Помоги проекту - поделись книгой:
Я старался заметить каждую деталь. Возможно, придет время, когда мне потребуется сделать правильное движение.
Стармех все еще отдавал приказы. «Передние рули глубины 10 градусов на всплытие, задние пятнадцать на всплытие». Дифферент лодки на нос уменьшился. Поток воды от наших винтов, отклоняемый приподнятыми рулями глубины, постепенно повернул нос лодки вверх. Это освободило балластные танки от остатков воздуха, которые могли создавать нежелательную плавучесть.
«Лодка отдифферентована», — доложил Стармех Командиру.
«Очень хорошо. Закрыть главные клапаны вентиляции».
Клапаны вентиляции в верхней части главных балластных танков были закрыты из центрального поста при помощи маховиков.
«Глубина погружения тридцать метров», — приказал Командир. Он стоял спиной к столику для карт, лениво облокотившись на него локтями.
Стармех стоял за спиной двух горизонтальных рулевых, где он мог видеть индикаторы положения горизонтальных рулей, глубиномеры, кренометры, указатели наполнения танков и прибор, показывающий температуру забортной воды.
Стрелка глубиномера вращалась: 15 метров, 20, 25. Мягкое жужжание электродвигателей казалось, доносилось откуда-то издалека. Где-то вода капала в льяла с тонким, одиноким звуком. Озабоченное выражение лица появилось на лице Стармеха. Он оторвался от рундука для морских карт и начал искать среди труб с левого борта, подсвечивая себе фонариком. Капание прекратилось само по себе.
Подобно холодной дрожи, по лодке прошла вибрация.
Командир, казалось, совершенно не интересовался происходившим. Если бы не его отдельные быстрые взгляды в том или ином направлении, могло бы показаться, что он дремлет.
Стрелка глубиномера приблизилась к отметке 30 метров. Она замедлила свое движение и остановилась. В компенсационный и дифферентовочные танки было принято достаточно воды, чтобы поддерживать её в подвешенном состоянии, как дирижабль, но она все еще не была в горизонтальном положении. У нас был заметный дифферент на корму.
Стармех произвел повторную дифферентовку лодки. «Перекачать 100 литров в нос!» Турбо, матрос центрального поста, повернул маховичок под перископом.
Стармех отдал еще приказы по выравниванию лодки горизонтальными рулями. Теперь U-A поднималась без продувания какого-либо танка. Очень медленно стрелка глубиномера ползла обратно по своей шкале. Требуемая глубина погружения теперь поддерживалась просто отклонением наших горизонтальных рулей по отношению к потоку воды — динамически.
Матросы на горизонтальных рулях время от времени получали распоряжения от Стармеха. В конце концов Командир прервал молчание. «На перископную глубину». Он рывком потянулся и тяжеловесно взобрался в боевую рубку.
«Носовые горизонтальные рули вверх двадцать, кормовые вниз пять», — приказал Стармех.
Столбик воды в трубке Папенберга медленно опустился. Стармех наклонился в сторону и поднял голову. «Перископная глубина!» — сообщил он в боевую рубку.
Каждое поднятие или опускание столбика воды в трубке Папенберга означало изменение в глубине погружения подводной лодки. Работа рулевых заключалась в противодействии любой тенденции лодки опускаться или подниматься, своевременно регулируя положение горизонтальных рулей. Если они опаздывали, то либо перископ выходил из воды слишком высоко и мог выдать нашу позицию противнику во время атаки, либо он погружался ниже поверхности воды, что делало лодку слепой в ответственный момент.
Глаза Стармеха, как и глаза рулевых, были прикованы к трубке Папенберга. Столбик воды был почти неподвижен. Царило абсолютное молчание, прерываемое лишь случайным гудением, когда Командир выдвигал или убирал перископ.
«Впередсмотрящим приготовиться. Одеть штормовки», — послышался голос Командира.
Впередсмотрящие одели зюйдвестки и подвязали их под подбородками, натянули непромокаемые куртки, затем собрались под нижним люком.
«По местам к всплытию!»
В корме машинисты приготовили дизели для немедленного пуска.
«Всплываем!» — поступил приказ сверху.
Стармех установил горизонтальные рули на всплытие: носовые до упора, а кормовые на 5 градусов. Затем он приказал: «Продуть все главные балластные танки!»
Сжатый воздух вытеснил воду из балластных танков с гулким шумом.
«Уравнять давление», — распорядился Командир.
Я почувствовал в ушах неожиданное сжатие, когда избыточное давление стравилось. Сверху в подводную лодку хлынул поток холодного воздуха: верхний люк был открыт. Включили вентиляторы, которые стали подавать большие объемы морского воздуха в отсеки лодки.
Последовала серия команд в машину.
«Приготовить левый дизель».
«Левый дизель готов».
«Стоп левый мотор. Подключить муфту левого дизеля».
«Левая машина малый вперед».
Танки быстрого погружения были снова заполнены. Затем Командир приказал: «Продуть балласты дизелем до полной плавучести».
Выхлопные газы от дизеля начали вытеснять воду из главных балластных танков. С мостика Командир смотрел на появление пузырей выхлопных газов вдоль бортов, что говорило о полном продувании каждого главного балластного танка. Через несколько минут он сообщил вниз: «Все главные балласты продуты. Покинуть посты погружения. Расписание по-походному».
U-A поднялась из воды выше и еще раз стала надводным кораблем.
Стармех встал и по очереди вытянул руки и ноги. «Ну?» — произнес он, насмешливо глядя на меня.
Я ответил послушным кивком и опустился на мешок с картошкой рядом с хранилищем карт. Стармех достал из общего ящика пригоршню чернослива рядом со столом для карт и протянул их мне. «Вот, подкрепись. Много чего впитать в себя придется, первый раз выйдя на лодке VII–C».
«Старик намерен еще повеселиться и поиграть сегодня», — продолжил он пониженным голосом, когда Командир спустился вниз и исчез в своей квадратной норке. «Он называет это вечеринкой. От него ничего не скроешь — видит каждого насквозь. Стоит ему только поймать кого-нибудь действующего неуверенно, и вот мы снова упражняемся раз за разом».
Карта была зажата между крышкой стола и толстым листом целлулоида. На ней все еще была полоска береговой линии. Земля на ней была изображена пустой и необитаемой: ни дорог, ни городов — карта для моряков. Сухая земля не имела значения для нас, кроме как средство для случайного определения местоположения, расположенных на ней маяков и радиомаяков. Однако каждая отмель и песчаная банка в устьях рек была тщательно отмечена на карте.
Хотя наш генеральный курс был 300 градусов, я слышал несколько последовательных команд на руль. Мы все еще не могли позволить себе двигаться прямым курсом из-за страха перед британскими субмаринами.
В центральном посту свободный от вахты машинист болтал с Турбо, матросом центрального поста, который сохранил свою рыжеватую бородку со времени отпуска и выглядел как сахарная свекла.
«Хотел бы знать, куда мы направляемся в этот раз».
«Судя по всему, в Исландию».
«Нет, бьюсь об заклад, на юг. Долгий поход на юг. Посмотри на все эти вещи, которые мы взяли на борт».
«Ничего это не означает. Север или юг, какая разница? Все равно ты не сможешь сойти и приладить, куда надо, свой фитиль».
Турбо прошел несколько походов на U-A. С чувством превосходства старого профессионала, он ухмыльнулся сквозь волосяную поросль и снисходительно шлепнул товарища по спине. «Мыс Гаттерас при лунном свете, Исландия в тумане — вступай в военно-морской флот, и ты увидишь мир, это про нас».
Перед ужином Командир скомандовал глубоководное погружение для проверки герметичности клапанов в корпусе и сальников на больших глубинах.
Подводные лодки класса VII–C были рассчитаны на глубину погружения 90 метров. Однако, поскольку эффект от разрыва глубинных бомб снижался по мере увеличения глубины взрыва, то часто приходили к необходимости погружаться гораздо глубже. Никто точно не знал, какое давление может выдержать прочный корпус. Знание точной глубины, на которой лодка разрушится, могло быть добыто только из одного последнего смертельного опыта.
Утренняя последовательность команд на погружение повторилась, но вместо выравнивания на глубине 30 метров мы уверенно пошли глубже. Смертельная тишина воцарилась в центральном посту.
Неожиданно прозвучал свист высокого тона, устрашающий и раздирающий уши. Я перехватил один или два тревожных взгляда, но Командир не сделал ни единого движения, чтобы остановить продвижение лодки в глубину.
Глубиномер отметил 150 метров.
Еще свист, смешанный с приглушенным скребущим звуком.
«Идиллия», — пробормотал Стармех. Он втянул щеки и обменивался с Командиром красноречивыми взглядами.
«Она должна быть способна выдержать это», — кратко произнес Командир. До меня дошло, что мы скребем ногами по морскому дну.
«Просто испытывает наши нервы», — прошептал Стармех.
Шум продолжался.
Стармех нахмурился. «Прочный корпус выдержит это, но вот винты и руль…» Командир вел себя так, будто ничего не слышал.
К счастью вой и скрежет прекратились. Лицо Стармеха было серым.
Командир подмигнул мне. «Под водой все звуки в пять раз громче, чем наверху», — утешительно сказал он. «Много шума, но он не имеет большого значения».
Стармех вдохнул воздух в свои легкие, как утопающий. Командир одарил его заинтересованным взглядом, прежде чем обратиться ко всему центральному посту. «Хорошо, на сегодня это все. Тридцать метров».
Десять минут спустя прошла череда приказов на всплытие. Стрелка глубиномера стала вращаться против часовой стрелки.
Командир и вахтенные на мостике вышли наверх. Я последовал за ними и расположился позади мостика в «консерватории». Вокруг четырехствольных 20-мм зенитных пушек было полно места. Я посмотрел вниз через леера «консерватории». Хотя мы шли всего лишь экономичным ходом, вода неистово кипела и бурлила. Мириады белых пузырей плясали вдоль борта, пенные струи разматывались и сматывались в быстрой последовательности. У меня появилось чувство, что я один на железном плотике. Ветер толкал меня, металлическая палуба вибрировала под ногами. Постоянно меняющийся вид стремительно проносился мимо. Я вынужден был отвести глаза в сторону из страха быть загипнотизированным.
Неожиданно сзади меня послышался глубокий протяжный голос Командира: «Красиво, не так ли?»
Он выполнял свой обычный шаркающий променад, как танцующий медведь — «разминка», как он это называл.
Я прищурил глаза, когда садившееся солнце прорвалось через щель в облаках.
«Приятный круиз в военное время — чего еще человеку надо?» Он посмотрел через плечо и снова повернулся ко мне. «Нет ничего круче, чем круиз на лодке класса VII–C».
Мы оба уставились на кильватерную струю.
Командир криво ухмыльнулся. «Классический символ непостоянства, кильватерная струя корабля. Вот она есть, и в следующий момент её нет».
Я не мог заставить себя посмотреть на него. «Пустая болтовня», таков был бы его вердикт на подобные глубокомысленные рассуждения, если бы они прозвучали из уст кого-то другого, но в действительности он развил свою мысль дальше. «Старая добрая мать-земля более внимательна к нам. Она по крайней мере предана нам».
У меня вырвался звук несогласия, но он продолжал. «Это правда. Она позволяет нам думать, что мы делаем себя бессмертными на её поверхности тем, что воздвигаем монументы и делаем надписи. Для их уничтожения потребуется несколько больше времени — самое большее, несколько тысяч лет».
Я был в полном замешательстве. «Печально, не правда ли?» — это было все, что я мог сказать.
«Зависит от того, насколько вы амбициозны», — произнес он и широко ухмыльнулся мне в лицо.
Моя первая ночь на борту. Я старался почувствовать внутри себя тяжесть, стереть из сознания все мысли. Сон нахлынул на меня и унес меня прочь, но прежде чем я смог угнездиться как следует в его глубинах, я был выброшен на берег. Спал я или бодрствовал? Гнетущая жара, вонь масла, высокочастотная вибрация, проникающая сквозь мой матрас. Возбуждение последних нескольких часов снова и снова помогало отогнать сон.
Двигатели тарахтели всю ночь. Каждая смена вахты тревожила меня. Каждый раз, когда дверь водонепроницаемой переборки распахивалась или с лязгом задраивалась, я тотчас рывком возвращался от границ сна.
Пробуждение на подлодке U-A весьма отличалось от пробуждения на борту обычного надводного корабля. Вместо вида пенящегося океана из иллюминаторов, который благословлял пробудившегося, отсеки подводной лодки без окон скудно освещались голыми лампочками.
Я проснулся с тяжелой головой, череп раскалывался от дизельных газов. Блеяние музыки по радио натягивало мои нервы в струну уже полчаса.
Подо мной я мог видеть две согнутых спины, но места для моей ноги, искавшей опору, не было. Если я хотел сейчас покинуть свою койку, то вынужден был бы вступить между полупустых тарелок и кусков белого хлеба, промокшего от кофе. Весь стол был клейкой неразберихой. Вид бледного омлета вызвал у меня приступ тошноты.
Вонь масла дрейфовала из машинного отделения.
«Ради Христа, эй, закрой эту дверь!»
Мне следовало бы покинуть свою койку раньше. Я не смог бы пробраться через их завтрак, так что я улегся назад и прислушался к разговорам.
«Сдвинь свою толстую задницу, слышишь? Я с трудом могу дышать».
«Этот долбаный омлет! Я не могу есть приготовленное из порошка — для меня это как из подгузника».
«Чего ты от нас ждешь — что мы превратим центральный пост в курятник?»
Меня развеселила эта мысль, когда я представил кур, рассевшихся на пульте управления погружением. Сразу же я мысленно увидел плиты палубы, усеянные зеленовато-белым куриным пометом и услышал идиотское кудахтанье на фоне шума дизелей. Цыплята всегда в детстве вызывали у меня отвращение, и это осталось во мне. Хромосомный запах перьев наседки, бледная желтая кожа, болтающиеся хохолки…
«Верно, а в льялах развести уток — маленьких. Мы будем кормить их личинками»,
«Думай что говоришь! Я пытаюсь поесть».
«А что такого с личинками? Подумай, с каким удовольствием уточки будут клевать их по утрам. Чудесные свежие личинки, как эта…»
Я сглотнул, с трудом подавив приступ рвоты.
Некоторое время я не слышал ничего, кроме чавканья и причмокивания губами. Затем донеслось звучное рыганье, закончившееся на подавленной ноте, как будто что-то твердое пыталось выбраться наружу вместе с ним.
«Иисус долбаный Христос!»
«Да затянись потуже, ты, скотина. Ты мне аппетит портишь».
Громкоговорители заполняли лодку звуками. «Под фонарным столбом, у ворот барака…»
Громкоговорители можно было сделать потише, но их никогда нельзя было выключить полностью, потому что они использовались также для трансляции команд. Это оставляло нас на милость старшины телеграфиста, который обслуживал проигрыватель в своем закутке. Похоже, что у него была особенная страсть к Лили Марлен — она повторялась дважды в каждые полчаса.
Я передернулся при мысли, что на самом деле было только 4 или 5 часов утра. Для того, чтобы не преобразовывать время в радиотелеграфных сообщениях, у нас было немецкое летнее время. Более того, мы уже достаточно прошли на запад от нулевого меридиана, чтобы солнце отставало более чем на час от судового времени. Не то, чтобы это действительно имело значение, когда мы начинали день: чрево U-A было искусственно освещено днем и ночью, и смены на вахту, с вахты происходили с интервалами, которые были независимы от дневного света.
Пора было выйти из чрева. Я произнес «Извините» и втиснул ногу между людьми на койке подо мной.
«Все хорошее приходит сверху», — услышал я голос старшины электрика Пилгрима.
Поделиться книгой: