Подводная лодка (The Boat)

Мичман следил за тем, чтобы каждая операция выполнялась тщательно и аккуратно — ненужные звуки были проклятием подводников. Старший помощник перепроверил все, затем доложил Командиру: «Готовы к погружению. Все стоят по местам».

Мы увеличили скорость. Пена пузырилась в решетках настила и брызги барабанили по боевой рубке.

Скалистая береговая линия ушла за горизонт, но её выступы все еще виднелись. Объекты противовоздушной обороны были столь тщательно замаскированы, что я с трудом мог различить их в бинокль.

Два патрульных корабля, переоборудованные траулеры, подняли пары для того, чтобы сопровождать нас. Немного погодя к ним присоединился корабль минного заграждения, большое закамуфлированное судно, заполненное бочками и другими плавающими средствами для защиты от мин. Его палуба щетинилась противовоздушными орудиями.

«Что за работенка!» — воскликнул мичман. «Они стоят на батутах, так что когда мина взрывается, они не сломают ни единой косточки. Туда-сюда, вся та же обычная рутина день за днем. Скорее они подорвутся, чем я».

Наша U-A рассекала волны, идя в кильватерной струе корабля минного заграждения.

«Сложный этот фарватер — все виды затопленных судов вокруг. Видишь вон ту мачту? Это был десантный корабль союзников, потопленный Штукасом. Получил бомбу прямо в дымовую трубу — все еще можно разглядеть при малой воде на отливе».

***

У нас не было порта назначения. Нашей непосредственной целью была позиция в точке посреди Атлантики, заданная двумя буквами.

Оперативный отдел Командующего поделил каждый район моря на мозаику таких квадратов. Это облегчало радиообмен, но создавало трудности для меня, привычного к обычным координатам, в определении нашего местоположения на карте с первого взгляда.

Наш эскорт оставил нас в 11:00. Патрульные корабли быстро растаяли за кормой. Корабль минного заграждения описал широкую дугу, оставляя темное расползающееся пятно дыма в небе. Между нами произошел последний обмен сообщениями посредством флажкового семафора.

Мичман повернулся вперед одним решительным движением, поднял свой бинокль и поставил локти на поручень мостика.

«Ну, Крихбаум», — произнес Командир, «вот мы и снова здесь». Он покинул мостик, спустившись вниз.

Один из впередсмотрящих вытащил цветы из ветроотбойника и выбросил их за борт. Их быстро поглотила наша бурлящая кильватерная струя.

Я склонился над поручнем мостика, чтобы лучше разглядеть подводную лодку с носа до кормы.

Длинная волна поднималась навстречу нам. Нос лодки погружался в неё снова и снова, разрезая волны как плуг. Каждый новый удар волны высоко поднимал воду и окатывал холодным душем мостик. Я лизнул губы и почувствовал соль Атлантики.

Несколько слоисто-кучевых облаков висели в синем небе как шарики взбитого яичного белка. Нос лодки поднялся, покрытый влагой, затем еще раз врезался в волны, и на минуту вся носовая часть лодки была окутана пеной. Солнце разбудило полный спектр всех цветов в брызгах, и миниатюрные радуги поднялись над носовой частью корпуса.

Море, больше не напоминавшее по цвету зеленое бутылочное стекло, приобрело интенсивный темно-синий цвет. Тонкие белые полоски пены покрывали его поверхность с нерегулярностью прожилок в мраморе. Клочок облака на мгновение скрыл солнце, превратив воду в сине-черные чернила.

По корме — широкая лента белой кильватерной струи. В том месте, где она расходилась, наш след сталкивался с волнением и сплетался с ним в длинную белую гриву, которая простиралась, насколько мог видеть глаз.

Уперев ноги в тумбу перископа, я высунулся еще дальше с мостика и улегся на спину, обхватив руками штормовой леер. Чайки носились над лодкой на коленчатых крыльях, уставившись прямо на нас.

Шум двигателей менялся каждый момент времени. Он уменьшался, когда забортные выхлопные трубы покрывала вода, и нарастал, когда выхлопные газы могли выходить без сопротивления.

Командир снова появился на мостике. Он поднял бинокль и стал смотреть через него прищуренными глазами.

Впереди низко над морем висело облако, похожее на шар из серой шерсти. Командир пристально рассматривал его, умело ослабив колени для того, чтобы приладиться к ритму качки лодки, так что ему не требовалось удерживаться за что-либо.

Он увеличил скорость и отдал приказ следовать зигзагом. Лодка сильно кренилась при каждой смене курса.

«Наблюдайте за следами торпед — это коварное место». Затем, повернувшись ко мне: «Джентльмены с противоположной стороны имеют обыкновение залегать здесь и поджидать нас. Они прекрасно знают наше время выхода в море. Это просто, как дважды два, со всеми их информаторами — рабочие на судоверфи, уборщицы, проститутки…»

Он продолжал бросать озабоченные взгляды на небо, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, нахмурив брови и сморщив нос. «На нас могут свалиться самолеты RAF[3] в любую минуту — они становятся с каждым днем все более наглыми».

Облака постепенно стали более плотными, пока наконец среди них с трудом можно было увидеть клочок голубого неба. Я физически ощущал напряжение, которое стало царить на мостике.

«Коварное место в мире», — повторил Командир. «Лучше спуститься вниз. Чем меньше тел на мостике, тем лучше, если случится неприятность».

Это было обращено ко мне. Я понял намек.

***

Моя койка находилась в кубрике старшин, одном из наименее комфортабельных мест на борту, в основном потому, что через нее происходило больше всего движения людей. Любой, направлявшийся на камбуз, в машинное отделение или в отделение гребных электродвигателей, должен был пройти через этот кубрик. Когда бы ни происходила смена вахт, через него протискивалось шесть человек. Дневальный также должен был сновать туда-сюда с наполненными бачками и судками. Помещение в действительности было не более, чем узкий коридор с четырьмя койками с каждой стороны. В середине был установлен неподвижный стол с откидными столешницами, которые можно было сложить вниз, как крылья у корабельного самолета. Вокруг было настолько мало места, что старшины вынуждены были во время еды сидеть на нижних койках, пригнув головы. Прием пищи неминуемо внезапно прерывался, когда кто-либо из машинного отделения должен был пройти в центральный пост или же наоборот.

Предполагалось, что время приема пищи старшин было назначено так, что дневальный, обслуживавший носовые помещения, не должен был мотаться между ними и камбузом, но все равно были постоянные заминки. Мне здорово повезло, что я не должен был питаться вместе с старшинами, а только спал там. Для меня было устроено местечко в офицерской кают-компании.

Некоторые из коек использовались старшинами по очереди. Мне весьма повезло, что свою койку я ни с кем не делил.

Старшины из вахты внизу все еще были заняты обустройством своих рундуков. Два машиниста проследовали по пути в корму, вызвав немедленный затор в движении. Ограждение моей койки из алюминия, которое также служило трапиком, было опущено вниз и вносило свою лепту в создании тесноты в проходе.

Моя койка все еще была заполнена консервами, связкой меховых жилетов и булками хлеба. Появился матрос с непромокаемой одеждой, кожанками и спасательными аппаратами — чудесные новые тяжелые вещицы, все это. Подбитая мехом кожаная куртка не имела ни единой складки.

Спасательные аппараты были упакованы в коричневые холщовые сумки с застежкой на молнии. Тоже новенькие, с иголочки. «Чистый спектакль», — прокомментировал старшина центрального поста. «Создано для Балтийского моря».

«Однако пригодится для защиты от выхлопных газов дизеля», — произнес высокий темноволосый парень с густыми бровями — Френссен, один из старшин машинистов. Все-таки спасательное оборудование имело какую-то ценность как спасательный жилет. Я слегка повернул маховичок, и маленький стальной цилиндр сразу выпустил порцию кислорода.

Я уложил сумку в ногах своей койки. Все что у меня было для размещения своих вещей — это узкий рундучок, недостаточно большой даже для того, чтобы вместить самые необходимые вещи, так что я засунул свои письменные принадлежности и фотокамеру между приподнятым краем матраса и фанерной перегородкой. Это оставило для меня места не больше, чем было бы в гробу средних размеров. Я решил быстро осмотреться на лодке перед обедом и прошел вперед через центральный пост.

Кроме старшин в их тесном кубрике, все члены команды, включая командира и офицеров, располагались в носовой части подводной лодки. «Каюта» командира находилась сразу в нос от центрального поста. Радиорубка и будка гидрофонов были напротив с другой стороны прохода. Зеленая занавеска скрывала койку командира, несколько шкафчиков на переборке и крохотный письменный стол, хотя точнее было бы его назвать «поверхностью для письма». Это было все — даже командир подводной лодки должен был удовольствоваться малым. По сторонам центрального прохода не было закрытых кают, как на большинстве надводных кораблей.

«Диван» в кают-компании, на котором Командир и старший механик принимали пищу, в действительности был койкой Стармеха. Складная койка над ним, которая в дневное время была сложена как кушетка, принадлежала второму помощнику. Койки старшего помощника и второго механика были с противоположной стороны — привилегированное положение, потому что они постоянно находились на месте, и поэтому они могли растянуться на них в любое время, когда не были на вахте.

Прилегающий кубрик мичманов, отделенный от офицерской кают-компании другими рундуками, была пристанищем для мичмана Крихбаума, двоих старшин из машинной команды, Йоханна и Франца, и боцмана Бермана. Под палубой находилась аккумуляторная батарея No.1. Вместе с батареей No.2, которая была под кубриком старшин, она служила источником энергии в подводном положении.

Носовое помещение (или иначе носовой отсек) было отделено от кубрика мичманов легкой переборкой. Несмотря на пещерный облик, носовой отсек больше походил на «помещение», чем любой другой. Строго говоря, это была комбинация мастерской и хранилища для запасных торпед, но этот отсек вмещал больше людей, чем любое другое помещение на лодке. В нем спали матросы, к которым все обращались исключительно «Ваша светлость», а также торпедисты, телеграфисты и машинисты.

Машинисты имели по одной койке на двоих, потому что они составляли две вахты, по шесть часов каждая. Другие, которые были поделены на три вахты, имели по две койки на троих. Ни у кого из рядовых не было своей собственной койки. Когда кто-либо уходил на вахту, духота его лежанки наследовалась сменившимся с вахты. Даже при таком раскладе коек не хватало на всех и с подволока свисало четыре гамака.

Вахтенные внизу редко оставались в покое. Все вынуждены были перемещаться во время приема пищи. Верхние койки складывались, а нижние освобождались для того, чтобы на них можно было сесть «их светлостям». Когда производились профилактические работы или проверки технического состояния торпед в четырех носовых торпедных аппаратах, отсек становился механической мастерской. Койки убирались вниз, а гамаки снимались.

Запасные торпеды для носовых аппаратов размещались под приподнятым деревянным настилом палубы. Стесненные условия сохранялись до тех пор, пока эти торпеды оставались здесь, так что каждая выпущенная торпеда означала больше жизненного пространства для команды в носовом отсеке. И кроме того, у них было еще одно неоспоримое преимущество перед остальными: через этот отсек не было транзитного движения людей.

В настоящий момент носовой отсек выглядел так, как будто он подвергся прямому попаданию. Кожанки, спасательные аппараты, свитеры, мешки с картошкой, чайные кружки, корзинки, веревки, булки хлеба… Было просто непостижимо, что все будет распихано по местам и появится место для двадцати одного члена команды и для старшего торпедиста, единственного старшины, который спал на своем рабочем месте, а не в кубрике старшин.

Я вошел как раз в тот момент, когда боцман изводил двоих матросов: «Живее, смотри сюда! Поставь этот ящик с салатом между труб. Салат… Можно подумать, что мы чертова лавка зеленщика!»

Он показал на переполненное помещение, как будто это было его особое достижение и предмет гордости, достойный внимания. «Весь вопрос в том, как ограбить Петера, чтобы заплатить Паулю[4], - объяснял он. «Возьмем, к примеру, гальюны: у нас их два, но один вынуждены использовать под кладовку. Это означает больше места для пищи и меньше места для дерьма. Противоречит одно другому».

Я и второй помощник съели наш обед на сложенных креслах в проходе кают-компании. Командир и Стармех сидели на кушетке, а второй механик и старший помощник сидели напротив друг друга на концах стола.

На Командире был одет бесформенный пуловер неопределенного оттенка. Свою защитно-серую рубашку он сменил на красное клетчатое чудовище, воротник которого выступал из разреза пуловера. Пока стюард сервировал стол, он откинулся в своем углу, сложив руки и мрачно изучал подволок, как будто бы его фанерная обшивка представляла некий странный интерес для него.

Второй механик, лейтенант, был новичком на борту и планировался на смену Стармеху после этого похода. Он был из Северной Германии, блондин, с широкими, весьма жестко очерченными чертами лица, хотя я мог видеть только его профиль во время еды. Он смотрел прямо перед собой и рот держал основательно закрытым.

Стармех сидел против меня, стройный и с худощавым лицом человек, выглядевший еще более худым по сравнению с Командиром. У него был орлиный нос, на котором явно выдавались кости, темные волосы были гладко зачесаны назад, высокий лоб подчеркивался высоко расположенной границей волос, очень темные глаза, выдававшиеся скулы и височные кости, полные изогнутые губы и твердо очерченная челюсть. Его называли Дон Антонио, потому что в каждом походе от отращивал и культивировал свою остроконечную черную бородку, прежде чем принять решение осквернить её бритвой.

Стармех был на подводной лодке U-A с самого начала. Он был второй по значению фигурой на борту и абсолютным авторитетом в технических вопросах. Его царство было совершенно отделено от вахтенных офицеров, а его место по боевому расписанию было в центральном посту.

«Ценный специалист, наш Стармех», — таков был вердикт Командира. «Поддерживает глубину с абсолютной точностью, когда требуется. Делает это инстинктивно. Новый человек никогда не превзойдет его — нет того чувства лодки. Знать свою профессию еще не все значит. Ты должен чувствовать лодку, ее реакции и сам реагировать прежде, чем что-то случится. Опыт плюс инстинкт. Либо он есть у тебя, либо его нет».

Наблюдая за ним, сидящим рядом с Командиром, с его тонкими подвижными руками, мечтательными глазами и мягкой шевелюрой длинных темных волос, я мог представить его кем угодно, только не тем, кем он был на самом деле: крупье или игроком, скрипачом или артистом-идолом эры немого кино. Судя по его телосложению, он даже мог бы быть танцором. Вместо морских ботинок он носил легкие парусиновые туфли и что-то вроде тренировочного костюма вместо предписанной правилами экипировки подводника. Он был чемпионом по преодолению люков в водонепроницаемых переборках. Я видел, как старшина из центрального поста глядел вслед нему этим утром, покачивая головой в восхищении: «Проскальзывает по лодке как чертов угорь…»

От Командира я знал, что несмотря на все его напряжение скаковой лошади, Стармех был невозмутимым человеком. Его редко видели в расположении флотилии во время подготовки к походу. Все свое время он проводил на борту и лично контролировал каждую деталь. «На этой лодке не сможешь лампочку вкрутить без того, чтобы Стармех не дышал тебе в затылок. Он скорее умрет, чем доверится рабочим с судоверфи».

Второй помощник был известен по прозвищу «Короткая задница» или «Личико Малютки» из-за своего малого роста и юного внешнего вида. Как и Командир и Стармех, он не был для меня незнакомцем.

Второй помощник был таким же добросовестным, как и Стармех. Его лицо, которое несло отпечаток настороженности и некоторой хитрецы, быстро украшалось ямочками на щеках, когда он улыбался.

Старший помощник в своем послужном списке имел только один боевой поход. Я редко видел его в кают-компании, пока наша лодка готовилась к походу. Отношение Командира к нему и ко второму механику было натянутым, переменным между сознательным отчуждением и преувеличенной вежливостью.

В противоположность второму помощнику, наш Номер Первый был бледным, долговязым, бесцветным молодым человеком с невозмутимым лицом овцы. Недостаток уверенности в себе он компенсировал тем, что действовал с избыточной скоростью и рвением. Я вскорости оценил его как человека, который, будучи лишен природного ума, выполнял свои обязанности по книге. Его уши, которые были странным образом недоразвиты, практически не имели мочек, а ноздри носа представляли из себя узкие щелки. В целом его лицо вызывало впечатление незаконченности. У него также была странная неприятная манера бросать быстрые взгляды по сторонам, не поворачивая головы. Когда Командир выдавал шутку, его обычной реакцией была ядовитая ухмылка.

«Должно быть, дела идут весьма плохо, если мы вынуждены выходить в море со школьниками и переростками из гитлерюгенда», — пробормотал Командир сам себе в баре «Ройяль». Я принял его ремарку на счет старшего помощника.

«Давайте свои кружки», — скомандовал Командир и налил всем чаю. На столе места не было, так что я вынужден был зажать кружку между бедер и есть свой обед над ней. Кружка была столь горячей, что выдержать было почти невозможно.

Командир пил свой чай с явным удовольствием. Он задвинулся в свой угол еще дальше и подтянул колени так, что смог упереть их в край стола. Затем он по очереди посмотрел на всех нас, мягко кивая головой, как отец семейства, довольный своими отпрысками.

Сердитое выражение промелькнуло в его глазах и рот растянулся, когда второй помощник вынужден был подняться со своего места в энный раз. Я, конечно же, последовал его примеру, вместе с чайной кружкой, потому что кок хотел пройти через кают-компанию в нос лодки.

Кок был крепким человеком маленького роста с шеей такой же ширины, как его голова. Он доверчиво ухмыльнулся мне, растянув рот до ушей. У меня было подозрение, что единственной причиной его появления именно в этот момент было желание получить одобрение за приготовленную еду в виде шлепков по спине.

«Напомни мне как-нибудь рассказать про него историю», — произнес Командир, жуя, когда кок удалился.

Громкоговоритель внутренней связи прохрипел: «Первая вахта, походное расписание».

Старший помощник встал и церемонно приготовил себя к мостику. Командир молча с интересом наблюдал за ним, глядя как тот натягивает на себя громоздкие морские ботинки на пробковой подошве, исключительно тщательно обматывает шарф вокруг шеи, и, наконец, закутывается в толстую кожаную куртку с подкладкой. Он отбыл на мостик с военной точностью.

Мичман, вахта которого кончилась, подошел с докладом минуту спустя. Его лицо покраснело от воды и ветра. «Ветер норд-вест, переменный. Видимость хорошая, барометр 1003».

Затем он снова вынудил нас встать, потому что хотел переодеться в кубрике мичманов.

Крихбаум также был на подлодке U-A с ее постройки. Он никогда не служил на надводных кораблях, только на различных подводных лодках, чей перечень начинался с маленьких субмарин с балластными танками внутри корпуса. Это было много лет назад.

Наш мичман никогда не смог бы быть актером. Его лицевые мускулы были существенно лишены эластичности, что приводило к тому, что он производил впечатление суровости, лицо его напоминало маску. Однако его темные глубоко посаженные глаза, прикрытые густыми бровями, были переполнены живостью. Ничто не ускользало от него. «Да у него глаза на затылке», — с восхищением заметил молодой матрос.

Командир повернулся ко мне и понизил свой голос так, чтобы его не было слышно за соседней дверью. «Знаток своего дела в определении места, этот Крихбаум. Были случаи, когда мы не видели солнца или звезд по несколько дней — даже недель — но он всегда вычислял нашу позицию с точностью до волоска. Я порой поражаюсь, как ему это удается. У него много обязанностей на борту. Он отвечает за третью вахту, кроме всех этих обязанностей по навигации».

По пятам за мичманом прошел боцман Берманн, плотно сложенный и пышущий здоровьем. За ним следовал, как бы для демонстрации контраста между матросами и персоналом машинного отделения, Йоханн, бледный старшина из машины. «Распятый Христос», — сказал мне Старик краешком рта. «Настоящий эксперт — привязан к своим машинам и вряд ли когда видит дневной свет. Типичный обитатель глубин».

Через пять минут трое членов новой вахты протиснулись через кают-компанию. В этот раз меня это не затронуло, поскольку после ухода старшего помощника я быстренько проскользнул на его место.

«Это был Арио», — произнес Стармех. «А последний — не могу вспомнить его имени — да все равно, он пришел вместо Бэкера. Его уже успели прозвать Викарием — у него религиозная мания».

Через короткое время сменившиеся с вахты из центрального поста просочились вперед. Стармех уселся назад и по ходу дела комментировал. «Это был котельный машинист Бахманн, иначе известный в качестве Жиголо. Котельный машинист… Я все еще смеюсь над этим названием должности. Давно уже нечего шуровать в топке, но кому до этого есть дело? Он электрик. Следующий — Турбо, еще один из центрального поста. Славный парень».

Высокий белокурый человек протиснулся мимо в противоположном направлении. «Хакер, старший торпедист. Старшина из носового отсека. Единственный старшина, который спит там».

«Специалист на вес золота», — произнес Командир. «Однажды он разобрал неисправную торпеду из запаса и отремонтировал её — и это при штормовом море, конечно, мы были при этом на глубине. Это была наша последняя рыбка и мы использовали её, чтобы потопить десятитысячник. Строго говоря, это судно — полностью заслуга Хакера. Немного еще времени, и он получит свой Железный Крест — он его заслужил».

Следующим проследовал через кают-компанию короткий человек с очень черными волосами, аккуратно зачесанными назад. Он дружески ухмыльнулся Стармеху, прищурив глаза. Его руки были в татуировках. Мельком я заметил изображение моряка, обнимающего девицу на фоне кровавого заката.

«Это был Данлоп, торпедист. Он отвечает за развлечения на лодке. Граммофон в будке гидрофонов принадлежит ему».

Старшина машинного отделения Франц появился последним. Стармех мрачно уставился ему вослед. «Слишком легко ко всему относится. Йоханн — другой старшина — тот лучший из этих двоих».

***

Обед закончился. Я прошел в корму из кают-компании в кубрик старшин.

Наш боцман был настоящим мастером в укладке вещей. Он распределил наши запасы по лодке так равномерно и надежно, что её дифферент[5] не пострадал и — как он гордо заверил меня — первоочередные запасы будут под рукой, а долгосрочные спрятаны подальше. Никто, кроме Бермана, не знал, куда исчезли огромные количества провизии. В пределах видимости были лишь копченые сосиски, куски бекона и булки хлеба. Наши запасы сосисок свисали с подволока центрального поста, как будто в коптильне, а свежий хлеб занимал сетки рядом с будкой гидрофонов и радиорубкой. Всякий, кто проходил мимо радиорубки, вынужден был нагибаться под массой свисающих булок.

Я пробрался через кормовую переборку. Моя койка была теперь пустой, за исключением аккуратной кучки снаряжения на одеяле. Моя холщовая сумка с пожитками лежала в ногах. У меня была полная возможность задернуть зеленую занавеску и отключиться от окружающего мира. Деревянная обшивка с одной стороны, зеленая занавеска с другой, над головой белая краска. Активность на лодке снизилась до неясных отголосков разговоров и звуков.

***

В тот вечер я поднялся на мостик. Второй помощник как раз заступил на вахту. Море было темно-зеленым, а поблизости от лодки черным. Воздух был влажным и небо полностью затянуто облаками.

Я стоял рядом со вторым помощником некоторое время, прежде чем он обратился ко мне, не отрываясь от бинокля. «Как раз примерно здесь они произвели по нам четверной салют. Два похода назад. Мы видели, как одна рыбка прошла по носу, а вторая по корме. У меня все внутри перевернулось…»

Небольшие короткие волны плясали на низкой зыби. Хотя вода выглядела мирной, вражеский перископ мог показаться в тени любой из этих коротких волн.

«Здесь приходится держать глаза широко открытыми», — снова произнес второй помощник.

Из боевой рубки появился Командир. Он выругался на погоду. «Смотреть в оба, ради Бога! Это место мне никогда не нравилось».

Неожиданно он зарычал на правого наблюдающего в кормовом секторе, который был зеленым как горошек.

«Тебя нужно было развесить над сточной канавой! Держись как следует, разве не можешь? Терпи, тебе придется привыкнуть к качке в любом случае».

Он назначил погружение для дифферентовки на 16:00. После длительного переоснащения и ремонта лодку следовало погрузить и отдифферентовать так, чтобы в случае экстренной необходимости не потребовалось ни дополнительного продувания, ни дополнительного приема балласта. Также необходимо было проверить водонепроницаемость всех клапанов на корпусе и отверстий.

Учение было объявлено командой: «Очистить мостик!» Противовоздушное оружие исчезло вниз в боевой рубке. Мостик опустел, за исключением вахтенного офицера и троих впередсмотрящих.

Приказы, доклады, звонки громкого боя. Главные двигатели были остановлены и отключены от гребных валов, электродвигатели работали на полную мощность. Как только дизели были остановлены, большие забортные выхлопные и всасывающие клапаны были закрыты. Машинное отделение доложило в центральный пост, что они готовы к погружению. Кормовые отсеки также доложили о готовности. Впередсмотрящие уже спустились вниз. Глядя вверх боевой рубки, я видел вахтенного офицера, быстро вращавшего маховик, прижимавший верхний люк к его посадочному месту.

«Проверить главные клапаны вентиляции», — распорядился Стармех. Люди у рычагов управления клапанами вентиляции балластных танков докладывали в быстрой последовательности: «Пять! — Три левый и правый борт! — Один — Все главные клапаны вентиляции готовы!»

«Срочное погружение! Открыть все главные клапаны вентиляции!» — поступил приказ сверху. «Глубина погружения двадцать метров».

Матросы центрального поста открыли главные клапаны вентиляции. Воздух, который придавал лодке плавучесть, вышел из главных балластных танков с громовым ревом. Рулевые на горизонтальных рулях поставили носовые в положение срочного погружения, а кормовые на 10 градусов на погружение. Лодка заметно наклонилась носом, стрелка глубиномера медленно стронулась относительно цифр на шкале. Последняя волна ударила по боевой рубке и затем, совсем неожиданно, звуки моря утихли: подавляющая тишина — ни ударов волн, ни вибрации двигателей. Мостик погрузился под воду.