Подводная лодка (The Boat)

Двое других в белых фуражках были неразлучные Купш и Штакман, которые так и не уехали дальше Парижа во время своего последнего отпуска и с тех пор постоянно разражались анекдотами из публичного дома.

Командир поморщился.

«Еще час, и вся флотилия будет здесь. Я часто удивляюсь, почему британцы не устроят воздушный налет на это место — не говоря уж о дворце Командующего Флотилией в Керневеле. Не могу понять, почему они так и не попытались это сделать, когда море на расстоянии броска камнем отсюда и Порт-Луи как раз рядом. Они могли бы поймать нас, если бы этого хотели. Сегодня для этого было бы прекрасное время».

У Командира не было ни сухощавости картинного героя подводных лодок, ни жилистого телосложения. Он больше походил на широколицего шкипера с судна «Гамбург-Америка Лайн», и его движения были неуклюжи, тяжеловесны.

Его переносица сужалась, загибалась влево и расширялась снова. Светлые голубые глаза были наполовину скрыты под бровями, постоянно нахмуренными в сосредоточенности. Он обычно прищуривал свои глаза так, что в тени бровей можно было видеть только две узких щелки. Снаружи их веером собирались морщинки. Его нижняя губа была полной, выступающий подбородок покрывался рыжеватой щетиной уже после полудня. Сильные, грубо вырубленные черты его лица придавали ему определенную искренность. Любой, кто не знал его возраста, дал бы ему сорок лет. Он был на десять лет моложе, но тридцатилетний был старым в сравнении с большинством командиров подлодок.

Командир не был любителем длинных речей. Его донесения о боевых походах читались как описание какой-то детской игры. Трудно было вытянуть что-либо из него. Он тщательно избегал называть вещи своими именами. Легкая нотка иронии, изгиб губы, и я сразу же понимал, что Старик имел в виду. Если он говорил нечто одобрительное о подводных лодках командующего и смотрел при этом мимо меня, истинное значение его слов было на поверхности.

Наша последняя ночь на берегу. Вотканный как невидимая нить во все остроумные речи, во все шутки — ноющий страх: сочтены ли наши дни, или же нам повезет?

Чтобы успокоить свои нервы, я вел с собой внутренний монолог. Командир — один из лучших. Ничто никогда не поколебало его. Не надсмотрщик над рабами, не бредовый фанатик. Он даже ходил некогда под парусами. Кулаки, которые должно быть были созданы для усмирения вздымающейся парусины и чтобы орудовать тяжелыми снастями. Ему всегда удавалось выйти победителем, так почему же и не в этот раз? 200 000 тонн — целая гавань вражеских судов. Как бы ни силен был противник, он всегда ускользал от…

Мой новый свитер с высоким воротником будет кстати, если мы пойдем на север. Симона не должна приходить в гавань со мной — это только создаст проблемы. Эти гавнюки из Службы Безопасности так и вцеплялись в признаки дружеских отношений с французами — завистливые ублюдки. Они называли нас «личный флот Дёница», но они не могли нас и пальцем тронуть.

Никаких догадок о том, куда мы направляемся. Центральная Атлантика, вероятно. В походе немного лодок. Весьма скверный месяц из-за сильной защиты конвоев. Британцы получили достаточно уроков, чтобы повернуть ход событий в свою сторону. Приен, Шнепке, Кречмер — все погибли в атаках против конвоев, все утонули, кроме Кречмера. Со всеми ними это произошло почти в одно и то же время — февраль, март. Шнепке погиб наиболее ужасно, зажатый между стойкой перископа и обносом мостика, когда эсминец протаранил его израненную бомбами подлодку. Асы подводных лодок… Умирающая раса. Нервы Эндрасса были сломаны, но не нервы Командира. До сих пор хладнокровный, как огурец. Он не напивался до погружения в ступор. Сидя здесь, он выглядел искренне расслабленным.

Мне потребовалось отлить. В туалете я услышал двух лейтенантов, стоявших рядом со мной.

«… надо перепихнуться последний разок».

«Смотри, чтобы попасть в нужную дырку — ты пьян».

Первый из говоривших был уже на полпути к двери, когда второй заорал вслед ему: «И от меня трахни её, когда будешь заниматься этим!»

Офицеры с подлодки Меркеля. Пьяны, иначе они были бы не столь грубы.

Я вернулся ко своему столу. Стармех вытянул свою руку и подтащил к себе стакан. Возраст двадцать семь лет и правая рука Командира. Совсем непохож на него. Его темные глаза и острая черная бородка делали его похожим на испанца с картины Эль Греко. Скорее порывистый, чем нервозный, и он знал свою работу от и до. Эти двое ходили вместе с самого начала. Они общались, пользуясь минимумом слов.

«Где второй помощник?» — спросил Командир.

«На борту. Все еще его вахта. Может быть, он появится позже».

«А, ну ладно, кто-то же должен службу нести». — Командир пожал плечами. — «А как наш драгоценный Номер Первый?»

«Ползает по борделям».

«Он и в борделе? Не смеши меня».

«Возможно, он пишет свое завещание — ты же знаешь, насколько он аккуратен».

Командир даже не упомянул младшего офицера-механика, который шел с нами как уже назначенная замена Стармеху после этого похода. Это значило, что в кают-компании нас будет шесть офицеров — тесно сжатых вокруг миниатюрного стола.

«Куда пропал Томсен?» — спросил Стармех. — «Он ведь не обойдет нас, не так ли?»

Томсен, командир подводной лодки U-F и новоиспеченный кавалер Рыцарского Креста, лично дал нам описание своего последнего похода, сидя в глубине кожаного кресла в отеле «Мажестик». Он вспоминал, выставив локти и сложив руки как в молитве, уставившись в противоположную стену.

«…они громили нас примерно сорок пять минут. Немедленно после погружения на нас сбросили семь или восемь бомб, установленных на глубину около 60 метров, и они взорвались довольно близко от лодки. Одна из них взорвалась над нами, примерно на траверзе пушки и в 60–70 метрах слева по борту. Остальные были на расстоянии от 800 до 100 метров. Затем, около полуночи, они сбросили вторую серию глубинных бомб. Мы некоторое время постояли на глубине и затем отползли на самом малом ходу. В конце концов, мы всплыли и устремились за конвоем. На следующее утро эсминец сделал галс в нашем направлении. Море 3 балла, небольшой ветер, шквалы, частичная облачность — хорошие условия для атаки с перископной глубины. Мы погрузились и выпустили две торпеды — оба раза промазали. Затем атаковали с кормового аппарата. Это привело к успеху. Мы следовали за конвоем, пока нам не было приказано повернуть назад. Цетшке засек второй конвой. Мы настигли его как раз перед 18:00. Хорошая погода, море от 2 до 3 баллов, частичная облачность».

Томсен сделал паузу.

«Забавно то, что когда у нас бывает удачная атака, то это происходит в чей-либо день рождения. В первый раз это был котельный машинист, во второй раз — телеграфист. Одинокое судно было потоплено в день рождения кока, а эсминец в день рождения помощника торпедиста. Странно, не правда ли?»

Подлодка Томсена, когда она пришла на раннем утреннем приливе, несла на наполовину поднятом перископе четыре вымпела: три белых в знак потопления торговых судов и один красный, означавший потопленный эсминец.

Голос Томсена, хриплый, как лай собаки, донесся через маслянистую тошнотворную поверхность воды гавани: «Обе машины стоп!»

Подводная лодка имела достаточно инерции, чтобы беззвучно доскользить и встать рядом по борту. Появившись в видимости с носа, она вышла из вязкой тяжести воняющей гавани как переполненная ваза сухих цветов. Головки цветов были смутными цветными пятнами, поставленными в темный мох. Когда они приблизились, они превратились в бледные и изнуренные лица, обрамленные бородами. Глаза с черными кругами, глубоко погруженные в глазницы, некоторые из них лихорадочно блестевшие. Меловая кожа, просоленные кожанки, выбеленные до грязно-серого цвета, бескозырки, неустойчиво посаженные на густые лохмы волос. Томсен, с ввалившимися щеками и тощий как стручок, выглядел по-настоящему больным. В его дружелюбной улыбке было что-то от улыбки скелета.

«Имею честь доложить о возвращении из боевого похода подводной лодки U-F!»

Троекратное громкоголосое ура приветствовало его полушутливое заявление. Эхо резко отразилось от склада No.1, затем, более смазано, от судоверфи Пенхоэ.

***

Сегодня вечером Командир демонстрировал свое презрение к внешнему лоску тем, что надел свой самый старый мундир. Перед его мундира, который давно стал из голубого серым, был весь в пятнах и выцветшим. Некогда блестевшие золотом латунные пуговицы позеленели, а рубашка приобрела неопределенный голубовато-серый цвет, близкий к сиреневому. Красно-бело-черную ленту, на которой болтался Рыцарский Крест, можно было принять за перекрученный шнурок от ботинок.

«Времена изменились», — пожаловался он, критически обозревая группу юных вахтенных офицеров за центральным столом. — «Власть перешла к строевикам».

В то время клиенты бара «Ройяль» делились на две категории: «старые морские волки», как коллеги Командира сами себя называли, и «младотурки» или идеологически обработанные юноши с верой в Фюрера и орлиным взором, сфокусированным на конечной победе — скрежещущие зубами, как называл их Командир — которые отрабатывали воинственное выражение лица перед зеркалом и напрягали свои ягодичные мышцы по единственной причине — было модным культивировать пружинящую, напряженную походку, которая слегка бросала вес тела вперед на подушечки пальцев ног.

Я уставился на эту коллекцию многообещающих героев, как если бы видел их впервые. Рты как операционные шрамы, резкие голоса, лица, излучающие чувство элитарности, головы, наполненные фразами типа «Глаза Фюрера смотрят на тебя» и «Наш флаг означает больше чем смерть». Один из них застрелился в «Мажестике» две недели назад по причине подцепленного сифилиса. «Он пал за Фюрера и Отечество», так это преподнесли его невесте.

Кроме просоленных морских волков и младотурков, здесь присутствовал один примечательный аутсайдер в лице Кюглера, который разделял со своим старшим помощником маленький столик вблизи двери в туалет. Кюглер, Парсифаль глубин, яро верующий в уникальную судьбу Германии. Голубые глаза с оттенком стали, спина как шомпол, ни унции лишнего жира. Безупречный образчик расы господ, Кюглер имел обыкновение затыкать уши пальцами, когда слышал вульгарные рассказы или подрывные замечания от тех, чья вера в победу была менее безоговорочной, чем у него.

За столиком рядом с Кюглером располагался главный хирург флотилии, еще одно исключение из общего правила. У него была неиссякаемая способность помнить скабрезные анекдоты, почему его и прозвали Грязный Док. Грязный Док был уверен в том, что Тысячелетний Рейх Гитлера уже использовал большую часть отпущенного ему тысячелетия и он говорил об этом всегда, когда был пьян или считал это уместным.

Несмотря на это, в свои тридцать лет он пользовался всеобщим уважением. Во время третьего боевого похода он принял командование и привел корабль обратно в базу после того, как командир погиб при налете вражеского самолета, а два вахтенных офицера получили серьезные ранения, уложившие их в койки.

Теперь его голос возвышался над общим гулом разговоров. «Что за дела, кто-то помер?» — возопил он. — «Кто-нибудь подумает, что это поминки».

«Вполне достаточно шума как есть», — проворчал Командир, умеренно глотнув пива.

Кажется, Моника восприняла послание главного хирурга флотилии. Она притиснула микрофон как леденец к своему кричаще-красному рту, усиливая слова песни вращением тела, энергичной работой бедер и подрагиванием пышной бело-голубой груди. В руке у нее был пучок страусиных перьев, которым она ласкательно проводила меж своих ляжек. Затем она закатила глаза к небесам, нежно погладила перья, двинула тазом в их сторону, провела ими вверх по телу, дунула на плюмаж вытянутыми губами… Неожиданно поверх столов она глянула в сторону двери. Командир флотилии и его помощник как раз вошли. Моника лишь бросила мимолетный взгляд на его долговязую фигуру с несоразмерно маленькой головой.

«Посмотрите, кто к нам пришел сегодня вечером!» Хриплые рыдания Моники были перекрыты голосом Труманна, одним из наиболее упрямых членов старой гвардии. Он неуверенно поднялся со своего стула и нетвердой походкой подошел к командующему флотилией. «Привет, старый петух. Похоже ты тут развил активную деятельность? Вот что скажу, почему бы не поменяться местами со мной? Удобнейшее место для обзора, весь ландшафт как на ладони… Нет? Вполне честно, как хочешь, я всегда готов».

Труманн как всегда был под парами. Даже его Рыцарский Крест висел перевернутым наоборот.

Подлодка Труманна завоевала легендарную репутацию. Его преследовало фатальное невезение со своего третьего боевого похода, и он редко проводил в море больше недели. Ковыляние обратно в базу на побитой лодке стало обычным явлением. Его каждый раз подлавливали на пути в зону патрулирования и усыпали бомбами с самолетов или глубинными бомбами. Неисправное оборудование, прохудившиеся выхлопные трубы и разорвавшиеся компрессоры побеждали там, где не мог достать враг. Все во флотилии тайно поражались, как Труманн и его команда могут выносить такую непрерывную цепь катастроф.

Группа за соседним столиком начала распевать под управлением главного хирурга, который дирижировал их нестройным хором при помощи винной бутылки. Большой круглый стол рядом со сценой по молчаливому согласию был зарезервирован за старыми морскими волками. За ним, сидевшие или распластанные в зависимости от степени интоксикации, были «одноклассники» Командира: «сиамские близнецы» Купш и Штакман, «лысый» Келлер, а также «большой вождь» Кортманн, которого так называли за его грубую красную кожу и крючковатый нос. Все молодые люди, но старые по опыту, прирожденные морские гладиаторы, чьи холодные манеры противоречили их полному осознанию того, что все шансы против них. Они могли часами сидеть в кресле с бесстрастными лицами и почти неподвижно, и при этом были неспособны уверенно держать в руке стакан.

Каждый из них мог припомнить по крайней мере полдюжины суровых походов, крайнее напряжение нервов, эмоциональную пытку, безысходные ситуации, которые обращались в их пользу по простой прихоти судьбы. Каждый из них знал, что значит вернуться с искалеченной подводной лодкой, чей корпус разрушен бомбами или рубка протаранена, или носовой отсек выгорел, или прочный корпус деформирован в каждом соединении, но каждый раз они стояли на мостике вытянувшись и вели себя так, как будто все это было сплошной рутиной.

Это было частью кодекса поведения — казаться полностью невозмутимым. Кодекс запрещал рыдания и скрежетание зубов, и подводные лодки Командующего продолжали держать марку. Для Командующего подлодками любой, имевший голову и четыре конечности, был годен для службы. Для Командующего подводными лодками любой, у кого не шла пена из рта, считался психически здоровым. Он давно был вынужден делать бескровные замены командиров действующих подводных лодок. К несчастью, замены со здоровыми нервами были абсолютно некомпетентны по сравнению со старыми командирами, а старые командиры использовали любую хитрость, чтобы только не расставаться с опытными вахтенными офицерами, которым дали бы под командование свою подводную лодку.

Эндрассу ни за что не следовало бы разрешать ходить в море, во всяком случае, не в его состоянии. Его нервы были расшатаны, но так уж обстояло дело. Командующий подводными лодками не мог видеть, когда человек был кончен — или не хотел видеть. В конце концов, это были закаленные в битвах асы, которые собирали жатву его успехов и наполняли его папку с донесениями.

Оркестр удалился на перерыв. Я снова мог слышать обрывки разговоров.

«Где Кальманн?»

«Он не придет сегодня».

«Нельзя осуждать беднягу».

Кальманн вернулся сорок восемь часов назад с тремя победными белыми вымпелами на своем перископе. Последнее торговое судно он потопил огнем из орудия в мелких прибрежных водах. «Мы сделали в него более сотни выстрелов. Море штормило. Мы вынуждены были вести огонь, лежа в дрейфе. В сумерках, как раз перед 19:00 мы произвели торпедный выстрел из подводного положения. Две торпеды попали в 12 000-тонное судно, одна промазала. Затем они нас подловили. Восемь часов этого… Мне кажется, они остановились только когда у них не оставалось больше глубинных бомб».

Кальманн выглядел как распятый Христос с ввалившимися щеками и длинной бородкой. Он сжимал руки, как бы стараясь выдавить из себя слова.

Мы напряженно слушали, скрывая свое замешательство под нарочитой атмосферой интереса, желая знать, когда он подойдет к вопросу, который мучил нас.

Кальманн прекратил терзать свои руки и сидел без движения, опираясь локтями на ручки кресла, сжав ладони. Гляди мимо нас поверх кончиков пальцев, он спросил с напускным безразличием: «Есть какие-либо новости о Бартеле?»

Никто не ответил. Командир флотилии просто немного наклонил свою голову.

«Понятно. Я догадался, когда он прекратил радиопередачи».

Наступило минутное молчание. Затем он спросил с ноткой настойчивости: «Вообще никаких новостей?»

«Ни слова».

«Есть ли какая-нибудь надежда?»

«Нет».

Сигаретный дым неподвижно висел в воздухе.

«Мы провели большую часть нашего ремонта вместе — я даже выводил его в море», — сказал Кальманн как бы между прочим. Он выглядел беспомощным, подавленным. Мы все знали, насколько близки они были с Бартелем. Они всегда старались выйти в море вместе. Они атаковали одни и те же конвои. Я вспомнил, как Кальманн говорил не так давно: «Это дает опору тебе, знание того, что ты не сам по себе».

Бехтель вошел через распашные двери. Его белобрысые волосы, ресницы и брови создавали впечатление, что он был выбелен. Его веснушки ярко выделялись на его исключительно бледной коже.

Новоприбывшего громко приветствовали, и Бехтеля быстро окружила группа молодых офицеров. Бехтель только что прошел через событие, которое даже Командир назвал «нечто совершенно необычное». Всплыв в полумраке рассвета после жестокой контратаки, которая причинила множество повреждений его лодке, Бехтель обнаружил глубинную бомбу, лежавшую на его корпусе, как раз перед орудием. В пределах видимости британский корвет, а на палубе перед боевой рубкой весело шипящая глубинная бомба… Взрыватель бомбы был установлен на срабатывание на глубине большей той, на которой Бехтель подцепил её на свой корпус, так что время еще было.

Бехтель тотчас же дал полный ход вперед обеими машинами, а рулевой перекатил бомбу за борт, как бочку со смолой. «Она взорвалась через двадцать пять секунд». Затем их вынудили снова погрузиться и обработали еще примерно двадцатью глубинными бомбами.

«Почему же ты не прихватил её с собой как сувенир?» — промычал Меркель.

«Да я бы сделал это, только мы никак не могли остановить этот мерзкий звук. Нигде не могли найти кнопку. Смеетесь? Этот звук нас почти до печенок достал».

Бар «Ройяль» быстро наполнялся, но все еще не было видно Томсена.

«Куда он пропал, черт возьми?»

«Возможно, он сейчас славно трахается».

«В его состоянии? Сомневаюсь».

«Это должно быть совершенно новым ощущением для него, заниматься этим делом с Рыцарским Крестом на шее».

Сегодня днем Томсен стоял как каменная статуя, когда командующий флотилией награждал его, его мускулы при этом были столь напряжены, что лицо стало почти бескровным. Он не мог понять ни слова из энергичной речи командующего флотилией.

«Дерьмо набитое!» — прошипел Труманн, когда командующий флотилией убыл, крепко пожав руку и по-мужски обменявшись взглядами. Он махнул рукой в сторону посмертных фотографий, покрывавших три стены столовой в соседнем «Мажестике». «Возле двери есть место еще для нескольких».

Я мысленно почти уже видел следующее фото в узкой траурной кайме: Бекманн.

Бекманн должен был вернуться уже давно. Уже немного времени осталось до того, когда он будет официально объявлен пропавшим. Он был смертельно пьян, когда его сняли с парижского поезда. Чтобы его вытащить, потребовались усилия четверых, пока поезд стоял в ожидании. Натрахавшийся до одури, глаза как у альбиноса, а до выхода в море всего лишь двадцать четыре часа. Грязный Док должно быть сотворил медицинское чудо, чтобы поставить его обратно на ноги. Вероятно, потоплен вражеским самолетом — он не доложил о своем местонахождении вскоре после того, как вышел из базы. Британцы совсем обнаглели в последнее время. Нигде нельзя было больше чувствовать себя в безопасности, даже пройдя входные буи.

Флехсиг, неуклюжий, грузный, принадлежавший к той же когорте, что и Командир, плюхнулся в последнее свободное кресло за нашим столиком. Он произнес едва ли одно слово после того, как вернулся из Берлина на прошлой неделе, но сегодня он был красноречив.

«Подплывает он ко мне на улице, этот службист. «Капитан-лейтенант», — говорит он, — «в правилах ношения формы одежды ничего не сказано о разрешении носить командирам подводных лодок белые фуражки». «В таком случае», — говорю я, — «я почтительно полагаю, что вы издадите дополнение».

Флехсиг сделал несколько изрядных глотков мартеля и тщательно вытер оставшееся на его губах тыльной стороной кисти.

«Я спрашиваю вас, зачем вся эта суета вокруг белых фуражек!»

Распашные двери затрещали на своих петлях, впустив Эрлера, молодого лейтенанта, только что вернувшегося из своего первого похода в качестве командира. Розовые трусики выбивались из его нагрудного кармана. Вернувшись из отпуска этим утром, он провел вторую половину дня в «Мажестике», распространяясь о том, как его, героя, встречали дома. По его словам, это включало факельное шествие и подарок в виде половины свиньи от мэра. У него были газетные вырезки для доказательства этого. Вот он стоит на балконе муниципалитета, правая рука поднята в приветствии, как у Гитлера — немецкий морской герой, чествуемый гордыми обитателями его родного города.

«Дайте ему время», — пробормотал Командир. — «Он утихнет».

Свита Эрлера состояла из Ойгена Кресса, елейного радиокорреспондента, и Вилли Маркса, бывшего партийного деятеля, который писал теперь укрепляющие дух статьи для прессы. Они выглядели как Лаурель и Харди в морской форме, журналист тонкий и морщинистый, радиокорреспондент пухлый и маслянистый. Командир резко фыркнул, увидев их.

Любимое прилагательное Кресса было «бесподобный». «Причинены бесподобные потери», «бесподобная воля к победе», «бесподобное увеличение производства».

Эрлер встал перед Командиром и оживленно пригласил его выпить. Старик, распростертый в своем кресле, как любимый клиент парикмахера, какое-то время никак не реагировал. В конце концов он сказал: «Если ты платишь, почему бы и нет?»

Я знал, что предстоит. Эрлер обожал демонстрировать свой метод открывания бутылок с шампанским одним взмахом лезвия ножа по горлышку. Пробка отлетала полностью вместе со стеклянным концом. Никаких осколков, только гейзер шампанского, как струя из пенного огнетушителя. Я не мог удержаться от того, чтобы не припомнить шоу, устроенное дрезденскими пожарниками, которое я однажды видел. Они установили стальную мачту, на конце которой была установлена свастика, сделанная из труб. Стадо красных пожарных машин тесно стояло возле основания мачты, а вся огромная площадь была заполнена ожидавшими зрелища зеваками. Хриплая команда донеслась из громкоговорителей, и из четырех оконечностей свастики появилась пена. Эмблема начала вращаться, все быстрее и быстрее, пока она не превратилась в кипящее вращающееся колесо. У толпы вырвалось согласованное «А-а-ах!» пена постепенно превратилась в розовую, затем красную, затем фиолетовую, синюю, зеленую и наконец желтую. Зрители аплодировали, а окрашенное анилином озеро пены глубиной по колено растекалось по площади…

Распашные двери снова затрещали. Наконец появился Томсен. Наполовину его поддерживали, наполовину тащили его офицеры, а он ковылял неверной походкой с остекленевшим взором. Я быстренько подтащил еще стульев, чтобы он и его компания могли бы присоединиться к нашему столику.

«Где командующий флотилией? — потребовал Старик.

Мы впервые заметили, что командующий флотилией исчез — до того, как веселье будет в полном разгаре, так сказать. Кюглер тоже ушел.

«Никакой выдержки», — усмехнулся Труманн. Он с усилием поднялся и неверной походкой прошагал между столиков. Минутой позже он появился с туалетным ершом в руке.

«Фу!» — вырвалось у Командира, но Труманн неверной походкой подошел ближе. Вцепившись одной рукой за край нашего стола, чтобы удержаться, он сделал пару глубоких вдохов и изо всех сил выкрикнул: «Тихо!»

Тотчас же музыка утихла. Капающий унитазный ерш в руке Труманна развевалась лишь в нескольких дюймах от лица Томсена.

«Наш досточтимый и прославленный, скромный Фюрер,» — декламировал он голосом, полным фальшивых эмоций, «подручный маляра, который так величественно поднялся до высот величайшего военного командующего всех времен…»

Он пьяно посмаковал свое собственное красноречие несколько мгновений, прежде чем продолжить: «Верховный военно-морской эксперт и непревзойденный военно-морской стратег, которого это так удовольствовало в его бесконечной мудрости… Как там дальше?»

Он вопросительно осмотрел помещение и громко рыгнул, прежде чем продолжить: «Как бы там ни было, великий Германский Повелитель Морей наконец показал, что британский писун и попыхивающий сигарой сифилитик, цитируя его собственное бессмертное определение этой ослиной задницы Уинстона Черчилля, что это такое — вступить в борьбу с Германским военно-морским флотом».