Помоги проекту - поделись книгой:
Старшина был вне себя от злости. Он не сказал ни слова, но его глаза метали молнии. Счастье для рулевого, что он был вне досягаемости в боевой рубке. Даже Стармех выглядел так, будто хотел содрать шкуру с матроса заживо.
Старшины все еще давали выход своему негодованию, когда я взобрался обратно на свою койку.
«Легкомысленный сукин сын. Подождите, уж я до него доберусь!»
«Оставь немного для меня».
Раздалось громкое пуканье. Выглянув из-за занавески, я увидел Дориана, обмахивающего свои ягодицы. Он шуточно поклонился. «А теперь мой следующий номер…»
«Засунь себе туда носок! — запротестовал кто-то.
Реакция была неизбежной: «Как епископ сказал актрисе!»
Никто не говорил о политике в кают-компании, но даже в приватных разговорах Командир тотчас же реагировал на любую серьезную дискуссию сардоническим изгибом губ. Вопросы о целях и перспективах войны были абсолютным табу. Однако, я нисколько не сомневался, что эти вопросы — а не его личные проблемы — были тем, что завладевало Командиром во время его продолжительных молчаливых дневных размышлений.
Он как бы надевал на себя защитный камуфляж. Только иногда он снимал свою маску и отваживался на двусмысленное замечание, которое мимолетно приоткрывало его настоящую позицию.
Его антипатия к нацистской пропаганде становилась особенно очевидной, когда он сердился — а радиопередачи новостей почти всегда приводили его в ярость. «Они называют это обескровить грузоперевозки врага — уничтожая тоннаж его грузового флота. Тоннаж! Они говорят о добротных, мореходных судах. Их непотребная пропаганда делает из нас палачей, погубителей, мясников…»
Он редко проявлял интерес к грузам, которые подчас явно были более ценными для врага, чем суда, которые их перевозили. Суда были любовью всей жизни Старика. Они были одушевленными существами, обладавшими размеренно бившимися механическими сердцами. То, что он был вынужден уничтожать их, вызывало у него чувство отвращения.
Я часто размышлял, как он справлялся с неизбежным раздвоением свое личности. Казалось, что он свел все свои проблемы до общего знаменателя: уничтожай, чтобы не уничтожили тебя, склонись перед неизбежным — но он не проявлял никакой склонности облекать свои сантименты в длинный фразы.
Иногда мне хотелось выманить его из его скорлупы, предполагая, что он просто обманывает себя как все остальные — хотя и более утонченно, чем большинство — спросив, не большой ли это самообман — жить с верой, что все сомнения могут быть скрыты в концепции долга. Хотя в этом не было никакого смысла. Старик искусно избегал меня каждый раз. Все, что я мог сделать — это лучше изучить его предметы отвращения и аллергии.
Старший помощник и второй механик были для него постоянными источниками раздражения. У него шерсть вставала дыбом от педантичного упорства, с которым старший помощник обращался с ножом и вилкой, будто с хирургическими инструментами. Каждая консервированная сардинка подвергалась тщательному вскрытию. Вырезав с чрезвычайной тщательностью хребет, он упорно продолжал удалять все кусочки кожи до последнего, пока Командир наблюдал за вскрытием трупа рыбешки, вытаращив глаза и поджав губы.
Вторым любимым предметом для анатомического вскрытия после сардинок была разновидность крестьянских сосисок с исключительно тонкой кожицей, которая никак не хотела отделяться от содержимого. Старшему помощнику удавалось отделять лишь мельчайшие фрагменты кожи, потому что их сухая и сморщенная фактура была наделена сильнейшей способностью к адгезии. Все остальные поглощали эти сосиски целиком с кожей. Но только не старший помощник. После тщетных попыток с помощью ножа и вилки, которые казалось длились вечность, он заканчивал тем, что отсекал от них так много, что практически ничего не оставалось. Командир больше не мог сдержаться.
«Жаль, что у нас нет на борту собаки».
Но даже это было чересчур тонким замечанием для старшего помощника. Он взглянул на Командира безо всякого выражения и упрямо продолжал отсекать куски от своей сосиски.
Второй механик был настолько же неприятен Командиру из-за своей вульгарной ухмылки и напыщенных манер.
«Как твой дублер, Стармех?» — услышал я его вопрос. «Неважно, а?» Стармех просто пожал плечами и покачал головой. Это был жест, заимствованный у самого Старика.
«Давай, Стармех, послушаем наихудшее».
«Трудно сказать», — уклончиво ответил Стармех. «Его можно назвать нордическим типом».
«Довольно туповатый нордический тип, я бы сказал». Командир ухмыльнулся. «Как раз тот человек, который заменит тебя — идеальный материал для старшего механика». Он некоторое время поразмышлял. «Все, что меня ставит в тупик — это как нам удастся избавиться от него».
В этот момент появился второй механик. Я внимательно рассмотрел его: квадратная голова, голубые глаза — идеальная модель для иллюстрированного учебного пособия. Его неуклюжесть была прямой противоположностью кошачьей проворности нашего Стармеха.
Поскольку второй механик не нашел взаимопонимания в кают-компании, он проводил свое время в основном с старшинами. Командиру не нравились такие нарушения субординации и он косо смотрел, как тот исчезает в старшинской. Будучи нечувствительным, второй механик не замечал этого и жизнерадостно присоединялся к столу старшин каждый раз, когда позволяло место. Так что неудивительно, что атмосфера в кают-компании редко была непринужденной, когда старший помощник и второй механик присутствовали.
Разговоры оставались строго отвлеченными, а опасные темы избегались, но временами самоконтроль Командира давал осечку — как однажды за завтраком.
«Наши повелители и хозяева в Берлине кажется, заняты тем, какое бы еще новое прозвище выдумать для мистера Черчилля. Какой был его последний официальный титул, старого пирата? Ах да, припоминаю. Алкоголик, горький пьяница, паралитик… Должен сказать, что для пьяного в стельку паралитика он причиняет нам довольно много хлопот».
Старший помощник сидел на стуле, как шпагу проглотивши, с выражением упрямого непонимания на своем лице. Стармех принял свою обычную позу — обхватив обеими руками левое колено — и смотрел на точку между двух тарелок, как будто там могло в любой момент появиться откровение.
Наступило молчание, но Командир не мог остановиться.
«Черчилль пока еще не на коленях, и не скоро будет. Я не хотел бы думать о том, сколько его судов прорываются — прорываются как раз в этот момент, когда мы с вами сидим тут и бьем баклуши».
На него внезапно снизошло благодушие.
«Как насчет музыки? Быть может, наш бывший лидер гитлерюгенда будет так любезен и поставит пластинку?»
Хотя никто не посмотрел на старшего помощника, он покрылся румянцем и вскочил. Вслед ему Командир прокричал: «Давайте послушаем 'Типперери', если вы не возражаете».
Старший помощник вернулся, когда по лодке прозвучали вводные аккорды. Командир саркастически ухмыльнулся. «Я надеюсь, звукозапись не оскорбит вашей идеологической чувствительности, Номер Первый?» Он повернулся к нам остальным, высокопарно подняв палец. «Голос его хозяина — но не нашего!»[9]
Я сидел на палубе в носовом отсеке, подняв колени и прислонив голову к переборке. В носовом отсеке из-за запасных торпед попросту не было достаточно места, где можно было бы сидеть.
«Люди, борющиеся с жестокостью по отношению к животным, лучше бы нас посетили — тогда бы была потеха. Если бы кошкам или собакам пришлось бы укладываться спать здесь…»
«Они озабочены судьбой лошадей в шахтах. На нас всем наплевать».
Носовой отсек был форумом свободного красноречия. Здесь не было мучительного подавления эмоций того типа, какое царило в кают-компании. Главными ораторами всегда были одни и те же: Арио, Турбо, Данлоп и Манчжур. Их менее красноречивые собратья следили за их быстрой перепалкой. Оставив перепалку и хвастовство на долю других, они сидели в своих койках, как ночные животные.
«Однажды шлюха помочилась мне на спину», — донесся голос из одного из гамаков. «Это было нечто особенное, должен вам сказать».
«Бьюсь об заклад, ты с той поры не мылся…»
«Особенное ощущение?» — издевательски произнес Арио. «Это детский лепет. На моей последней лодке был тип, который рассказывал, что ничто не может превзойти ощущений от пробки с гвоздиком и скрипичной струны на конце. Все, что нужно сделать — это зажать пробку своей задницей, а на струне чтобы кто-нибудь наигрывал мелодию».
«Немного сложновато, не кажется?»
«Может быть», — настаивал Арио, «но это доведет тебя до такого состояния…»
Обрывки разговоров в отсеке долетали до моих ушей откуда-то еще. «Она все еще не знает, от кого забеременела».
«Почему же не знает?»
«Почему? Боже милостивый, как ты можешь быть таким тупым? Прижми свою задницу к циркулярной пиле и потом скажи нам, какой зубец резанул тебя первым!»
Неистовый хохот.
В первый раз я увидел на мостике старшину машинного отделения Йоханна. В дневном свете он выглядел вдвойне изможденным, чем при искусственном освещении в машинном отделении. Хотя он только что появился на палубе, он уже дрожал, как больной.
«Холодновато для тебя, Йоханн?» — спросил я. Вместо ответа он мрачно уставился поверх лееров мостика. Было ясно, что вид моря тревожит его. Я никогда раньше не видел его таким раздражительным. Когда его взгляд останавливался на трубах и манометрах, в его взгляде было тихое удовлетворение. Сияющие серебристые плиты настила в машинном отделении были истинной средой его обитания, аромат масла был бальзамом для его легких, но это — этот спектакль Природы в её первозданном виде — тьфу! Его чувство антипатии говорило о том, что хотя морские пейзажи и могут быть подходящими для примитивных форм жизни, таких как матросы, но они ничего не значили для специалистов, досконально знающих весьма сложную технику.
Изрядно раздраженный, он поежился от холода и неудовольствия и исчез внизу.
Второй помощник хихикнул. «Он пошел рассказывать своим машинам о буйном море. Пещерные люди весьма забавны. Они задыхаются от свежего воздуха, от дневного света у них краснеют глаза, а морская вода для них — это эквивалент соляной кислоты».
«Это не относится к Стармеху», — сказал я.
Второй помощник редко лез за словом в карман. «О, он — да он просто извращенец».
В моем репертуаре посещения мостика были чистым упоением. Полностью пользуясь преимуществами правила, разрешавшего присутствие на мостике двоих людей, не считая наблюдателей, я дышал свежим воздухом так часто, как мог. Чувство свободы находило на меня сразу, как только я высовывал голову из верхнего люка. Прощай, механический курятник с его стальными стенами, испарениями, вонью и влажностью, вверх, вверх — на свет и свежий воздух.
Сначала осмотреть небо — какие приметы погоды, затем быстро оглядеть горизонт. Глубоко дыша с откинутой головой, я мог смотреть глубоко в бесконечность через разрывы в облаках. Небо было безбрежным калейдоскопом, которое с каждым прошедшим часом вырисовывало новые образы.
Например, сейчас небо над головой было ярко-голубым. Каждый просвет в быстро перемещавшемся одеяле облаков был заполнен ультрамарином. Разрывы в облаках появлялись ближе к горизонту. Там синий цвет был более бледным, как будто бы цвет был разбавлен отбеливателем. Впереди нас небольшое пятно красного цвета все еще висело над горизонтом, в его центре плавало единственное фиолетовое облако.
Вскоре по корме произошло нечто удивительное. На полпути к зениту влажное и расширяющееся пятно стального цвета смешалось с потоком охры, которое поднималось из-за горизонта. Границы сначала приобрели грязный зеленоватый отсвет, но он был постепенно затоплен бледным светящимся веронским синим, в котором оставался лишь след зеленого цвета.
Точно в полдень небо было затоплено холодным серебристым серым цветом. Замки облаков исчезли. Только горстка шелковых перистых облаков осталась, покрывая завесой солнце и закручивая его свет в игристые пряди серебра. Мягкая пастораль приобрела очертания, составленная из бледных и нежных тонов, подобных тем, что можно видеть внутри раковины устрицы.
После полудня справа по борту произошла еще одна трансформация. За темно-синими облаками сияли желтые и оранжевые полосы. Их цвет был богатым и насыщенным, почти маслянистым. Сумеречные облака отходили от них, как столбы дыма при пожаре в кустарнике. Это было поистине африканское небо. Мой мысленный взор добавил горы с плоскими вершинами, деревья акаций, и антилоп гну.
Далеко по левому борту кроме гряды облаков, напоминавших немытую овечью шерсть, по небу раскинулась радуга. Вторая, более бледная, радуга изогнулась дугой над ней. В центре полукруга парил темный шар, напоминавший разрыв снаряда.
Позже к вечеру небесная сцена полностью изменилась. Метаморфоза не была достигнута простым опусканием занавеса и зажиганием отдельных огней. Вместо этого образовался грандиозный кортеж облаков, и он быстро заполонил все небо. Затем, как если бы совместная игра очертаний была недостаточно выразительной, солнце прорвалось через облака и преобразило их косыми копьями пламени.
Я вернулся на мостик после ужина. День утомленно растворялся, превращаясь в ночь. Единственным следом его света были случайные мазки малинового цвета на облаках, которые плавали в небе на западе как костяшки счетов. Вскоре только одно облачко все еще продолжало отражать умирающее сияние. Зарево заходящего солнца на некоторое время задержалось над горизонтом, затем побледнело и тоже исчезло. День кончился. Ночь уже охватила восточную часть неба, покрывая воду фиолетовыми тенями. Звуки моря стали громче. Волны шелестели у нашего корпуса, как вздохи спящего гиганта.
При смене вахт в машинном отделении в полночь я регулярно просыпался. Обе вахты, старая и новая, должны были пройти через старшинскую. На некоторое время обе двери в переборках оставались открытыми. Приглушенный ритмичный шум машин поднимался до рева, и моя прикроватная занавеска начинала хлопать, поскольку всасываемый дизелями воздух создавал сильную тягу. Член сменившейся вахты протискивался мимо стола, который не был сложен, и полностью сдвигал мою занавеску в сторону. Проходило довольно много времени, прежде чем снова воцарялось спокойствие.
Я цеплялся за сон, закрыв глаза и пытаясь игнорировать голоса вокруг меня. Потом кто-то зажег свет возле моей койки и я оставил всякие надежды. Сменившиеся с вахты старшины снимали свои замасленные куртки и штаны, делали несколько глотков из бутылок с яблочным соком и забирались в свои койки, переговариваясь приглушенными голосами.
Дверь переборки с лязгом отворилась. Это был Вихманн. Он захлопнул дверь и включил все светильники. Хотя я и знал по предыдущему опыту, что произойдет, извращенное любопытство принудило меня наблюдать все еще раз.
Вихманн расположился перед зеркалом на переборке и украдкой смотрел на свое отражение. Прежде чем зачесать волосы вперед на лицо, он несколько раз провел ногтем по зубьям расчески, три или четыре раза в каждом направлении. Для наведения пробора в волосах потребовалось несколько попыток. Когда он немного откинулся назад, я мог видеть, что его лицо светится чем-то вроде религиозного экстаза. Он изучил свое отражение, наклоняя голову и так, и сяк. Затем он подошел с своему рундуку и порылся в нем, вернувшись затем к зеркалу с банкой бриллиантина. Тщательно он намазал им зубья расчески и провел по волосам, снова и снова, пока он не достиг конечного лоска, достаточного для отражения каждой лампочки.
Удовлетворенный наконец, Вихманн убрал свои средства красоты, снял куртку, стянул ботинки, не развязывая шнурков и завалился в койку. Он оставил лампочки гореть. Через пять минут, когда я спустился к выключателю, глянув в его койку, я увидел, что метания и повороты во сне уже разрушили кратковременное великолепие его внешнего вида.
ПЯТНИЦА, 14-й ДЕНЬ В МОРЕ. Я встретил Командира в центральном посту. Похоже, он был склонен к разговорам. Я забросил удочку, спросив, почему так много людей поступают добровольцами на подводные лодки, несмотря на цифры потерь.
Обычная минута на размышление. Затем, с сомнением:
«Далеко не уйдешь, если просто затаскивать сюда парней. Конечно, служба на подводных лодках имеет определенную привлекательность. Лучшие из лучших, личный флот Дёница, и так далее. Пропаганда вносит свою лепту, естественно…»
Более длинная пауза. Командир тяжело уставился на плиты настила, прежде чем продолжить. «Может быть, они не могут представить, что их ожидает. Школа, Трудовая Армия, призыв, начальное обучение… Они никогда ничего не видели и нигде не были — у них нет никакого опыта. Нет воображения, у большинства из них».
Он полуобернулся ко мне с неясной ухмылкой. «Топать в сапогах — не очень-то веселое занятие. Правда, нам здесь лучше. Никаких утомительных маршей, натертых до мозолей ног. Регулярное питание, приличные койки, центральное отопление и много укрепляющего морского воздуха. Изящная форма и много красивых медалей с ленточками, чтобы было в чем выйти на берег… Нет, если вы спросите меня, то в любом случае подводная лодка лучше, чем штыковая атака или чтобы тебе оторвало голову в окопе. В конце концов, все относительно».
Циничная ухмылка Командира исчезла, когда он вернулся к началу своих размышлений.
«Быть может, только с молодежью и возможно это дело — потому что они все еще — ну, скажем так, недодержаны. Вы знаете, в критической ситуации почти всегда выживают старшие по званию — те, у кого дома жены и дети. Мы однажды подобрали несколько спасшихся с эсминца — с одного из наших. После затопления корабля прошло только около двух часов. И это было лето, так что вода не была настолько уж холодной, но большинство молодых моряков уже умерло в своих спасательных жилетах. Они просто сдались, опустили головы и захлебнулись, хотя и волнение было всего лишь умеренным. А старые моряки продолжали бороться. Одному из серьезно раненых было сорок с хвостиком. Он выкарабкался, хотя и потерял ведро крови, а вот восемнадцатилетние в отличной физической форме — они нет».
Подошел Стармех, приподнял бровь при звуках задумчивого голоса Командира и начал листать вахтенный журнал центрального поста.
«В действительности, нам следовало бы ходить на подлодках с гораздо меньшим количеством людей на борту. Я часто мечтаю о подлодке с командой в два или три человека. Недостаточное совершенство техники — вот действительная причина, почему нас должно быть так много. Большинство из них — это затычки. Они затыкают недоработки, которые конструкторы оставили в механизмах лодки. Люди, которые вращают маховики или щелкают переключателями — это не моряки в истинном смысле этого слова. Вы помните призывной плакат Командующего ВМФ — 'Обнаружить, атаковать, уничтожить!' Это меня просто злит. Кто на подводной лодке атакует? Только командир. Никто другой и не видит врага».
Он сделал паузу, но подталкивать дальше его не было необходимости. Командир сегодня разошелся сам по себе.
«Чертовски стыдно, старина Дёниц — и пустозвон. Сначала мы просто проклинали его».
Я знал уже некоторое время, в чем была проблема. Восхищение Командира Командующим несколько поблекло после его последнего официального коммюнике.
«Мы раньше считали его чем-то вроде военно-морского Мольтке, но теперь это 'Каждый за товарища и все за Отечество', 'Глаза Фюрера смотрят на тебя' — Фюрер, Фюрер, Фюрер… этого достаточно, чтобы затошнило».
Горечь в его голосе была явной. Он попытался спрятать её за вздохом. «Да ладно, жизнь есть жизнь».
Стармех уставился прямо перед собой и изображал глухого.
«Почему так много добровольцев?» — произнес Командир, возвращаясь к началу нашего разговора. «Товарищество, родство душ, командный дух — это все обращение к эмоциям. И то же делает идея принадлежности к элите. Да вы только посмотрите на парней в увольнении, расхаживающих со своими боевыми значками подводников на форме первого срока. Похоже, что на дам это тоже производит впечатление…»
Прохрипела громкая связь. «Вторая вахта, расписание по-походному!» В этот раз призыв относился и ко мне. Я должен был стоять вахту в качестве машиниста.
Стармех дал мне ваты, чтобы затыкать уши. «Шесть часов в машинном отделении — это много, если ты к этому не привычный».
Всасываемый дизелями воздух так плотно присосал дверь в переборке к уплотнительной резине, что мне пришлось приложить все свои силы для её открытия. Сразу же шум дизелей как будто шлепнул меня по лицу. Торопливый цокот толкателей и коромысел клапанов обеспечивал аккомпанемент на ударных для постоянного потока шума от взрывообразно воспламеняющегося в цилиндрах топлива и глубокого басового рева, который, как я предполагал, исходит от воздушных нагнетателей.
Бывший на вахте Йоханн, старшина машинного отделения, не сразу заметил меня. Он пристально смотрел на тахометр. Его стрелка резко вибрировала. Иногда она прыгала на несколько делений и нервно дрожала, потому что наши винты работали в условиях переменного сопротивления бурного моря. Даже не глядя на тахометр, в корме было заметно гораздо лучше, чем в центральном посту, как волны сначала одерживали лодку, затем отпускали её и она бросалась вперед. Сначала винты вращались с трудом, но затем все быстрее, когда сопротивление уменьшалось.
Йоханн по очереди проверил давление масла и охлаждающей воды. Затем с отвлеченным взором диагностика он ощупал нагнетательную трубу масла, которая ответвлялась внизу под насосом принудительной смазки, чтобы определить её температуру. В завершение он взобрался на сверкающую ступеньку, которая проходила вдоль сбоку двигателя и ощупал пульсирующие коромысла, все это делая очень медленно, точными и выверенными движениями.
Йоханн сказал (точнее прокричал) мне, что я должен делать: проверять, чтобы ничего не перегревалось, ощупывать трубы охлаждающей воды, проверять коромысла, как это он только что сделал, и, когда он даст мне сигнал, приоткрыть выхлопные заслонки.
Он вернулся на пост управления и вытер свои руки пучком разноцветной хлопчатобумажной ветоши. Затем из ящика сбоку маленькой конторки он выудил бутылку с яблочным соком. Когда он энергично отхлебывал из бутылки, его адамово яблоко судорожно подергивалось.
С пульсирующих сочленений узлов дизелей капало масло. Я почувствовал рукой, как они подпрыгивают, трогая их один за другим. Каждый узел был равномерно теплым, а звуки работы в цилиндрах равномерно следовали один за другим.
Через пятнадцать минут Йоханн открыл дверь на камбуз и повернул маховик на подволоке. «Закрываю забортный всасывающий клапан», — прокричал он, объясняя мне свои действия. «Теперь двигатели будут всасывать воздух изнутри лодки. Прекрасный сквозняк!»
Прошел еще час. Йоханн покинул свое место у поста управления и пошел по проходу между двигателями. Двигаясь вдоль работавшего дизеля, он открывал один за другим индикаторные краны. Из каждого выбивалась струя пламени. Йоханн удовлетворенно кивал головой. Я не мог не думать о том, насколько нелогичен был запрет курения в отсеках лодки, когда разрешался такой фейерверк.
Балансируя, как канатоходец, Йоханн вернулся к своему посту управления. Проходя мимо, он вытер на полированной поверхности пару пятен масла и снова вытер руки пучком ветоши. Через некоторое время он приподнялся и отрегулировал поток топлива, открыв клапан вытесняющей воды. Затем он глянул на электрический дистанционный термометр, который показывал температуру каждого цилиндра и температуру выхлопного коллектора. При помощи огрызка карандаша настолько короткого, что он мог держать его лишь кончиками пальцев, он записал в машинный журнал различные данные: оценочный расход топлива, температуры, отклонения давлений.
Рулевой, только что сменившийся с вахты, проскочил через дверь переборки как пробка и протиснулся мимо меня с охапкой мокрой непромокаемой одежды. Держась за поручни вдоль дизелей, он проковылял дальше в корму, в моторное отделение, где раскинул мокрую одежду на дейдвудной трубе для просушки.
Поделиться книгой: