самой гуще утреннего движения. Ни минуты не проходило без того, чтобы через кают-компанию не проходил кто-нибудь по дороге в нос или в корму. Благодаря моей позиции на складном стуле в проходе, это заставляло меня вскакивать и снова садиться как черту из табакерки. Упражнение никак не помогало ослабить бурю в животе. Я мысленно ругался на того, кто надолго засел в гальюне.

Никакой проблемы не возникло бы, если бы это не был утренний час пик, если бы потребность в гальюне была распределена равномерно во времени. То же самое происходило в полночь, когда вахты на мостике и в машинном отделении одновременно сменялись. Прошлым вечером в центральном посту я наблюдал стоявших в конце очереди, согнувшихся пополам, как будто кто-то ударил их в живот.

Наконец дверь гальюна открылась. Это был старший помощник! С быстротой молнии я схватил свои вещи и почти вырвал дверь из его рук. Маленький кран с пресной водой над раковиной, который и в лучшие времена никогда не выдавал ничего кроме тоненькой струйки, не работал. Я открыл кран с забортной водой и добился тощей пены при помощи специального мыла для морской воды, но не смог заставить себя использовать её для чистки зубов. Я вернулся в кают-компанию и нашел её обитателей все еще сидящими в молчании вокруг стола, беря пример с Командира.

«Почему!» — вдруг громко потребовал объяснений громкоговоритель, «Почему мое сердце стучит…»

Стармех явственно вздохнул и закатил глаза подобно комедианту пятого разряда.

Я прополоскал рот добрым глотком кофе, перепуская его сзади между зубов, перегнал из левой щеки в правую, пока вся слюна и отложения паров масла не были смыты, и проглотил конечный напиток, мокроту и всё прочее. Моё дыхание улучшилось. Энергичное фырканье, тайное отхаркивание, быстрый глоток и все исчезло в моем горле. Мои носовые и дыхательные пути были чистыми. Даже вкус «пота негра» стал лучше. Стармех знал, о чем говорил.

После завтрака Командир с плохо скрываемой неохотой уселся писать донесение по походу, отдав приказания офицерам, что им следует делать через час. Стармех исчез в корме, а старший помощник занялся какой-то бумажной работой.

Проходя через центральный пост по пути в корму, я разглядел круглое отверстие верхнего люка, все еще наполненное ночной чернотой. Воздух, затекавший через него сверху, был холодный и влажный. Хотя я не чувствовал ни малейшего желания выходить на палубу, я напряг себя и поставил ногу на ступеньку алюминиевого трапа.

Я поравнялся с рулевым, сидевшим сгорбившись над тускло освещенным диском компаса в боевой рубке.

«Прошу добро[6] подняться на мостик!»

«Добро!» — послышался голос второго помощника.

Я высунул голову над комингсом люка и пожелал ему доброго утра.

Прошло некоторое время, пока мои глаза привыкли к темноте, и я смог разглядеть горизонт. Несколько бледных звезд все еще мерцали высоко над головой. Лучи красного света медленно расползались по восточному небу и горизонт становился все более различимым. Очень постепенно вода тоже посветлела.

Я поежился.

Мичман поднялся на мостик. Он молча осмотрелся вокруг, прочистил нос и потребовал секстан.

«Секундомер готов?» — прокричал он вниз в люк хриплым голосом.

«Да», — послышался приглушенный ответ.

Крихбаум направил свой инструмент на Сатурн и приложил правый глаз к окуляру. Он стоял так некоторое время, наклонив голову и скривив лицо. Затем он опустил секстан, одновременно застопорив микрометрический винт: он поймал Сатурн в небе и его положение относительно горизонта.

«Внимание — Сатурн — время!» прокричал он вниз.

Внизу в центральном посту щелкнул секундомер. Мичман в утреннем свете с трудом разглядел цифры на шкале прибора. «Двадцать два градуса тридцать пять минут», — доложил он.

Комбинация времени и высоты светила над горизонтом определяла линию, на которой должна была находиться подводная лодка. Но линия положения тем не менее не определяла однозначно позицию корабля. Для точного определения местоположения требовалось взять второе определение.

Крихбаум снова поднял свой секстан.

«Внимание — Юпитер — время!»

Пауза, затем: «Сорок два градуса двадцать семь минут».

Он осторожно передал секстан вниз и протиснулся через люк. Я последовал за ним вниз. Он стянул свою куртку и склонился над столом для карт. У мичмана не было просторного помещения для карт, как у штурмана на большом корабле. Он вынужден был обходиться маленьким столиком в центральном посту, закрепленным с левого борта среди путаницы переключателей, труб и клапанов. Над ним был рундук для секстана и звездного глобуса, а сбоку полка с навигационными таблицами и навигационными справочниками, таблицами широты и азимута, таблицы приливов, навигационные извещения, список маяков, справочники по погоде и месячные карты погоды.

Крихбаум взял карандаш и нацарапал несколько вычислений. Он был «на ты» с синусами и косинусами, тангенсами и их соответствующими логарифмами.

«Очень утешительно, правда», — произнес я, только для того, чтобы разрядить молчание. «Я имею в виду то, что мы все еще пользуемся звездами».

«Я вас не понимаю».

«Я только имел в виду, что со всем этим технологическим совершенством на борту, кажется странным определять наше положение при помощи секстана».

«А вы можете придумать другой способ, лейтенант?»

Я смешался, поняв, что мое замечание было неуместным. Возможно, просто было еще слишком рано.

Крихбаум поднял лист целлулоида, покрывавший карту. Она была равномерно сине-серая. Ни границ суши, ни отмелей — только плотная мозаика квадратов, букв и цифр.

Зажав циркуль зубами, Крихбаум пробормотал: «Вот тут мы находимся. Немного сбились с курса — всего на пятнадцать миль». Он прищелкнул языком и прочертил карандашом линию от нашей последней позиции до нового определения места, затем постучал костяшками пальцев по близлежащему квадрату.

«Тут у нас было дело. Нам почти вставили пистон в одно место».

Очевидно, мичман очень хотел показать, что он может в конце концов быть вовлечен в пустяшный разговор. Он взял свой циркуль и ткнул в точку, где происходило «дело».

Старшина из центрального поста подошел и уставился через его плечо.

«Это было в нашем четвертом походе — настоящий нахал. Большую часть времени шторм 10 баллов, а они следовали за нами с самого начала. Весь день сплошные контратаки. Мы почти потеряли им счет…»

Крихбаум не отрывал глаз от точки, отмеченной циркулем, как будто бы следы столкновения все еще были видны. Затем он глубоко вздохнул, закрыл циркуль и резко отложил в сторону.

«Не шутка, скажу я вам».

Я знал, что большего не следует ждать. Как и Айзенберг, который остановился было подслушать. Крихбаум тщательно уложил свой секстан на отдых в его ящик. Циркуль оставил тонкий прокол в карте.

Зюйдвестка, резиновая куртка и бинокль мичмана висели на крючке. Он взял их и стал готовиться заступить на вахту.

***

Вместо того, чтобы создавать помехи утреннему потоку перемещений по лодке, который все еще не утих, я решил нанести еще один визит на мостик.

Облака теперь были резко очерчены — теневые куски инкрустации, вставленные в сизо-серое небо. Одно из них дрейфовало через диск солнца, и в его тени пропало зеленовато-белое свечение моря. Облако было таким большим, что его нижний край казалось пропадал за линией горизонта, но в нем были разрывы, через которые солнце выстреливало в море косые столбы света. Один из них был направлен прямо на лодку, и на некоторое время мы были пойманы в луче небесного прожектора.

«Самолет слева на траверзе!»

Вопль старшины Дориана потряс меня как удар электричества. За секунду, которая потребовалась мне, чтобы достичь верхней крышки люка, я успел разглядеть темную точку на сером фоне облака. Задрайка нижнего люка ударила меня по голени, почти заставив меня закричать от боли. Падая вниз, я ясно разглядел кожаную оплетку, которая должна была меня защитить от выступающей железной рукоятки.

Резко приземлившись, я слишком поздно отпрыгнул в сторону. Следующий был уже на пути вниз. Один из его ботинок врезался в мою шею. Я услышал, как Дориан с глухим стуком спрыгнул на плиты.

«Чертовски близко!» — выдохнул он, тяжело дыша.

Командир уже стоял под боевой рубкой с открытым ртом, уставившись верх.

«Срочное погружение! — прокричал второй помощник вниз. Главные клапаны вентиляции были открыты. Вода каскадом лилась через нижнюю крышку люка, когда фигура второго помощника спрыгнула вниз. С него капала вода.

Стрелка глубиномера медленно стронулась, как если бы преодолевая жесткое сопротивление. Казалось, что подводная лодка приклеилась к поверхности.

«Всем в нос!» — проревел Стармех.

Команда бросилась в нос лодки через центральный пост неуклюжей, пригибающейся кавалькадой. Нос пошел вниз, и лодка наклонилась вперед до такого положения, что я вынужден был зацепиться, чтобы не упасть.

Второй помощник без дыхания докладывал Командиру. «Он появился с левого борта на траверзе, через прореху в облаках. Тип я не смог определить».

Мысленно я увидел черную точку на сером фоне, затем крупным планом открывающиеся бомбовые люки.

Мое дыхание сбилось. Глаза Командира не отрывались от глубиномера. Его лицо было бесстрастным, почти безразличным. Вода капала в льяла, тип-тап, тип-тап. Мягко гудели гребные электродвигатели.

Минута ожидания, в которую грудь сжималась от неопределенности. Наконец, осторожный вздох.

Ничего?

«Первая вахта, походное расписание» — приказал Стармех. Команда прошла назад вверх по уклону, держась за руки, как альпинисты.

«Оба горизонтальных руля вверх».

Я выпрямился, глубоко дыша. Резкая боль пронзила мою ногу. Я до этого момента не замечал, насколько сильно ударился о задрайку.

«Очень хорошо», — произнес Командир. «Тридцать метров».

«Черт побери», — пробормотал Крихбаум.

Командир стоял посреди боевой рубки, засунув руки в карманы. Свою фуражку он сдвинул на затылок.

«Теперь они нас засекли. Будем надеяться, что они не наведут на нас целую армаду». Он повернулся к Стармеху. «Нам некоторое время лучше оставаться на глубине». Затем, обращаясь ко мне: «Вчера я вам говорил — они знают точное время, когда мы выходим из гавани. Теперь нам придется пострадать из-за этого».

***

Вторая воздушная тревога была объявлена несколько часов спустя, во время вахты Крихбаума. Он прокричал: «Тревога, самолет справа!» и снова я мельком едва разглядел точку на сером фоне невысоко над горизонтом. В следующий момент я скользил вниз по металлическому трапу, охватив руками и ногами его тетивы.

Крихбаум пронзительно орал сверху: «Срочное погружение!»

Я увидел, как он повис на маховике верхнего люка, скребя ногами, искавшими опору. Наконец люк был задраен.

«Пять! — Три левый и правый борт! — Один!» Матросы центрального поста перекинули рычаги привода клапанов в положение открытия. Вода с ревом устремилась в главные балластные танки. «Самолет справа по носу, дистанция три тысячи метров», — доложил Крихбаум. «Он не идет прямо на нас».

Снова задержка дыхания.

«Погружаемся хорошо», — доложил Стармех, и через некоторое время: «Продуть цистерны быстрого погружения!» Цистерны быстрого погружения были продуты сжатым воздухом высокого давления. В них находилось пять тонн воды, на поверхности их держали заполненными и они придавали подводной лодке дополнительный вес, который помогал ей быстро погружаться. Теперь она была слишком тяжелой на эти самые пять тонн. Воздух высокого давления с ревом был подан в цистерны, и вода стала с гулом выходить наружу.

До сих пор никаких бомб.

С тех пор, как мы погрузились, прошло всего только тридцать секунд, но воронка на поверхности воды, образовавшаяся в точке погружения, оставалась видимой примерно пять минут — отметка для прицеливания глубинными бомбами…

Все еще ничего.

Командир продолжительно выдохнул. Крихбаум тайно последовал его примеру. Старшина центрального поста перехватил мой взгляд и едва заметно кивнул мне.

На глубине 80 метров Стармех отдал несколько негромких приказов на горизонтальные рули. U-A слегка приподняла нос и выровнялась.

«Лодка отдифферентована», — доложил он. «Закрыть главные клапаны продувания».

«Очень хорошо», — произнес Командир.

Мы стояли вокруг в молчании добрых пять минут. В конце концов Командир распорядился всплыть на перископную глубину. Носовые и кормовые горизонтальные рули были поставлены круто вверх, а на гребные моторы отдана команда «Средний ход вперед».

Затем произошло нечто, поразившее меня: Стармех отдал приказ на прием воды в танк, хотя лодка должна была всплывать. Речь шла только о 50 литрах, но приказ казался нелогичным. Я вынужден был крепко подумать, пока не вспомнил: при всплытии корпус лодки расширялся, когда давление уменьшалось с приближением к поверхности. Увеличивавшийся объем лодки увеличивал её плавучесть, так что её надо было сделать тяжелее, чтобы компенсировать это, и предотвратить слишком быстрое всплытие. Если подводную лодку надо было держать на требуемой глубине, она должна была быть точнейшим образом отдифферентована, и её вес должен был быть равным весу вытесненной воды.

Командир поскреб голову. «Может быть, они вовсе нас и не заметили».

***

Третья воздушная тревога прозвучала спустя еще несколько часов. На этот раз «Срочное погружение» прокричал старший помощник. Он спрыгнул на палубу центрального поста, тяжело дыша. «Появился прямо со стороны солнца…»

Нос лодки наклонился вниз недостаточно быстро, на взгляд Командира. «Всем в нос!»

Еще раз, скользя, протопала команда через центральный отсек — все это для ускорения погружения.