Помоги проекту - поделись книгой:
Труманн устало плюхнулся в свое кресло, обдав меня при этом коньячным перегаром. Его лицо казалось зеленым в приглушенном освещении.
Лаурел и Харди протиснули свои стулья в наш кружок и пытались снискать расположение Томсена, новоявленного кавалера Рыцарского Креста, в надежде выудить у него какие-либо красочные детали его последнего похода. Никто не понимал, зачем они вообще заботятся брать у кого бы то ни было интервью — их статьи были болотом патриотических клише, которые содержали мало реальных фактов. Кроме того, Томсен уже давно был накачан. Он лишь тупо смотрел на них и соглашался со всем, что они говорили. «Верно, так и есть. Пошел ко дну камнем. Попал в него как раз за мостиком. Лайнер компании «Голубая Труба». Нет, не «туба», а «труба»!
Кресс, который чувствовал, что Томсен ведет их в никуда, глотнул воздуха. Его адамово яблоко комично двигалось вверх и вниз. Командир наслаждался его затруднением и никак не помогал.
Способность Томсена понимать что-либо окончательно покинула его.
«К черту все это!» — проорал он. «Проклятая бесполезная рыба!»
Я знал, что он имел в виду. В последнюю неделю отказы торпед следовали один за другим — слишком много, чтобы это было случайностью. В изобилии ходили слухи о саботаже.
Неожиданно Томсен вскочил на ноги с ужасом во взгляде. Наши стаканы полетели на пол. За стойкой бара зазвонил телефон — должно быть, он принял его за сигнал тревоги.
Я вполуха слушал Меркеля, который из кресла за мной обращался к своей компании.
«Старшина в центральном посту управления был хорош — первоклассный парень. Вынужден был избавиться от старшины машинного отделения — бесполезен… Корвет был как раз над нами. Стармех не погрузил лодку достаточно быстро… Один из них плавал в море. Выглядел как тюлень. Мы подошли ближе, потому что хотели узнать имя судна. Человек был весь черный от нефти — вцепился в плот».
Меркель выпрямился, сунул руку в карман брюк и яростно почесал свою промежность. Появился его старший механик, которому все завидовали за его способность свистеть в два пальца. Стармех Меркеля мог произвести целый букет звуков — вой волка, свистки полицейских на облаве, пульсирующие мелодии.
«Больше не смешно!» — коротко взревел Кортманн в перерыве всеобщего бормотания. Крючконосый «Великий Вождь» Кортманн, попирающий приказы и спаситель немецких моряков, был в черном списке Командующего с тех пор, как в операции с танкером для линкора «Бисмарк» он переоценил боевую эффективность субмарины и провалил свою боевую задачу по причине сентиментальной эмоциональности. Кортманн, в конце концов, был капитаном старого образца, который подписался под старинным девизом: «Первый долг моряка — помогать тем, кто в опасности».
Неудача также конечно сыграла свою роль. В конце концов, почему британскому эсминцу надо было появится как раз в тот момент, когда Кортманн бункеровался с танкера? В действительности танкер предназначался для линкора «Бисмарк» — но тот уже пошел на дно с командой в 2500 человек на борту, так что медноголовые наверху решили, что пусть уж он вместо этого подпитает несколько подводных лодок. И как раз, когда Кортманн присосался к титьке, тут это и случилось: британцы потопили танкер как раз под его носом. Пятьдесят человек команды танкера в море, и Кортманн — слишком мягкосердечный, чтобы позволить оставить их плавать, как есть.
Он все еще гордился своим уловом: пятьдесят дополнительных тел в подлодке класса VII–C, которая едва ли могла вместить свою собственную команду. Куда он распихал их всех — было его секретом, но возможно он использовал технологию упаковки сардин в банки — голову к хвосту, а дышать по очереди.
Опьянение начало стирать границы между старыми морскими волками и младотурками. Все говорили одновременно. Я слышал, как Бёлер спорил: «Но мы получили абсолютно ясные инструкции, Отто — твердые приказы…»
«Ясные инструкции, твердые приказы», — передразнил Томсен злобно. «Не смешите меня. Они не смогли бы их сделать более запутанными, даже если бы и попытались. Это все часть системы, оставлять все неясным».
Сэмиш просунул свою морковную голову в кружок. «Зачем мучить свои мозги?» — спросил он неверным голосом, «Нам не платят за то, чтобы мы думали».
Бёлер простодушно повернулся к нему. «Смотри, вот в чем дело. Ты не сможешь достигнуть полной оперативной эффективности в условиях тотальной войны, если не…»
«Боже!» — воскликнул Томсен. «Да ты не ту работу выбрал — тебе бы работать на Геббельса».
«Нет, дай мне привести пример. Одно из наших вспомогательных судов подобрало англичанина, который тонул с судном три раза. Ну, так что же мы делаем, как вы полагаете — ведем войну или уничтожаем имущество неприятеля? Какой смысл в потоплении торгового судна, когда их команды спасают и они идут со следующим конвоем? Они неплохо зарабатывают, клянусь!»
Это их задело. Бёлер подбросил жгучую, но запретную тему для разговоров: уничтожать ли также и самого противника или же только его суда, топить торговые суда или же и команды вместе с ними.
«Этот вопрос неоднозначен», — упорствовал Сэмиш, но Труманн разгорячено вмешался.
«Подумайте здраво», — приказал он. «Приказы Командующего таковы: искать и уничтожать врага всеми доступными методами — жестко, энергично, решительно, стиснув зубы, напрягши задницу и так далее в том же духе. Он ничего не говорил о расстреле из пулеметов людей в воде — или говорил?»
«Нет, конечно не говорил. Он просто отметил, что потери команд ударят британцев по больному месту».
Труманн саркастически посмотрел на говорящего: «Ну и?»
«Ну», — послушно продолжал Томсен протестующим коньячным голосом, «каждый может прочитать в этом то, что ему нравится. Умная идея, я бы сказал».
Труманн дошел до точки. «Я знаю кое-кого, кто решает эти проблемы по-своему и все еще кичится тем, что он ни разу не убил человека хладнокровно. Вместо этого он расстреливает спасательные шлюпки. Если погодные условия подходящие, то выжившие при атаке в любом случае не протянут долго. Конвенции соблюдаются, а Командующий может чувствовать, что его намек был правильно понят».
Все знали, кого он имеет в виду, но никто не посмотрел в направлении Флоссмана.
Мои мысли вернулись к вещам, которые я планировал взять с собой. Только чисто необходимое. Мой новый свитер надо взять, также какой-нибудь одеколон. Без бритвенных лезвий я смогу обойтись…
«Это нелогично, все это дело», — говорил Томсен. «Пока у кого-нибудь под ногами пара досок, отделяющих его от воды, вы можете его скосить. Как только он попадает в воду, ваше сердце кровью обливается при мысли о бедняге. Дико все это, не так ли?»
Труманн снова вступил в разговор. «Если вы хотите знать настоящую правду об этом деле…»
«Ну?»
«Когда увидите кого-нибудь барахтающимся в воде, представьте себе, что это вы, вот что это значит. Вы не можете ассоциировать себя со всем судном, но с конкретным индивидуумом — запросто. Картинка враз переменится».
Новый свитер с высоким горлом, который Симона связала для меня, был великолепен. Воротник до ушей, канатный узор, красивый и длинный — не для красоты, а для тепла. Мы можем пойти на север. Датские проливы или вверх на север: к Мурманску. Не знать, куда мы пойдем — это было ужасно.
«Но как потерпевшие бедствие они беззащитны», говорил Сэмиш благочестиво негодующим голосом.
«Поставь другую пластинку! Тот же старый довод, что и раньше».
Они вернулись в споре к начальной точке. Томсен начал путаться все больше и больше.
«О, черт!» — воскликнул он, смирившись, и плюхнулся обратно в кресло.
Мне хотелось встать и уйти пораньше, чтобы как следует упаковать свои вещи. Все что угодно — все лучше, чем вдыхать алкогольные пары. Лучше сохранить остаток ясности в голове. Последняя ночь на берегу. Одна или две книги, запасная фотопленка, широкоугольный объектив, шапочку с помпоном. Черная шапочка с помпоном и белый свитер. Должно выглядеть весьма забавно.
«Это торжественное мочеиспускание или кардинальский конклав?» — Грязный Док проревел, заглушая музыку, которая начала снова играть. «Оставьте свои долбанные разговоры на эту тему!»
Как будто бы пианист и оркестр не создавали достаточно шума — кто-то включил радиолу и увеличил громкость до отказа. «Где нежный тигр, где нежный тигр?» — блеял голос сверхъестественной силы.
Долговязый белокурый лейтенант скинул свой мундир, взобрался на стол и стал изображать танец живота.
«Да тебе на сцене надо выступать!» — «Круто!» — «Держите меня, кто-нибудь, он мне начинает нравиться!»
Наш Стармех, который тихо медитировал за столиком, вдруг обезумел. Он взобрался на декоративную решетку над сценой и стал изображать шимпанзе, срывая искусственные виноградные листья в такт музыке. Решетка зашаталась, оторвалась от стены и в конце концов грохнулась на сцену со Стармехом на борту.
Пианист стал наяривать марш, вздергивая головой назад. Вокруг него образовалась группа.
«Вот это я слушать люблю», — проворчал Командир. «По земному, мужественно, по-тевтонски…»
Труманн уставился на свой стакан, затем вскочил на ноги и завопил «Салют!» Он влил содержимое стакана в рот с высоты по меньшей мере шесть дюймов, обильно полив пивом свою шинель.
«Черт побери!» пробормотал Труманн, увидев учиненный беспорядок. Клементина подскочила с тряпкой. Застежка на ее юбке лопнула по шву. Впадины на сгибах колен сырно-бело мерцали в контрасте с черным материалом юбки, когда она наклонилась над Труманном.
«
«Настоящая оргия!» — прокаркал Майниг, известный как единственный девственник флотилии.
«Все, что нам нужно сейчас — это несколько девчонок».
Старший и второй помощники Меркеля исчезли через распашные двери, как бы отреагировав на ключевое слово, обмениваясь при этом конспиративными подмигиваниями. Мне казалось, что они уже давно ушли.
«Нервы», — пробормотал Командир. «Им нужно это, как сухопутным войскам нужно пропустить стаканчик перед атакой».
Вполуха я слышал пение за соседним столиком:
Все та же старая история: рыцари Фюрера в сияющих доспехах, благородные хранители будущего нации… Несколько рюмок коньяка и их незапятнанный панцирь теряет своё сияние.
«Очень культурно,» — прокомментировал Командир, дотянувшись до своего стакана.
«Эти долбанные кресла — как сядешь в них, так уж и встать невозможно».
Лысый Келлер тупо тряс своей головой. «Вот что это такое, попомните мои слова. Я из этого не выберусь. В этот раз занавес уж точно опустится».
«Да конечно ты выкарабкаешься», — успокаивал его Труманн.
«Спорим на ящик коньяка, что я не вернусь?»
«А кому же мне надо будет ставить коньяк, если ты не вернешься?» — потребовал ответа Труманн. «Ангелу с долбаной арфой?»
Лысик мигал непонимающе, глядя на него.
«Смотри», — говорил Труманн, произнося слова медленно и отчетливо, «если ты вернешься, то ты проиграл — это достаточно просто, не так ли? Ну хорошо, в этом случае ты мне ставишь ящик коньяка. Если же ты не вернешься, тогда ты проиграл …»
«Верно».
«Тогда я ставлю коньяк».
«Снова верно».
«Вопрос в том — кому?»
«Как это кому? Мне, конечно!»
«Но ты же мертв».
«Мертв? С чего это ты вдруг решил?»
Столик представлял из себя мешанину обезглавленных бутылок из-под шампанского, пепельниц, наполненных пивом и окурками, жестянок от маринованной селедки и разбитых стаканов. Труманн с удовольствием созерцал эту картину во время своей беседы с Келлером. Пользуясь перерывом в музыке, он поднял свою правую руку и прокричал: «Приготовиться!»
«Фокус со скатертью!» — произнес наш Стармех.
Медленно, не торопясь, Труманн начал сматывать край скатерти в рулон — для этого ему потребовалось целая минута, потому что материал укользал от его непослушных пальцев. Затем свободной рукой он подал сигнал пианисту, который тотчас же — как будто бы действо было отрепетировано — выдал очередь громовых раскатов на басовых клавишах. С сосредоточенностью штангиста Труманн занял устойчивую позицию и уцепился обоими руками за скатанную скатерть. Он уставился на свои вцепившиеся в скатерть кулаки примерно на тридцать секунд, издал неожиданный первобытный крик и мощным движением рук рванул скатерть со стола. Бутылки и тарелки посыпались на пол с мешаниной звуков, издаваемых разбивающимися, звенящими и падающими предметами.
«Дерьмо и посмешище!» — выругался Труманн, и плюхнулся в кресло, где Грязный Док вынул из его руки три или четыре осколка. Кровь испачкала стол, когда он поднял руку и устало вытер лицо.
Командир издал недовольное ворчание.
«Не нравится?» — проорал Труманн. Он не был в кресле более пяти минут, как снова поднялся на ноги и вытащил из кармана измятую газету.
«Если у вас нет лучшей идеи, господа, позвольте мне зачитать вам некоторые золотые слова…»
Я узнал вырезку в его руке. Это были последняя воля и завещание капитан-лейтенанта Мёнкеберга, официально убитого в битве, но в действительности жертвы комичного инцидента. Он сломал шею в тихом месте в Атлантике, поскольку прекрасная погода соблазнила его быстренько выкупаться. Как раз в момент, когда он нырял с мостика, подлодку неожиданно качнуло и он ударился головой о балластный танк. Каждая немецкая газета донесла его звенящее послание к потомкам.
Труманн держал вырезку на вытянутой руке. «… каждый за других и все за Германию… и поэтому я призываю вас, товарищи… непоколебимая лояльность и абсолютная приверженность… драматическая борьба исторического значения … безымянные герои … уникальное величие… быть в одиночестве и бесстрашно … время испытаний и самопожертвования … верховный порядок … грядущие поколения … достойно нашего бессмертного наследия …»
«Его теперь не остановишь», — произнес Командир. «Я знаю его, когда на него такое находит».
Кто-то еще уселся за пианино и стал играть джаз, но Труманну было все равно. Его голос прерывался от эмоций. «Мы, братья по оружию… знаменосцы будущего … сияющий пример для тех, кто позади … смелость более сильная, чем сама судьба … хладнокровное принятие воли случая, бесконечная забота, любовь и лояльность столь же безбрежные как и моря, в которых мы ходим …» Он разразился ужасным приступом смеха. «И так он нашел свое последнее место успокоения в глубинах Атлантики… готовый и жаждущий сделать последнее самопожертвование для нашего любимого немецкого народа, нашего славного и богоданного Фюрера и Верховного Командующего — Хайль! Хайль! Хайль!»
Один или два гуляки присоединились к нему. Бёлер смерил Труманна взглядом гувернантки, поднялся во весь рост и величественно вышел.
Труманн разразился смехом. Опустив голову (при этом с его нижней губы свисала слюна), он оглядел зал.
«Все породистые свалили отсюда — все сливки общества. Остались одни пролетарские отбросы — отребье приватного флота Дёница, это мы! Любой, кто уйдет сейчас, будет застрелен!»
«Ты! Оставь мои титьки в покое!» — завопила Моника. Главный хирург флотилии явно перешел границы дозволенного.
«Извини меня и подожди, пока моя штучка не вернется обратно в крайнюю плоть», — медленно выговорил Грязный Док, и вся его компания разразилась смехом.
Труманн упал обратно в кресло и закрыл глаза руками. Я подумал, что Командир не прав. Труманн явно терял сознание в нашем присутствии. Я ошибался. Минутой позже он подскочил, порылся в кармане мундира и выудил автоматический пистолет.
У лейтенанта рядом с ним оказалось достаточно здравомыслия, чтобы ударить его по руке вниз. Пуля впилась в паркет как раз перед правым башмаком Командира, но он лишь покачал головой. «Хоть что-то лучше этого шума от пианино».
Пистолет конфисковали, и Труманн снова сник с недовольной гримасой.
Моника, которая обратила внимание на выстрел с десятисекундной задержкой, появилась из-за бара и ловко запрыгнула на сцену, где начала стонать в микрофон.
Уголком глаза я увидел, что Труманн медленно поднимается и стоит с хитрой ухмылкой на лице. Затем, пока все хлопали, он нащупал дорогу между столиков и неожиданно вытащил из-за пояса второй пистолет.
«Смирно!» — выкрикнул он, при этом вены на его шее надулись от напряжения. «Всем лечь на палубу!»
В этот раз рядом с ним не было никого, кто мог бы отвести в сторону нацеленное оружие.
Командир вытянул ноги и соскользнул со своего кресла. Трое или четверо укрылись за пианино. Я опустился на пол в молитвенной позиции. Наступило полное безмолвие.
Выстрел разорвал воздух подобно удару хлыста, затем другой, и еще один. Командир вслух считал выстрелы. Моника, укрываясь под столом, аккомпанировала стрельбе душераздирающими криками.
«Вот и все!» — произнес Командир. Труманн опустошил магазин пистолета.
Поделиться книгой: