Подводная лодка (The Boat)

«Дело в том, что он ведет себя так, будто я помесь Бога и Адольфа Гитлера. «Лучше расскажи это Командиру», говорит он. «Лучше спросить об этом Командира». Поистине преданная душа, этот Каттер. Он что-то вроде верной собаки — погружает свои клыки в любого чужака, который подходит слишком близко».

Я вспомнил члена команды Кальманна, которому спасла жизнь его неспособность выполнять требования военного этикета. Его обвинили в нарушении субординации и заперли в карцере, когда его лодка вышла в поход. Она затонула через неделю.

«К несчастью», — продолжал Командир, «Каттер не слишком задумывается о рискованности открывать рот чересчур широко. Он нужен на лодке. Не так уж много коков его калибра в списках, особенно сейчас. И не много наберется с Железным Крестом Первой Степени, в любом случае».

Наступила моя очередь поддержать тему разговора. «Как ему удалось получить его?»

«От разрыва глубинной бомбы приоткрылся люк камбуза. Он среагировал как молния — убрал задрайку, которая мешала закрыть его, под потоками воды, которая низвергалась на него сверху. Если бы он не сделал это — если бы растерялся — то в лодку поступило бы слишком много воды, чтобы удерживать её. Водонепроницаемые двери не очень-то помогли бы. Если один отсек заполняется — ну, мне не нужно вам объяснять, что это значит…»

***

В носовом отсеке. Новый матрос осторожно осведомляется, что из себя представляет Командир. Кто-то снисходит до того, чтобы его просветить.

«Старик? Он забавный малый. Не могу понять почему, но он счастлив как собака с двумя хвостами каждый раз, когда мы выходим в море. Ей-ей, я всегда говорю себе — что-то здесь не так. Кажется, он помолвлен с одной из этих нацистских сучек. Никто не знает много про неё, кроме того, что она вдова летчика. Сначала ВВС, теперь ВМФ — быть может, она пробует их всех по размеру. Одно точно: она не очень-то хорошо удовлетворяет Старика. Высокомерная, должно быть — это видно по её фотографии. Большая длинная струя мочи, вот что она такое. Старик заслуживает чего-то лучшего».

В разговор вступил Швалле. «Говорят, что нацистские сучки неплохие».

«Как это?»

«Ну, они изучают все виды штучек в этих государственных школах брака. Например, они должны удерживать кусок мела своей задницей и писать на доске «Отто-Отто-Отто» — чтобы тренировать эластичность…»

***

Много раз в день, проходя мимо открытой двери радиорубки, я мельком видел Германна, старшину радиста, который сидел, согнувшись, подобно пауку посреди паутины, между крышек столиков, на которых были его радиопередатчики. Почти всегда он читал книгу. При этом его наушники были сдвинуты так, что только одно ухо было закрыто ими. Это позволяло ему одновременно уловить как сигналы морзянки, так и приказы изнутри лодки.

Как и мичман, Германн был на лодке U-A с самой постройки. Он спал напротив меня в старшинской. Его отец, как я узнал от Командира, был офицером на крейсере, который пошел ко дну со всей командой в 1917 году.

«У молодого человека было приличное образование, когда он поступил на службу. Начал в 1935 году радистом на крейсере «Кёльн», затем старшиной на торпедном катере, затем школа подводников. Он служил со мной во время норвежской кампании — заслужил свой Железный Крест Первого Класса и еще пару раз был его достоин. В следующий раз это будет Германский Золотой Крест».

Германн был тихим молодым человеком с лицом исключительной бледности. У него была такая же сноровка, как у Стармеха, ловко скользить по лодке, как будто ничего не могло затруднить его передвижение. У него была непрестанная напряженность, аура настороженности и тревоги, что напоминало мне зверя в клетке. Он был замкнут и не общался с другими старшинами. Он и гардемарин Ульманн предпочитали читать, а не играть в карты.

Наклонившись над плечом Германна, я мог слышать тонкое чириканье морзянки в его наушниках, как звуки, издаваемые насекомыми.

Неожиданно лицо Германна оживилось. Минутой позже он выпрямился и передал второму помощнику лист бумаги, исписанный бессмысленными последовательностями букв. Второй помощник взял сообщение и живо уселся декодировать его. Расшифровка заняла несколько минут.

«Командующему флотилией, подлодкам от U-W. 2 MVM — KAJB 2163 — потоплен — конвой 070 — 11 — контратакован 7 часов — сию преследую».

Типичное сообщение, содержащее в себе историю атаки, заключенную в военно-морскую скорлупу: два торговых судна среднего размера потоплены, лодка была семь часов под разрывами глубинных бомб, преследование возобновлено, несмотря на противодействие врага.

Второй помощник записал сообщение в радиожурнал и передал его Командиру для прочтения. Командир подписал сообщение и передал его обратно. Старший помощник также прочитал и подписал его. В заключение, второй помощник вернул его обратно Германну, рука которого протянулась из радиорубки, подобно щупальцу.

«Еще два MVM — неплохо», — сказал Командир. «U-W — это лодка Бишофа. Скоро ему пришпилят еще одну медаль».

Ни слова о семичасовой контратаке. Как будто бы в сообщении об этом ничего не было.

Только несколько минут спустя Германн снова передал радиожурнал из своего закутка. Ретрансляция сообщения от Командующего для подлодки далеко на севере. Ей предписано следовать полным ходом в новую зону патрулирования, явно на пути предполагаемого конвоя. Как марионетка на невидимых ниточках, подлодка передвигалась удаленными командами в другой район Атлантики, находясь в тысячах миль от главного штаба. Она продолжит преследование, не видя и не чуя врага. На больших настенных картах в оперативных помещениях Командующего кто-то передвинул один из маленьких красных флажков, которые отмечали позицию каждой германской подводной лодки.

***

Мы использовали преимущество нашего мирного подводного продвижения во время дневной дифферентовки для проверки торпед.

Носовой отсек превратился в мастерскую. Гамаки были убраны, койки сложены. Люди, снявшие свои рубашки, устанавливали блоки и оснастку на погрузочные рельсы. Задняя крышка первого торпедного аппарата была откинута и первая из рыбок, неясно блестя под толстым слоем смазки, была немного выдвинута горизонтальной талью. Для удержания её на весу использовались подъемные хомуты. По команде старшего торпедиста, все потянули как команда на соревнованиях по перетягиванию каната. Медленно торпеда выскользнула из трубы и повисла на рельсе, по которому её полторы тонны веса можно было легко передвигать в любом направлении.

У каждого была своя работа. Один проверял силовую установку, другой убеждался, что все подшипники и валы легко двигались. Были присоединены шланги с воздухом высокого давления и воздушные баллоны торпеды пополнили сжатым воздухом, были проверены приводы горизонтальных и вертикальных рулей и смазаны все точки смазки. В заключение торпеду задвинули обратно в трубу аппарата.

Вторая торпеда подверглась такому же обслуживанию. Казалось, что команда нашла свой ритм работы. Арио направлял их усилия потоком непристойных сравнений. «Вытаскивай скорее, за тобой еще целый хвост в очереди стоит! Вставляй, она этого страстно желает!»

Последняя кормовая крышка наконец была закрыта и задраена. Койки опустили вниз и отсек постепенно принял свой знакомый жилой вид.

Арио нахмурился. «Вовремя мы избавились от педерастов…»

В отличие от снарядов для 88-мм орудия, тонкие механизмы торпед требовали регулярного обслуживания. Они не были просто снарядами, а маленькими кораблями, наполненными механизмами высочайшей сложности. Кроме рулей направления, общих для всех кораблей, у них были и горизонтальные рули. Они были в результате подводными лодками весом в полторы тонны, созданными с применением точной механики. Все, что нам надо было сделать — это выстрелить их из торпедных аппаратов. После этого они двигались от своего собственного источника энергии — от электричества или от сжатого воздуха — и шли предварительно намеченным курсом.

Четыре из наших 14 торпед были в носовых трубах и одна в кормовой трубе. Две были снабжены контактными взрывателями и три дистанционными. Контактные взрыватели срабатывали при ударе, при этом торпеда проделывала отверстие в борту цели. Торпеды с более сложными и чувствительными магнитными дистанционными взрывателями срабатывали, когда они проходили под кораблем на подходящей глубине. Это означало, что взрывная волна воздействовала на корпус судна в его структурно наиболее слабом месте.

***

Дни проходили в постоянной смене вахт — обычный цикл для кораблей по всему миру. Машинисты и электрики стояли шестичасовые вахты, а матросы три вахты по четыре часа, после каждой из которых следовал восьмичасовой отдых.

Первой вахтой командовал старший помощник, второй вахтой — второй помощник, а третью возглавлял мичман.

Могу с уверенностью сказать, что Командира больше всего беспокоила первая вахта. На Старика не производила впечатление рьяная манера поведения своего заместителя и он подозревал, что в критической ситуации он сломается. Было большой удачей, что Цайтлер стоял вахту с ним. На мостике Цайтлер преображался. Бинокль был будто приклеен к его глазам, он полностью концентрировался на своем секторе наблюдения и, казалось, напрочь забывал свои сексуальные фантазии.

Меня проинструктировали для несения вахты вместо Йенса, члена второй вахты, который слег в койку с сильным жаром. Другими словами, я был приговорен к нахождению на мостике между 04:00 и 08:00 корабельного времени.

Когда я проснулся, было 03:00 — на полчаса раньше, чем мне нужно было вставать. В центральном посту была полутьма и в нем царила тишина.

Второй помощник мягко выругался, когда с трудом стал натягивать свои сырые морские ботинки. Он спросил у старшины в центральном посту, каковы погодные условия.

«Забрызгивает не слишком сильно», — услышал я ответ Айзенберга. «Однако, немного прохладно». Это означало, что надо надеть шерстяной шарф и толстый свитер, а возможно и вязаный шлем под зюйдвестку. Поскольку у меня еще было достаточно времени, я облокотился на столик для карт и изучил ситуацию.

Мои глаза привыкли к тусклому свету. Я осматривал по очереди оборудование в центральном посту, мысленно проговаривая про себя, как это все называется, как бы проводя инвентаризацию: сдвоенные индикаторы частоты вращения, регулируемая лампа над столиком для карт, хранилище для карт, этот огромный металлический сундук, емкость которого — добрых два кубометра — могла бы вместить в себя карты всех морей, куда мудрость Командующего могла бы нас послать; эхолокатор, до сих пор неиспользуемый, испаритель для приготовления питьевой воды, пульт управления центрального поста.

Среди множества маховиков и рычагов я разглядел выключатель, который отсоединял от приводов горизонтальные рули. На левом борту за углом была масса маховичков, установленных один над другим. Эта «рождественская ёлка», которая почти полностью заполняла тесное пространство между прочным корпусом и шахтой перископа, была станцией клапанов затопления и распределительных клапанов воздуха высокого давления.

Для каждого балластного танка и для каждой половины балластного танка здесь был свой клапан. Маховички клапанов над «рождественской ёлкой» принадлежали к системе продувания воздухом высокого давления дифферентовочных танков. Все трубопроводы для вытеснения воды из танков шли от баллонов с воздухом высокого давления.

Трубы с воздухом низкого давления ответвлялись от магистрали воздуха высокого давления через редукционные клапаны. Ниже меня был лабиринт труб со множеством выступающих маховичков клапанов: распределители затопления и откачки. Рядом с ними находились насос привода и заряженный воздухом аккумулятор для перископа. Приборы рядом с ними явно относились к компенсационным танкам.

Дальше в корму, установленные между труб на прочном корпусе и едва видимые в полутьме, были серые стальные ящики с отверстиями для множества приборов: система управления торпедной стрельбой; селекторные переключатели для боевого перископа и перископа наблюдения за воздухом; для кадого торпедного аппарата, для одиночной стрельбы и для залповой стрельбы, для кормовых у носовых аппаратов; компас и эхолот. На носовой переборке был расположен аварийный привод руля. Основной пост управления рулем был в рулевой рубке, но если его нельзя было использовать из-за повреждения или затопления боевой рубки, то рулем подлодки можно было управлять из центрального поста.

Моя мысленная инвентаризация была прервана появлением двоих товарищей по несчастью — Дориана и гардемарина.

«Наверху хорошо и холодно», — произнес старшина. «Вторая вахта — собачья вахта». Он повысил свой голос: «До смены вахт пять минут».

В этот момент через комингс носовой переборки переступил второй помощник, закутанный столь тщательно, что между воротником и зюйдвесткой были видны лишь его глаза, как прицел.

Он пару раз согнул колени и стал взбираться по трапу. Неписаным правилом было: сменяющуюся вахту отпустить на пять минут раньше срока.

Мне был назначен кормовой сектор наблюдения по правому борту. Вскоре мои глаза привыкли к темноте. Небо было немного светлее, чем чернильное море, так что горизонт виделся как неясная линия. Во влажном воздухе наши бинокли быстро запотели.

«Передайте наверх замшу», — распорядился второй помощник вниз, но очень скоро кожа насытилась влагой и стала только размазывать пятна по линзам. Скоро мои глаза стали болеть и я вынужден был закрывать их на несколько секунд. Никто не разговаривал. Вибрация двигателей, шипение и рокот волн быстро слились в мирную оболочку звуков, прерываемый только случайным гулким ударом, когда чье-либо колено задевало кожух мостика.

Наблюдающий за кормовым сектором по левому борту громко зевнул. Второй помощник резко обернулся. «Смотри в оба!» — произнес он укоризненно. «Держи глаза широко открытыми».

Моя шея начала чесаться, но я был спеленат как мумия и мне пришлось отказаться от привилегии, которую бы не задумываясь выполнил любой бабуин. В любом случае, второй помощник тут же заметил бы, если кто-нибудь позволил себе такую вольность, как расстегнуть пуговицу.

Все, что я знал о нашем Номере Втором, это то, что он пришел из предместий Гамбурга, что ему светила университетская карьера, но он отказался от неё в пользу банковского дела. Затем он поступил добровольцем в военно-морской флот. Осчастливленный жизнерадостным темпераментом, он снискал расположение всех — молодой человек, который исполнял свои обязанности от и до, при этом с легкомысленным апломбом и полным отсутствием суеты. Хотя его подход к делу радикально отличался от манеры старшего помощника, он был единственным человеком на борту, чьи отношения с ним были почти сердечными.

Наш кильватерный след светился фосфоресцирующим светом. Ночное небо было полотнищем черной материи, украшенной алмазами. Все звезды были отчетливо видны. Луна была полной, но тусклой. Её свет был бледным, выбеленным и отдавал зеленью. Видимость над поверхностью воды была очень скверной.

Несколько облаков проплыло через диск луны. Я едва мог отличить море от неба. Что это за тени были над горизонтом? Должен ли я доложить о них или же мне ждать и смотреть? Возможно, эти тени — обыкновенные облака? Казалось, что они появляются и исчезают. Я прищурил глаза и уставился на них, пока они не поблекли, пока я не убедился окончательно: ничего, вообще никаких теней.

Я сильно фыркнул, чтобы прочистить нос от влаги. Многие наблюдающие обнаруживали присутствие конвоя в темноте по запаху — уловили слабый запах дыма из трубы или топлива, вытекающего из поврежденного транспорта.

«Темно, как у негра подмышкой», — раздраженно произнес второй помощник. «На нас могли бы наскочить в такой темноте и мы бы ни за что не узнали, с кем мы столкнулись».

Высматривать огни было бессмысленно. Британцы были очень осторожны и тщательны в светомаскировке. Даже огонек сигареты мог означать их гибель.

Казалось, что цейссовский бинокль весит целую тонну. Мои руки постепенно ослабевали, а бицепсы начали болеть. Все та же процедура, повторяемая бесконечное число раз: на мгновение опустить бинокль на его ремешке, вытянуть свои руки, поболтать ими, как будто бы они были свободно прикреплены к твоему телу, затем снова поднять их вверх с тяжелым биноклем, прижимая брови к резиновым колпачкам вокруг окуляров, поддерживая инструмент кончиками пальцев, чтобы ослабить вибрацию корпуса. Прочесать небо и море, тщательно просмотреть горизонт миллиметр за миллиметром. Затем опустить бинокль и осмотреть весь сектор, включая небо. В заключение снова со скоростью улитки просмотреть горизонт слева направо.

Минуты медленно тянулись. Я все больше и больше чувствовал соблазн дать своим векам опуститься и поддаться движению лодки, насладиться её мягкими подъемами и падениями, позволить убаюкать себя.

Я подавил желание спросить второго помощника, сколько времени сейчас. На востоке появился след розоватого света. Черно-синие облака висели низко над горизонтом. Прошло некоторое время, прежде чем свет за ними пробрался выше и превратил их края в языки пламени. Передняя часть подлодки стала различима, как темная масса.

Прошло еще сколько-то времени. Небо посветлело достаточно, чтобы разглядеть отдельные планки на носовой палубе. Постепенно лица моих троих товарищей приобрели свои очертания. Они выглядели серыми от усталости.

Кто-то вышел на палубу облегчиться. Он повернулся к подветренной стороне и выдал струю через леера консерватории. Я услышал, как струя бьет о корпус, как фонтан и почувствовал запах мочи.

Снова голос снизу: «Прошу добро на мостик!» Очередь неясных фигур появилась одна за другой, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха и помочиться. Я чувствовал теперь сигаретный дым и слышал обрывки разговоров.

«О Боже, теперь легче. А еще пара минут, и мне пришлось бы завязать конец морским узлом».

Через некоторое время второй помощник сделал обычный доклад. На мостике появился Командир. Он материализовался очень тихо. Я мельком увидел его лицо в красном свете сигареты, затем призвал себя к порядку: никаких посторонних интересов, никакого отвлечения, не смотреть никуда, кроме как в назначенный мне сектор наблюдения. Моя единственная задача была: вглядываться и снова вглядываться.

«Торпедные аппараты с 1 по 4, открыть носовые крышки!»

Так что Старик собирался провести еще одну тренировку по торпедной стрельбе. Не поворачивая головы, я слышал, как старший помощник докладывал наши курсовые углы. Затем поступил доклад снизу: «Носовые крышки с 1 по 4 открыты». Старший помощник продолжал произносить свои монотонные заклинания. От Командира не было больше ни единого слова.

Горизонт становился все более различимым. Красный пожар сиял в разрыве между морем и багровым краем облака. Солнце поднялось выше. Огненные змеи света уже расползались по морю. Я только мельком взглянул на солнце и на цвет неба, потому что свет мог быть как будто специально создан для атаки неприятельского самолета. Он был уже достаточно ярким для них, чтобы они могли опознать подводную лодку по её пенному кильватерному следу, но недостаточно ярким для нас, чтобы разглядеть их быстро на фоне неба.

Печально известные морские чайки! Они действовали на нервы больше, чем что-либо еще. Одному Богу известно, сколько срочных погружений на их совести. Я был благодарен судьбе, что мне не достался сектор наблюдения навстречу восходящему солнцу.

Старший помощник продолжал выдавать приказы. «Торпедные аппараты с 1 по 4 готовы. Приготовиться к залпу аппаратам с 1 по 4, дистанция безопасности четыре-ноль-ноль, интервал восемь секунд. Курс?»

«Курс ноль-девять-ноль», — послышался голос снизу.

Море уже полностью проснулось. Короткие волны искрились в свете дня. Наш корпус блестел. Небо превратилось в оранжевое, затем в быстрой последовательности в желтое и бледно-зеленое. Синеватая дымка из наших выхлопных труб казалось сливается с розовыми тюлевыми облаками далеко по корме. Когда мой сосед повернулся ко мне, я увидел, что солнечный свет окрасил его щеки кармином.

Внезапно я увидел какие-то черные точки в волнах. Они появлялись и исчезали, появлялись и исчезали. Наблюдающий по корме с левого борта тоже увидел их.

«Дельфины!»

Они приблизились, как норовистые торпеды, по очереди взрезая водную поверхность. Один дельфин из стаи должно быть заметил нас, потому что они все направились на подлодку как по команде. Очень скоро по обоим бортам были целые дюжины дельфинов. Мелькание бледно-серого брюха, и затем перпендикулярные спинные плавники прорезывали воду, как нос судна. Без усилий они держали нашу скорость. Этим созданиям для плавания было достаточно нескольких изгибов грациозного тела. Чтобы оторваться от этого зрелища и сконцентрироваться на своем секторе, мне пришлось сделать сознательное усилие.

Короткие порывы ветра коснулись волн. Небо постепенно закрылось облаками, пока свет, казалось, не стал профильтровываться сквозь огромный лист молочного стекла. Наши лица скоро покрылись каплями брызг и движения подлодки стали более выраженными.

Дельфины неожиданно ушли в сторону.

***

Сменившись с вахты, я чувствовал, что мои глаза как будто выскользнули из глазниц и висели на стебельках. Двигать затекшими конечностями было настоящей мукой, когда я выбирался из моих мокрых одежд и устало шел спать.

Старшинская кают-компания была слишком теплой. Через несколько минут пот выступил у меня на лбу. Я сбросил одеяла. Свет упал на мое лицо через щель между занавеской и перегородкой. Тихая морось музыки доносилась из громкоговорителей, которые были приглушены. Из-за борта доносились беспрестанное шипение и гул моря, обтекавшего борта лодки. Иногда оно превращалось в скребущий звук, иногда в стоны, смешанные со шлепками и ударами. Корпус лодки иногда вел себя как легкая кожа барабана, иногда как пустая жестянка. Голоса в центральном посту казались бесконечно далекими.

***

Прошел еще час, прежде чем третья вахта спустилась вниз. В тысячный раз я уставился на шершавую поверхность фанерной панели возле моей койки.

Затем я резким движением поднялся, когда прозвучал сигнал тревоги.

Ошеломленный, я выскочил из койки еще прежде, чем мой мозг начал работать. На вахте был мичман — что могло случиться?

Я начал натягивать свои башмаки, все еще пошатываясь. Старшинская кают-компания наполнилась быстрыми движениями. Из голубой дымки, тянувшейся из камбуза, показалось лицо машиниста. С нарочитым равнодушием он спросил: «В чем дело?»

Никто не знал. Подлодка все еще была на ровном киле. Я раздумывал, что бы это могло означать. Наше горизонтальное положение казалось не сочетается с сигналом тревоги.

«Отставить тревогу, отставить тревогу!» — проквакала громкая связь. В конце концов из центрального поста пришла информация: это была ложная тревога.

«Что? Как это случилось?»

«Рулевой по ошибке нажал кнопку».

«Что за тупица это был?»

«Бенджамин».

Минута без слов, затем всеобщая ярость.

«Выбросить педика за борт».

«Ну, чтоб меня трахнули!»

«Как актриса сказала епископу».

«Кто просил тебя тыкать своим веслом?»

Всеобщий хор голосов: «Как актриса сказала епископу!»