Подводная лодка (The Boat)

Я выбрался из своей койки.

Мой язык прилип к нёбу, как полоска вяленого мяса, как я ни старался прочистить свое горло. Не имея воды под рукой, я вынужден был одеваться, хотя мой рот и нос все еще были заполнены клейкой массой. Слизь проскальзывала внутрь.

Дневальный доложил, что мой завтрак готов. Я сжал губы и кивнул. Затем нашел обрывок газеты и выплюнул слизь на него. Моя глотка была вся в напряжении от тошноты.

Наконец я смог направиться в центральный пост и спросил более-менее уверенным голосом: «Прошу добрó подняться на мостик!»

«Поднимайтесь», — отозвался второй помощник.

Я засунул газету в карман кожаных штанов и вскарабкался по трапу.

«Доброе утро, Номер Второй». Газету за борт, рот раскрыть пошире, чтобы уловить соленый ветер, и в консерваторию. Проверено направление ветра, ширинка расстегнута и — quelle joie![7] — мочевой пузырь опустошается с бесконечным облегчением.

Наконец я мог взглянуть на море и на небо.

Перегнувшись через перила, я полностью был поглощен зрелищем воды, ревущей и шипящей вдоль борта подо мной, кипящей пузырями и клочьями пены. По корме наш путь был отмечен длинным следом шириной в несколько метров. Волны были приглажены, как будто бы паровой каток придавил их хаотический танец.

«Скажите мне», — обратился я ко второму помощнику, «что означает вымпел Z?»

Ответ был дан мне с готовностью, как цитата из учебного руководства: «Вымпел Z есть сигнал для всеобщего преследования. Цвет: красный».

«Грязные подонки!» — вырвалось у меня.

Второй помощник уставился на меня с открытым ртом.

«Спасибо», — сказал я и исчез через верхний люк.

Внутри боевой рубки рулевому почти нечего было делать. На картушке компаса одна и та же цифра моталась туда-сюда под курсовой линией: 250 градусов. Мы шли постоянным курсом.

По расчетам мичмана, чтобы дойти до нашей зоны патрулирования экономичным ходом, нам потребуется еще десять дней. Мы могли бы дойти туда и быстрее, если бы шли полным ходом, но экономичная скорость была выбрана в интересах экономии топлива. Наше топливо следовало беречь для преследования противника.

Я уселся завтракать. Командира нигде не было видно.

Пронзительно зазвонил колокол громкого боя, заставив меня вскочить. Чертовы горизонтальные рули. Казалось, мы погружаемся каждые две минуты.

Затем я поймал взгляд Командира через дверь в переборке. Он стоял в центральном посту с секундомером в руке. Хвала господу, это учебная тревога. Старик проверяет время, которое потребуется для погружения.

Я отступил в сторону, чтобы избежать неожиданного массового перемещения людей. Подводная лодка уже наклонилась носом вниз. Я старался удержать тарелки на столе, но две или три соскользнули и разбились.

Я не мог не вспомнить все подводные камни, которые могли сопровождать учебную тревогу. На лодке Кершбаумера кто-то нечаянно не открыл краны глубиномера. Кершбаумер приказал погрузить лодку на 80 метров. Она погрузилась, как положено, но поскольку стрелка глубиномера оставалась на месте, Кершбаумер думал, что она все еще на поверхности и продолжал заполнение танков. К тому времени, когда ошибка стала очевидной, лодка была на глубине 200 метров — больше чем в два раза, чем допустимая глубина погружения.

Следующее упражнение произошло, когда мы собрались на обед. Стармех смел супницу со стола, прямо на колени второго помощника.

Казалось, Командир все еще не удовлетворен, даже после второго смотра. Ни слова похвалы не сошло с его губ.

Третья тревога прозвучала точно в 16:00. Стармех как раз только устроился почитать триллер.

В этот раз соскользнули со стола и разбились чайные чашки.

«Еще немного такого же, и мы будем есть из ведер для отходов», — пробормотал кто-то зло.

«Вот это то, что надо», — наконец произнес Командир.

Я прошел в центральный пост и возобновил свои попытки изучить лабиринты технологии подводного плавания. Перебранка между Френссеном и Вихманном — вечная вражда между палубой и машиной — была подавлена в зародыше появлением мичмана. Вихманн назвал дизели Френссена «пукалками», после чего Френссен стал размахивать под носом Вихманна своими промасленными кулаками.

Воцарился мир, и я смог еще раз сконцентрироваться на расположении наших танков. Главные балластные танки поддерживали подлодку на плаву, когда они были заполнены воздухом, всего три танка — два снаружи и один внутри прочного корпуса. Внутренний танк имел достаточную емкость, чтобы поддерживать лодку на плаву, если наружные танки будут повреждены. Заслонки затопления были расположены в нижней части главных балластных танков, а заслонки вентиляции сверху. И те и другие во время погружения должны быть открыты, при этом воздух выходил через заслонки вентиляции, а вода поступала через заслонки затопления. В дополнение к главным балластным танкам, на лодке были внутренние топливные танки, которые были заполнены топливом, когда она покидала базу, и которые могли обеспечить дополнительную плавучесть, когда топливо было израсходовано. В зависимости от того, были ли эти танки наполнены топливом или воздухом, говорилось, что лодка находится в состоянии дифферентовки A или B.

Дифферентовочные танки использовались для регулировки положения лодки в подводном положении. При наклоне носа вниз (дифферент на нос) или кормы вниз (дифферент на корму) её положение можно было вернуть в горизонтальное — говоря техническим языком, на дифферент равный нулю — путем перекачки воды из одного дифферентовочного танка в другой. Эти танки были жизненно важны для любой подводной лодки. С их помощью осуществлялась балансировка лодки, поскольку она имела под водой одинаковую склонность как к изменению дифферента, так и крена. В подводном положении она была исключительно чувствительна к перемещениям масс, и её было очень сложно удержать на ровном киле. Она легко могла нырнуть носом или наоборот, задрать его вверх на угол в 40 градусов. Дифферентовочные танки были расположены в самых оконечностях лодки. Если смотреть из центрального поста, то они образовывали длинный рычаг.

Погруженная лодка могла наклонить нос вниз, если 50 килограмм картошки перетаскивали из центрального поста в носовой отсек. Для достижения баланса нужно было перекачать в корму 25 литров воды — только половину веса мешка картошки, потому что вода бралась из дифферентовочного танка на другом конце лодки. Это одновременно облегчало носовой отсек на половину вышеуказанного веса.

Я вбил себе в память правило: компенсационные танки использовались для регулировки веса лодки, дифферентовочные танки — чтобы удерживать её в подводном положении горизонтально в продольном направлении.

Вскоре после ужина я забрался на свою койку, уставший как собака.

Старшин, с которыми я делил помещение, давно уже нисколько не сдерживало моё присутствие. Они жизнерадостно посвящали себя Теме No.1, независимо от того, был я в своей койке или же меня не было. Казалось, мне достаточно лишь задернуть свою занавеску, чтобы исчезнуть с лица земли. Я чувствовал себя как зоолог, изучающий животных, давно привыкших к тому, что за ними наблюдают.

День начинался с Пилгрима и Вихманна, Френссен и Цайтлер завершали его. Запасы их непристойных историй казались неиссякаемыми. Я жаждал узнать, основывались ли все они на личном опыте, действительно ли Френссен и Цайтлер были закаленными завсегдатаями борделей, какими они казались?

У старшины Цайтлера, родом из Северной Германии, было бледное мальчишеское лицо и редкая бородка, которая не сочеталась с его циничными рассказами и телосложением тяжелоатлета. О нем отзывались как о великолепном моряке. Он стоял первую вахту. Если я не ошибался, то Командир уважал его больше, чем старшего помощника.

Машинист старшина Френссен был коренастым молодым человеком, который всегда излучал уверенность в себе. Его манера поведения была скопирована с грубого, циничного головореза из третьеразрядного вестерна. Должно быть, он упражнялся перед зеркалом, чтобы производить впечатление отчаянного и опасного человека. Арио и Саблонски, машинисты с его вахты, вынуждены были остерегаться его, хотя ему было всего двадцать два года. Его койка была прямо под моей.

Голоса просачивались сквозь наполовину задернутую занавеску моей койки.

«Здесь воняет, как в сточной канаве».

«А ты ожидал, что будет пахнуть женскими прелестями?»

Хрюканье и зевота.

«Что же она из себя представляла?»

«Горячая штучка, поверь мне».

Последовало задумчивое молчание.

«В чем твоя проблема? Возбужден всего лишь потому, что твой палец смотрит вверх?»

«Чепуха! Я могу сделать большим пальцем ноги такое, что тебе никогда не сделать своим членом, в любой день».

«О, конечно, так они и делают в той местности, откуда ты — большим пальцем ноги».

Звуки дыхания, еще звучные зевки. Затем кто-то прочистил нос.

«Как бы там ни было, в сей момент никаких сношений. Они получают это теперь от кого-либо еще, все они — и включая ваших».

«Кто это говорит? Тебе следует перевестись в штаб, с такими мозгами. Им нужны такие умные парни, чтобы втыкать булавки в карты».

«А тебе надо было бы вставить пробку от бутылки в это место, чтобы не досталось противнику. Жаль, что больше не делают поясов верности».

Громыхание тарелок и скрип ботинок. Моя занавеска выпучилась внутрь, когда кто-то протиснулся между столом и койками правого борта. Затем я снова услышал голоса.

«Немного отдыха не повредит после такого отпуска. Один воздушный налет за другим. Я просто задыхался от всего этого. В сравнении с этим у нас сейчас просто санаторий».

«Не говори раньше времени, приятель».

«Не мог больше даже тихонько трахаться, даже в сарае. У её родителей был участок земли с деревянной лачугой посредине. Диван, ледник, все такое. И вот, как раз когда ты на полпути, взвывают эти чертовы сирены и у неё начинается нервная дрожь. Вот что я вам скажу, парни, все удовольствие от этого пропадает…»

***

ЧЕТВЕРГ, ШЕСТОЙ ДЕНЬ В МОРЕ. Я на мостике с Командиром, еще до завтрака.

Небо нависало облаками как батик бирюзового цвета, сшитое аккуратными маленькими стежками. Сквозь них проглядывало красноватое сияние, которое постепенно стало преодолевать бирюзу облаков, подниматься за ними, пока наконец не стало сиять сквозь каждый разрыв в череде облаков. Затем, медленно, сверкание и блеск ослабели, как если бы свет израсходовал всю свою энергию. Цвета в небе поблекли: солнце поднялось над облаками.

«Прекрасный день», — произнес Командир.

Вахты менялись. Мне показалось, что я увидел новые лица.

«Я не знаю вот этого».

Командир пожал плечами. «Ну, пятьдесят человек это много. Я даже иногда не узнаю своих собственных людей. Обратно в базе, когда они приходят на вахту чисто выбритыми, мне кажется, что я выхожу в море с детским садом. Благодарение Богу, кинооператоры из новостей концентрируют свое внимание на приходящих лодках с бородатыми командами — как если бы они хотели пощадить чувства врага».

Он помолчал мгновение, прежде чем продолжить: «Если бы британцы увидели, кто им задает жару, им стало бы стыдно — детишки из яслей, которыми командуют несколько выдающихся парней из гитлерюгенда. Это снова Крестовый Поход Детей — я чувствую себя, как Мафусаил среди них».

Я никогда прежде не видел Командира в таком настроении. Он обычно сохранял суровое молчание задумчивого и флегматичного интроверта. И все-таки вот он, оживленный, ведущий лодку, правда как обычно, без подобающего случаю цилиндра, но видящий все сразу.

***

Все на борту нашло свое постоянное место. Больше не было ящиков на пути, мешающих передвижению, и мы больше не ходили по лодке, согнувшись пополам. Жизнь на борту вошла в обычный ритм, блаженный после хаоса и смятения первых дней.

Я все же чувствовал себя как бы изолированным от реальности. Мне казалось, что я живу в состоянии, подобном трансу. Замешательство и оцепенение, поднявшиеся во мне от вида джунглей труб, приборов, приводов и клапанов, немного утихли. Маховики, рычаги, клапаны и провода стали узнаваемыми, и во мне развилось нечто вроде уважения к функциональному миру механизмов, окружавшему меня. И все же, было еще много вещей, которые я мог воспринять только как нечто удивительное, как верующий воспринимает чудеса.

Стармех отступил от своего обычного правила не говорить много, чтобы ослепить меня светом науки.

«Можно подвесить лодку на её перископе», — сказал он как бы между прочим, наблюдая за мной уголком глаза, чтобы увидеть, клюну ли я на наживку.

«Подвесить лодку на её перископе?» — я изобразил голосом изумление и подарил ему ожидающий любопытный взгляд.

«Именно так», — ответил он. «Если я остановлю под водой моторы, то лодка начнет всплывать или погружаться. Невозможно отдифферентовать лодку настолько точно, чтобы исключить все факторы, способствующие всплытию или погружению. Вот почему для поддержания постоянной глубины нужны винты и рули глубины».

Я кивнул, чтобы подчеркнуть убедительность его высказываний. Он поднял брови и посмотрел прямо на меня.

«Однако, если море достаточно спокойное и лодка хорошо отдифферентована, мы можем удерживать её на перископной глубине даже если наши моторы остановлены. Вот как это происходит: если лодка стремится погружаться, когда её перископ выдвинут, то при этом её подводный объем увеличивается, поскольку та часть перископа, которая была выдвинута над поверхностью воды, погружается. С другой стороны, если объем лодки увеличивается, то увеличивается и её плавучесть — логично, не так ли?»

Он извлек из меня еще один подтверждающий кивок, прежде чем продолжил свою лекцию.

«Увеличение плавучести устраняет предыдущую тенденцию лодки к погружению и приводит к тому, что она начинает всплывать. Это тоже логично. Итак, она всплывает, её перископ выдвигается из воды все больше, и её подводный объем уменьшается до тех пор, пока она не начинает стремиться погружаться. И так происходит все время — то вверх, то вниз, вверх и вниз, до тех пор, пока лодка постепенно не зависнет на своем перископе».

«Тонкое дело!»

Из поведения Стармеха было явно видно, что последует продолжение. Он дал мне краткую передышку. «Например, если погрузить модель подводной лодки в ведро с водой…» Я поднял руки в знак того, что сдаюсь, и он проявил ко мне милосердие. Вместо продолжения лекции, он сделал несколько щедрых глотков из моей бутылки с яблочным соком.

***

Второй механик все еще был для меня загадкой. Командиру нравилось дразнить его. Я не мог понять, почему он не отвечает на эти уколы — либо от упрямства, либо от тупости. Он оставался флегматично невозмутимым, даже когда Старик обращался с ним с общительной заботливостью. Я заключил, что у него полностью отсутствует воображение — типичный продукт системы воспитания офицеров, созданной для выращивания бездумных, щелкающих каблуками роботов с собачьей преданностью Фюреру.

Я знал лишь скупые детали его личной жизни — немного больше того, что есть в карточке личного дела со списком родственников, но и другие офицеры были почти как закрытая книга.

Стармех был единственным, кто добровольно рассказывал о своих личных делах. Его жена должна была вскоре родить. Его мать умерла, но во время последнего отпуска он навестил отца. «Не совсем удачно», — как он описывал происшедшее. «Я привез ему кучу консервов, но он не мог себе позволить коснуться его — отбирать у парней на фронте и весь этот вздор. Утром он стал ходить туда-сюда возле моей кровати. Ни слова не говоря, только безмолвные упреки. Комната, в которой мне пришлось спать, была настоящим кошмаром. Ангелы над кроватью и кусок бересты с приклеенными открытками. Жить вот так в одиночестве — поистине душераздирающее зрелище. Три раза в день суп и на ночь горячее питье. Он развешивает свою одежду по четырем стульям каждый вечер, а по утрам процедура идет в обратном порядке. Когда-то он сконструировал умывальник — это то, что поддерживает его в жизни, единственная созидательная гордость конструктора умывальника. Теперь он сгибает проволоку в сеточки для мойки салата и обменивает их на еду. Он сам делает себе из дрожжей замену масла. Ужасная вещь. «Очень аппетитно», как он называет это. «Надо передать рецепт моим подругам. Поделиться радостью, вот мой девиз». Это то, что он всегда говорит. Всегда пытается доказать, что он совсем не такой, каким выглядит. Он повсюду с собой таскает потертую фотографию в бумажнике. Он и какая-то птичка, занимаются этим делом на софе. «Спортивный сезон 1926» — вот что на ней написано. Люди забавны…»

***

Если говорить о девизах, то каждый листок календаря в кают-компании был украшен каким-либо перлом мудрости. Командир заставлял старшего помощника читать вслух блюдо дня.

«Любить или нет: на этом мы стоим или падаем. Милтон».

«Еще раз?» — спросил многозначительно Стармех, и Командир уселся резким движением.

Старший помощник моргнул, что он делал всегда, когда что-то ставило его в тупик. Я поперхнулся ложкой омлета и выплюнул его в проход. «Любить или нет», — торопливо пробормотал старший помощник, «на этом мы стоим или падаем».

«Давайте-ка посмотрим», — потребовал Командир, с изрядным скептицизмом в голосе.

«В столь ранний час?» — Стармех изобразил отвращение. «Я всегда говорил, что у англичан ограниченный ум».

Старший помощник залился краской.

Листок из календаря передавался из рук в руки.

Позже он достиг старшинской кают-компании. Я все еще размышлял о том, как он попал туда, когда Френссен начал предаваться воспоминаниям о наваждении в госпитале.

«Я просыпался, и каждое утро он у меня стоял как Эйфелева Башня. Ну, там была такая нянечка, которая разносила по утрам сосуды для лежачих больных. Мужики, как искусно она умела успокоить тебя! Какая у неё была нежная ручка…»

«Им надо было увеличить твою дозу соды», — сказал Дориан, ухмыляясь из-за своей занавески. Его взъерошенные рыжие волосы и веснушки вокруг ноздрей придавали ему вид нахального мальчишки.

Сода… Это слово заставило вспомнить меня службу в Трудовой Армии, где либидо молодых людей расценивалось как непродуктивное для тяжелой работы. Сначала мы думали, что они подмешивали травы в наш чай, но затем мы обнаружили, что это была сода. Мы называли эту добавку «порошок евнуха» или «опускатель».[8]

Когда мы снова сидели за завтраком, Командир кивнул на удаляющуюся фигуру, которая как раз только что прошла по пути из носового отсека.

«Это Бенджамин. Его называют Манчжур».

Целая минута прошла, прежде чем он снизошел до объяснения. «Никакой связи с Китаем. Это его борода и усы. Я однажды заметил кому-то, что они делают его похожим на Адольфа Менжу. Мое французское произношение не может быть слишком-то хорошим, потому что они расслышали это неверно. С тех пор его все называют Манчжур. Кошмар для этимолога, а?»

Каттер, кок, широко ухмыльнулся, наклоняясь и проходя через переборку. Маленькая черная пилотка на его голове выглядела так, будто её поместили туда шутки ради. Его шея была столь короткой и толстой, что она почти сливалась с черепом. Мускулы выпячивались на его голых руках.

«Нам трижды пришлось его вызволять из тюрьмы по телетайпу», — сказал Командир. «Теперь его отпуска отменены до конца войны. Мы не можем позволить ему пересекать границу Германии».

Это забавно, подумал я. Наш дружелюбный кок с постоянной улыбкой на лице! Вот что Командир рассказал мне…