Не подражай: своеобразен гений И собственным величием велик; Доратов ли, Шекспиров ли двойник, Досаден ты: не любят повторений. С Израилем певцу один закон: Да не творит себе кумира он! Когда тебя, Мицкевич вдохновенный1, Я застаю у Байроновых ног, Я думаю: поклонник униженный! Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог! Муза*
Не ослеплен я Музою моею: Красавицей ее не назовут И юноши, узрев ее, за нею Влюбленною толпой не побегут. Приманивать изысканным убором, Игрою глаз, блестящим разговором, Ни склонности у ней, ни дара нет; Но поражен бывает мельком свет Ее лица необщим выраженьем, Ее речей спокойной простотой; И он, скорей чем едким осужденьем, Ее почтит небрежной похвалой. «О мысль! тебе удел цветка…»*
О мысль! тебе удел цветка: Сегодня манит мотылька, Прельщает пчелку золотую, К нему с любовью мошка льнет, И стрекоза его поет; Утратил свежесть молодую И чередой своей поблек, – Где пчелка, мошка, мотылек? Забыт он роем их летучим, И никому в нем нужды нет; А тут зерном своим падучим Он зарождает новый цвет. Стансы («Судьбой наложенные цепи…»)*
Судьбой наложенные цепи Упали с рук моих и вновь Я вижу вас, родные степи1, Моя начальная любовь. Степного неба свод желанной, Степного воздуха струи, На вас я в неге бездыханной Остановил глаза мои. Но мне увидеть было слаще Лес на покате двух холмов И скромный дом в садовой чаще – Приют младенческих годов. Промчалось ты, златое время! С тех пор по свету я бродил И наблюдал людское племя И наблюдая восскорбил Ко благу пылкое стремленье2 От неба было мне дано; Но обрело ли разделенье, Но принесло ли плод оно?.. Я братьев знал; но сны младые Соединили нас на миг: Далече бедствуют иные, И в мире нет уже других. Я твой, родимая дуброва! Но от насильственных судьбин Молить хранительного крова К тебе пришел я не один. Привел под сень твою святую Я соучастницу в мольбах: Мою супругу молодую С младенцем тихим на руках. Пускай, пускай в глуши смиренной, С ней, милой, быт мой утая, Других урочищей вселенной Не буду помнить бытия. Пускай, о свете не тоскуя, Предав забвению людей, Кумиры сердца сберегу я Одни, одни в любви моей. Мадона*
В Италии где то, но в поле пустом (Не зрелось жилья на полмили кругом), Меж древних развалин стояла лачужка; С молоденькой дочкой жила в ней старушка. С рассвета до ночи за тяжким трудом, А все-таки голод им часто знаком. И дочка порою душой унывала; Терпеньем скудея, на бога роптала. «Не плачь, не кручинься ты, солнце мое! – Тогда утешала старушка ее; – Не плачь, переменится доля крутая: Придет к нам на помощь Мадона святая. Да лик ее веру в тебе укрепит: Смотри, как приветно с холста он глядит!» Старушка смиренная с речью такою, Бывало, крестилась дрожащей рукою, И с теплою верою в сердце простом, Она с умиленным и кротким лицом На живопись темную взор подымала, Что угол в лачужке без рам занимала Но больше и больше нужда их теснит; Дочь плачет и ропщет, старушка молчит. С утра по руинам бродил любопытный: Забылся, красе их дивясь, ненасытный. Кров нужен ему от полдневных лучей: Стучится к старушке и входит он к ней. На лавку садился пришелец утомленный, Но вспрянул, картиною вдруг пораженный. «Божественный образ! чья кисть это, чья? О, как не узнать мне! Корреджий, твоя! И в хижине этой творенье таится, Которым и царский дворец возгордится! Старушка, продай мне картину свою, Тебе за нее я сто пиастров даю». – Синьор, я бедна, но душой не торгую; Продать не могу я икону святую. – «Я двести даю, согласися продать». – Синьор, синьор! бедность грешно искушать. – Упрямства не мог победить он в старушке: Осталась картина в убогой лачужке. Но вскоре потом по Италии всей Летучая весть разнеслася о ней. К старушке моей гость за гостем стучится, И, дверь отворяя, старушка дивится. За вход она малую плату берет И с дочкой своею безбедно живет. Так, веру и гений в едино сливая, Равно оправдала их дева святая. «О, верь: ты нежная, дороже славы мне…»*
О, верь: ты, нежная, дороже славы мне. Скажу ль? мне иногда докучно вдохновенье: Мешает мне его волненье Дышать любовью в тишине! Я сердце предаю сердечному союзу: Приди, мечты мои рассей, Ласкай, ласкай меня, о друг души моей! И покори себе бунтующую музу. «Мой дар убог и голос мой не громок…»*
Мой дар убог и голос мой не громок, Но я живу, и на земли мое Кому-нибудь любезно бытие: Его найдет далекий мой потомок В моих стихах: как знать? душа моя Окажется с душой его в сношеньи, И как нашел я друга в поколеньи, Читателя найду в потомстве я. «Мой неискусный карандаш…»*
Мой неискусный карандаш Набросил вид суровый ваш, Скалы Финляндии печальной; Средь них, средь этих голых скал, Я, дни весны моей опальной Влача, душой изнемогал, В отчизне я. Перед собою Я самовольною мечтою Скалы изгнанья оживил И, их рассеянно рисуя, Теперь с улыбкою шепчу я: Вот где унылый я бродил, Где, на судьбину негодуя, Я веру в счастье отложил. Последняя смерть*
Есть бытие; но именем каким Его назвать? Ни сон оно, ни бденье; Меж них оно, и в человеке им С безумием граничит разуменье. Он в полноте понятья своего, А между тем как волны на него Одни других мятежней, своенравней, Видения бегут со всех сторон: Как будто бы своей отчизны давней Стихийному смятенью отдан он; Но иногда, мечтой воспламененный, Он видит свет, другим не откровенный. Созданье ли болезненной мечты, Иль дерзкого ума соображенье, Во глубине полночной темноты Представшее очам моим виденье? Но ведаю; но предо мной тогда Раскрылися грядущие года; События вставали, развивались, Волнуяся подобно облакам И полными эпохами являлись От времени до времени очам, И наконец я видел без покрова Последнюю судьбу всего живого. Сначала мир явил мне дивный сад: Везде искусств, обилия приметы; Близ веси весь и подле града град, Везде дворцы, театры, водометы, Везде народ, и хитрый свой закон Стихии все признать заставил он. Уж он морей мятежные пучины На островах искусственных селил, Уж рассекал небесные равнины По прихоти им вымышленных крил; Всё на земле движением дышало, Всё на земле как будто ликовало. Исчезнули бесплодные года, Оратаи по воле призывали Ветра́, дожди, жары и холода; И верною сторицей воздавали Посевы им, и хищный зверь исчез Во тьме лесов и в высоте небес И в бездне вод сраженный человеком, И царствовал повсюду светлый мир. Вот, мыслил я, прельщенный дивным веком, Вот разума великолепный пир! Врагам его и в стыд и в поученье, Вот до чего достигло просвещенье! Прошли века. Яснеть очам моим Видение другое начинало: Что человек? что вновь открыто им? Я гордо мнил, и что же мне предстало? Наставшую эпоху я с трудом Постигнуть мог смутившимся умом. Глаза мои людей не узнавали; Привыкшие к обилью дольных благ, На всё они спокойные взирали, Что суеты рождало в их отцах, Что мысли их, что страсти их, бывало, Влечением всесильным увлекало. Желания земные позабыв, Чуждаяся их грубого влеченья, Душевных снов, высоких снов призыв Им заменил другие побужденья, И в полное владение свое Фантазия взяла их бытие, И умственной природе уступила Телесная природа между них: Их в Эмпирей и в хаос уносила Живая мысль на крылиях своих. Но по земле с трудом они ступали И браки их бесплодны пребывали. Прошли века, и тут моим очам Открылася ужасная картина: Ходила смерть по суше, по водам, Свершалася живущего судьбина. Где люди? где? скрывалися в гробах! Как древние столпы на рубежах Последние семейства истлевали; В развалинах стояли города, По пажитям заглохнувшим блуждали Без пастырей безумные стада; С людьми для них исчезло пропитанье: Мне слышалось их гладкое блеянье. И тишина глубокая вослед Торжественно повсюду воцарилась, И в дикую порфиру древних лет Державная природа облачилась. Величествен и грустен был позор Пустынных вод, лесов, долин и гор. Попрежнему животворя природу, На небосклон светило дня взошло; Но на земле ничто его восходу Произнести привета не могло: Один туман над ней синея вился И жертвою чистительной дымился. К. А. Свербеевой*
В небе нашем исчезает И красой своей горда, На другое востекает Переходная звезда; Но на век ли с ней проститься? Нет, предписан ей закон: Рано-ль, поздно-ль воротиться На старинный небосклон. Небо наше покидая Ты-ли, милая звезда, Небесам другого края Передашься навсегда? Весела красой чудесной, Потеки в желанный путь; Только странницей небесной Воротись когда-нибудь! Бесенок*
Слыхал я, добрые друзья, Что наши прадеды в печали Бывало беса призывали: Им подражаю в этом я. Но не пугайтесь. подружился Я не с проклятым сатаной, Кому душою поклонился За деньги старый Громобой1; Узнайте: ласковый бесенок Меня младенцем навещал И колыбель мою качал Под шопот легких побасенок. С тех пор я вышел из пеленок, Между мужами возмужал, Но для него еще ребенок. Случится-ль горе иль беда, Иль безотчетно иногда Сгрустнется мне в моей конурке, – Махну рукой: по старине На сером волке, сивке-бурке Он мигом явится ко мне. Больному духу здравьем свистнет, Бобами думу разведет, Живой водой веселье вспрыснет, А горе мертвою зальет. Когда, в задумчивом совете С самим собой, из-за угла Гляжу на свет, и видя в свете Свободу глупости и зла, Добра и разума прижимку, Насильем сверженный закон, Я слабым сердцем возмущен; Проворно шапку-невидимку На шар земной набросит он; Или, в мгновение зеницы, Чудесный коврик-самолет Он подо мною развернет И коврик тот в сады жар-птицы, В чертоги дивной царь-девицы Меня по воздуху несет. Прощай владенье грустной были, Меня смущавшее досель: Я от твоей бездушной пыли Уже за тридевять земель. «Есть милая страна, есть угол на земле…»*
Есть милая страна, есть угол на земле, Куда, где-б ни были: средь буйственного стана. В садах Армидиных, на быстром корабле, Браздящем весело равнины океана, Всегда уносимся мы думою своей, Где, чужды низменных страстей, Житейским подвигам предел мы назначаем, Где мир надеемся забыть когда-нибудь И вежды старые сомкнуть Последним, вечным сном желаем. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Я помню ясный, чистый пруд; Под сению берез ветвистых, Средь мирных вод его три острова цветут; Светлея нивами меж рощ своих волнистых, За ним встает гора, пред ним в кустах шумит И брызжет мельница. Деревня, луг широкой, А там счастливый дом… туда душа летит,1 Там не хладел бы я и в старости глубокой! Там сердце томное, больное обрело Ответ на всё, что в нем горело, И снова для любви, для дружбы расцвело И счастье вновь уразумело. Зачем же томный вздох и слезы на глазах? Она, с болезненным румянцем на щеках, Она, которой нет, мелькнула предо мною. Почий, почий легко под дерном гробовым: Воспоминанием живым Не разлучимся мы с тобою! Мы плачем… но прости! Печаль любви сладка, Отрадны слезы сожаленья! Не то холодная, суровая тоска, Сухая скорбь разуверенья. При посылке «Бала» С. Энгельгардт*
Тебе-ль, невинной и спокойной, Я приношу в нескромный дар Рассказ, где страсти недостойной Изображен преступный жар? И безобразный, и мятежной, Он не пленит твоей мечты; Но что? на память дружбы нежной Его, быть может, примешь ты. Жилец семейственного круга, Так в дар приемлет домосед От путешественника друга Пустыни дальней дикий цвет. На смерть Гете*
Предстала, и старец великий смежил Орлиные очи в покое, Почил безмятежно, зане совершил В пределе земном всё земное! Над дивной могилой не плачь, не жалей, Что гения череп – наследье червей. Погас! но ничто не оставлено им Под солнцем живых без привета; На всё отозвался он сердцем своим, Что просит у сердца ответа: Крылатою мыслью он мир облетел, В одном беспредельном нашел ей предел. Всё дух в нем питало: труды мудрецов, Искусств вдохновенных созданья, Преданья, заветы минувших веков, Цветущих времен упованья. Мечтою по воле проникнуть он мог И в нищую хату, и в царский чертог. С природой одною он жизнью дышал: Ручья разумел лепетанье, И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье; Была ему звездная книга ясна, И с ним говорила морская волна. Изведан, испытан им весь человек! И ежели жизнью земною Творец ограничил летучий наш век, И нас за могильной доскою, За миром явлений, не ждет ничего, – Творца оправдает могила его. И если загробная жизнь нам дана, Он, здешней вполне отдышавший И в звучных, глубоких отзывах, сполна Все дольное долу отдавший, К предвечному легкой душой возлетит, И в небе земное его не смутит. К. А. Тимашевой*
Вам всё дано с щедротою пристрастной Благоволительной судьбой: Владеете вы лирой сладкогласной И ей созвучной красотой. Что-ж грусть поет блестящая певица? Что-ж томны взоры красоты? Печаль, печаль – души ее царица Владычица ее мечты. Вам счастья нет, иль на одно мгновенье Блеснувши, луч его погас; Но счастлив тот, кто слышит ваше пенье, Но счастлив тот, кто видит вас. Мой Элизий*
Не славь, обманутый Орфей, Мне Элизийские селенья: Элизий в памяти моей И не кропим водой забвенья. В нем мир цветущий старины Умерших тени населяют, Привычки жизни сохраняют И чувств ее не лишены. Там жив ты, Дельвиг! там за чашей Еще со мною шутишь ты, Поешь веселье дружбы нашей И сердца юные мечты. «Где сладкий шопот…»*
Где сладкий шопот Моих лесов? Потоков ропот, Цветы лугов? Деревья голы; Ковер зимы Покрыл холмы, Луга и долы. Под ледяной Своей корой Ручей немеет; Всё цепенеет, Лишь ветер злой, Бушуя, воет И небо кроет Седою мглой. Зачем, тоскуя, В окно слежу я Метели лёт? Любимцу счастья Кров от ненастья Оно даёт. Огонь трескучий В моей печи; Его лучи И пыл летучий Мне веселят Беспечный взгляд. В тиши мечтаю Перед живой Его игрой И забываю Я бури вой. О, провиденье, Благодаренье! Забуду я И дуновенье Бурь бытия. Скорбя душою, В тоске моей, Склонюсь главою На сердце к ней, И под мятежной Метелью бед, Любовью нежной Ее согрет, Забуду вскоре Крутое горе, Как в этот миг Забыл природы Гробовый лик И непогоды Мятежный крик. «Как ревностно ты сам себя дурачишь!..»*
Как ревностно ты сам себя дурачишь! На хлопоты вставая до звезды, Какой-нибудь да пакостью означишь Ты каждый день без цели, без нужды! Ты сам себя, и прост и подел вкупе, Ипитимьей затейливой казнишь: Заботливо толчешь ты уголь в ступе И только что лицо свое пылишь. «Старательно мы наблюдаем свет…»*
Старательно мы наблюдаем свет, Старательно людей мы наблюдаем И чудеса постигнуть уповаем: Какой же плод науки долгих лет? Что наконец подсмотрят очи зорки? Что наконец поймет надменный ум На высоте всех опытов и дум, Что? точный смысл народной поговорки. «Весна, весна! как воздух чист!..»*
Весна, весна! как воздух чист! Как ясен небосклон! Своей лазурию живой Слепит мне очи он. Весна, весна! как высоко На крыльях ветерка, Ласкаясь к солнечным лучам, Летают облака! Шумят ручьи! блестят ручьи! Взревев, река несет На торжествующем хребте Поднятый ею лед! Еще древа обнажены, Но в роще ветхий лист, Как прежде, под моей ногой И шумен и душист. Под солнце самое взвился И в яркой вышине Незримый жавронок поет Заздравный гимн весне. Что с нею, что с моей душой? С ручьем она ручей И с птичкой птичка! с ним журчит, Летает в небе с ней! Зачем так радует ее И солнце, и весна! Ликует ли, как дочь стихий, На пире их она? Что нужды! счастлив, кто на нем Забвенье мысли пьет, Кого далеко от нее Он дивный унесет! «Своенравное прозванье…»*
Своенравное прозванье Дал я милой в ласку ей: Безотчетное созданье Детской нежности моей; Чуждо явного значенья, Для меня оно символ Чувств, которых выраженья В языках я не нашел. Вспыхнув полною любовью И любви посвящено, Не хочу, чтоб суесловью Выло ведомо оно. Что в нем свету? Но сомненье Если дух ей возмутит, О, его в одно мгновенье Это имя победит; Но в том мире, за могилой, Где нет образов, где нет Для узнанья, друг мой милой, Здешних чувственных примет, Им бессмертье я привечу, К безднам им воскликну я, Да душе моей навстречу Полетит душа твоя. «Хотя ты малой молодой…»*
Хотя ты малой молодой, Но пожилую мудрость кажешь: Ты слова лишнего не скажешь В беседе самой распашной; Приязни глупой с первым встречным Ты сгоряча не заведёшь, К ногам вертушки не падёшь Ты пастушком простосердечным; Воздержным голосом твоим Никто крикливо не хвалим, Никто сердито не осужен. Всем этим хвастать не спеши: Не редкий ум на это нужен, – Довольно дюжинной души. Кольцо*
С. Энгельгардт
Дитя мое, она сказала, Возьмешь иль нет мое кольцо? И головою покачала, С участьем глядя ей в лицо. Знай, друга даст тебе, девица, Кольцо счастливое мое: Ты будешь дум его царица, Его второе бытие. Но договор судьбой ревнивой С прекрасным даром сопряжон, И красоте самолюбивой Тяжел, я знаю, будет он. Свет, к ней суровый, не приметит Ее приветливых очей, Ее улыбку хладно встретит И не поймет ее речей. Вотще ей разум, дарованья, И чувств и мыслей прямота: Их свет оставит без вниманья, Обезобразит клевета. И долго, долго сиротою Она по сборищам людским Пойдет с поникшей головою, Одна с унынием своим. Но девы нежной не обманет Мое счастливое кольцо: Ей судия ее предстанет, И процветет ее лицо. Внимала дева молодая, Невинным взором весела, И, тайный жребий свой решая, Кольцо с улыбкою взяла. Иди-ж с надеждою веселой! Творец тебя благослови На подвиг долгий и тяжелой Всезабывающей любви. И до свершенья договора, В твои ненастливые дни, Когда нужна тебе опора, Мне, друг мой, руку протяни. «В дни безграничных увлечений…»*
В дни безграничных увлечений, В дни необузданных страстей, Со мною жил превратный гений, Наперсник юности моей. Он жар восторгов несогласных Во мне питал и раздувал; Но соразмерностей прекрасных В душе носил я идеал: Когда лишь праздников смятенья Алкал безумец молодой, Поэта мерные творенья Блистали стройной красотой. Страстей порывы утихают, Страстей мятежные мечты Передо мной не затмевают Законов вечной красоты; И поэтического мира Огромный очерк я узрел, И жизни даровать, о лира! Твое согласье захотел. Сцена из поэмы «Вера и неверие»*
ОН
Под этой липою густою Со мною сядь, мой милый друг; Смотри: как живо всё вокруг! Какой зеленой пеленою К реке нисходит этот луг! Какая свежая дуброва Глядится с берега другова В ее веселое стекло, Как небо чисто и светло! Все в тишине; едва смущает Живую сень и чуткий ток Благоуханный ветерок: Он сердцу счастье навевает! Молчишь ты! ОНА
О любезный мой! Всегда я счастлива с тобой И каждый миг равно ласкаю. ОН
Я с умиленною душой Красу творенья созерцаю. От этих вод, лесов и гор Я на эфирную обитель, На небеса подъемлю взор И думаю: велик зиждитель, Прекрасен мир! Когда же я Воспомню тою же порою, Что в этом мире ты со мною, Подруга милая моя… Нет сладким чувствам выраженья И не могу в избытке их Невольных слез благодаренья Остановить в глазах моих. ОНА
Воздай тебе создатель вечный! О чем еще его молить! Ах! об одном: не пережить Тебя, друг милый, друг сердечный. ОН
Ты грустной мыслию меня Смутила. Так! сегодня зренье Пленяет свет веселый дня, Пленяет божие творенье; Теперь в руке моей твою Я с чувством пламенным сжимаю, Твой нежный взор я понимаю, Твой сладкий голос узнаю… А завтра… завтра… как ужасно! Мертвец незрящий и глухой, Мертвец холодный!.. Луч дневной В глаза ударит мне напрасно! Вотще к устам моим прильнешь Ты воспаленными устами, Ко мне с обильными слезами, С рыданьем громким воззовешь: Я не проснусь! И что мы знаем? Не только завтра, сей же час Меня не будет! Кто из нас В земном блаженстве не смущаем Такою думой? ОНА
Что с тобой? Зачем твое воображенье Предупреждает провиденъе? Бог милосерд, друг милый мой! Здоровы, молоды мы оба: Еще далеко нам до гроба. ОН
Но всё-ж умрем мы наконец, Все ляжем в землю. ОНА
Что же, милой? Есть бытие и за могилой, Нам обещал его творец. Спокойны будем: нет сомненья, Мы в жизнь другую перейдем, Где нам не будет разлученья, Где все земные спасенья С земною пылью отряхнем. Ах! как любить без этой веры. ОН
Так, всемогущий без нее Нас искушал бы выше меры: Так, есть другое бытие! Ужели некогда погубит Во мне он то, что мыслит, любит. Чем он созданье довершил, В чем, с горделивым наслажденьем, Мир повторил он отраженьем И сам себя изобразил? Ужели творческая сила Лукавым светом бытия Мне ужас гроба озарила, И только?.. Нет, не верю я. Что свет являет? Пир нестройный! Презренный властвует; достойный Поник гонимою главой; Несчастлив добрый, счастлив злой. Как! нетерпящая смешенья В слепых стихиях вещества, На хаос нравственный воззренья Не бросит мудрость божества! Как! между братьями своими Мы видим правых и благих, И превзойден детьми людскими, Не прав, не благ создатель их?.. Нет! мы в юдоли испытанья, И есть обитель воздаянья Там, за могильным рубежом, Сияет день незаходимый, И оправдается незримый Пред нашим сердцем и умом. ОНА
Зачем в такие размышленья Ты погружаешься душой? Ужели нужны, милый мой, Для убежденных убежденья? Премудрость вышнего творца Не нам исследовать и мерить: В смиреньи сердца надо верить И терпеливо ждать конца. Пойдем: грустна я в самом деле, И от мятежных слов твоих, Я признаюсь, во мне доселе Сердечный трепет не затих. «Бывало, отрок, звонким кликом…»*
Бывало, отрок, звонким кликом Лесное эхо я будил, И верный отклик в лесе диком Меня смятенно веселил. Пора другая наступила И рифма юношу пленила, Лесное эхо заменя. Игра стихов, игра златая! Как звуки звукам отвечая, Бывало, нежили меня! Но всё проходит. Остываю Я и к гармонии стихов – И как дубров не окликаю, Так не ищу созвучных слов. Сумерки*
Князю Петру Андреевичу Вяземскому*
Как жизни общие призывы, Как увлеченья суеты, Понятны вам страстей порывы И обаяния мечты; Понятны вам все дуновенья, Которым в море бытия Послушна наша ладия: Вам приношу я песнопенья, Где отразилась жизнь моя: Исполнена тоски глубокой, Противоречий, слепоты, И между тем любви высокой, Любви, добра и красоты. Счастливый сын уединенья, Где сердца ветреные сны И мысли праздные стремленья Разумно мной усыплены; Где, другу мира и свободы, Ни до фортуны, ни до моды, Ни до молвы мне нужды нет; Где я простил безумству, злобе И позабыл, как бы во гробе, Но добровольно шумный свет: Еще, порою, покидаю Я Лету созданную мной, И степи мира облетаю С тоскою жаркой и живой: Ищу я вас, гляжу, что с вами? Куда вы брошены судьбами, Вы озарявшие меня И дружбы кроткими лучами, И светом высшего огня? Что вам дарует провиденье? Чем испытует небо вас? И возношу молящий глас: Да длится ваше упоенье, Да скоро минет скорбный час! Звезда разрозненной плеяды! Так из глуши моей стремлю Я к вам заботливые взгляды, Вам высшей благости молю; От вас отвлечь судьбы суровой Удары грозные хочу, Хотя вам прозою почтовой Лениво дань мою плачу. Последний поэт*
Век шествует путем своим железным;1 В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята. Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы. Для ликующей свободы Вновь Эллада ожила, Собрала свои народы И столицы подняла: В ней опять цветут науки, Носит понт торговли груз, Но не слышны лиры звуки В первобытном рае муз! Блестит зима дряхлеющего мира, Блестит! Суров и бледен человек;2 Но зелены в отечестве Омира Холмы, леса, брега лазурных рек; Цветет Парнас: пред ним, как в оны годы, Кастальский ключ живой струею бьет: Нежданный сын последних сил природы – Возник поэт: идет он и поет: Воспевает, простодушной, Он любовь и красоту, И науки, им ослушной, Пустоту и суету: Мимолетные страданья Легкомыслием целя, Лучше, смертный, в дни незнанья Радость чувствует земля. Поклонникам Урании холодной Поет, увы! он благодать страстей: Как пажити Эол бурнопогодной, Плодотворят они сердца людей; Живительным дыханием развита, Фантазия подъемлется от них, Как некогда возникла Афродита Из пенистой пучины вод морских. И зачем не предадимся Снам улыбчивым своим? Жарким сердцем покоримся Думам хладным, а не им! Верьте сладким убежденьяж Вас ласкающих очес И отрадным откровеньям Сострадательных небес! Суровый смех ему ответом; персты Он на струнах своих остановил, Сомкнул уста вещать полуотверсты, Но гордые главы не преклонил: Стопы свои он в мыслях направляет В немую глушь, в безлюдный край; но свет Уж праздного вертепа не являет И на земле уединенья нет! Человеку непокорно Море синее одно: И свободно, и просторно, И приветливо оно; И лица не изменило С дня, в который Аполлон Поднял вечное светило В первый раз на небосклон. Оно шумит перед скалой Левкада, На ней певец, мятежной думы полн, Стоит… в очах блеснула вдруг отрада: Сия скала… тень Сафо!.. голос волн… Где погребла любовница Фаона Отверженной любви несчастный жар, Там погребет питомец Аполлона Свои мечты, свой бесполезный дар! И попрежнему блистает Хладной роскошию свет: Серебрит и позлащает Свой безжизненный скелет; Но в смущение приводит Человека вал морской, И от шумных вод отходит Он с тоскующей душой! «Предрассудок! он обломок…»*
Предрассудок! он обломок Давней правды. Храм упал; А руин его, потомок Языка не разгадал. Гонит в нем наш век надменной, Не узнав его лица, Нашей правды современной Дряхлолетнего отца. Воздержи младую силу! Дней его не возмущай; Но пристойную могилу, Как уснет он, предку дай. Новинское*
А. С. Пушкину
Она улыбкою своей Поэта в жертвы пригласила, Но не любовь, ответом ей, Взор ясный думой осенила. Нет, это был сей легкий сон, Сей тонкий сон воображенья, Что посылает Аполлон Не для любви, для вдохновенья. Приметы*
Пока человек естества не пытал Горнилом, весами и мерой; Но детски вещаньям природы внимал, Ловил ее знаменья с верой; Покуда природу любил он, она Любовью ему отвечала: О нем дружелюбной заботы полна, Язык для него обретала. Почуя беду над его головой, Вран каркал ему в опасенье, И замысла, в пору смирясь пред судьбой, Воздерживал он дерзновенье. На путь ему выбежав из лесу волк, Крутясь и подъемля щетину, Победу пророчил, и смело свой полк Бросал он на вражью дружину. Чета голубиная вея над ним, Блаженство любви прорицала: В пустыне безлюдной он не был одним, Нечуждая жизнь в ней дышала. Но чувство презрев, он доверил уму; Вдался в суету изысканий… И сердце природы закрылось ему И нет на земле прорицаний. «Всегда и в пурпуре и злате…»*
Всегда и в пурпуре и злате, В красе негаснущих страстей, Ты не вздыхаешь об утрате Какой-то младости твоей. И юных Граций ты прелестней! И твой закат пышней, чем день! Ты сладострастней, ты телесней Живых, блистательная тень! «Увы! Творец непервых сил!..»*
Увы! Творец непервых сил! На двух статейках утомил Ты кой-какое дарованье! Лишенный творческой мечты, Уже, в жару нездравом, ты Коверкать стал правописанье! Неаполь1, возмутил рыбарь2, И, власть прияв, как мудрый царь, Двенадцать дней он градом правил; Но что же? – непривычный ум, Устав от венценосных дум, Его в тринадцатый оставил! Недоносок*
Я из племени духов, Но не житель Эмпирея, И едва до облаков, Возлетев, паду слабея. Как мне быть? я мал и плох; Знаю: рай за их волнами, И ношусь, крылатый вздох, Меж землей и небесами. Блещет солнце: радость мне! С животворными лучами Я играю в вышине И веселыми крылами Ластюсь к ним как облачко; Пью счастливо воздух тонкой: Мне свободно, мне легко, И пою я птицей звонкой. Но ненастье заревет И до облак, свод небесный Омрачивших, вознесет Прах земной и лист древесный: Бедный дух! ничтожный дух! Дуновенье роковое Вьет, крутит меня как пух, Мчит под небо громовое. Бури грохот, бури свист! Вихорь хладный! вихорь жгучий! Бьет меня древесный лист, Удушает прах летучий! Обращусь-ли к небесам, Оглянуся-ли на землю: Грозно, черно тут и там; Вопль унылый я подъемлю. Смутно слышу я порой Клич враждующих народов, Поселян беспечных вой Под грозой их переходов, Гром войны и крик страстей, Плач недужного младенца… Слезы льются из очей: Жаль земного поселенца! Изнывающий тоской, Я мечусь в полях небесных Надо мной и подо мной Беспредельных – скорби тесных! В тучу кроюсь я, и в ней Мчуся, чужд земного края, Страшный глас людских скорбей Гласом бури заглушая. Мир я вижу как во мгле; Арф небесных отголосок Слабо слышу… На земле Оживил я недоносок. Отбыл он без бытия; Роковая скоротечность! В тягость роскошь мне твоя, О бессмысленная вечность! Алкивиад*
Облокотясь перед медью, образ его отражавшей, Дланью слегка приподняв кудри златые чела. Юный красавец сидел горделиво задумчив и, смехом Горьким смеясь, на него мужи казали перстом; Девы, тайно любуясь челом благородно-открытым, Нехотя взор отводя, хмурили брови свои. Он же и глух был, и слеп; он не в меди глядясь, а в грядущем. Думал: к лицу ли ему будет лавровый венок? Ропот («Красного лета отрава, муха досадная, что ты…»)*
Красного лета отрава, муха досадная, что ты Вьешься терзая меня, льнешь то к лицу, то к перстам? Кто одарил тебя жалом, властным прервать самовольно Мощно-крылатую мысль, жаркой любви поцелуй? Ты из мечтателя мирного, нег европейских питомца, Дикого скифа творишь, жадного смерти врага. Мудрецу*
Тщетно, меж бурною жизнью и хладною смертью, философ, Хочешь ты пристань найти, имя даешь ей: покой. Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным, Жизнь для волненья дана: жизнь и волненье одно. Тот, кого миновали общие смуты, заботу Сам вымышляет себе: лиру, палитру, резец; Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя, Первым стенаньем качать нудит свою колыбель! «Филида с каждою зимою…»*
Филида с каждою зимою, Зимою новою своей, Пугает большей наготою Своих старушечьих плечей. И, Афродита гробовая, Подходит, словно к ложу сна, За ризой ризу опуская, К одру последнему она. Бокал*
Полный влагой искрометной, Зашипел ты мой бокал! И покрыл туман приветной Твой озябнувший кристал… Ты не встречен братьей шумной, Буйных оргий властелин: Сластолюбец вольнодумной Я сегодня пью один. Чем душа моя богата, Всё твое, о друг Аи! Ныне мысль моя не сжата И свободны сны мои; За струею вдохновенной Не рассеян данник твой Бестолково оживленной, Разногласною толпой. Мой восторг неосторожной Не обидит никого; Не откроет дружбе ложной Таин счастья моего; Не смутит глупцов ревнивых И торжественных невежд, Излияньем горделивых Иль святых моих надежд! Вот теперь со мной беседуй, Своенравная струя! Упоенья проповедуй, Иль отравы бытия; Сердцу милые преданья Благодатно оживи, Или прошлые страданья Мне на память призови! О, бокал уединенья! Не усилены тобой Пошлой жизни впечатленья, Словно чашей круговой: Плодородней, благородней, Дивной силой будишь ты Откровенья преисподней, Иль небесные мечты. И один я пью отныне! Не в людском шуму, пророк, В немотствующей пустыне Обретает свет высок! Не в бесплодном развлеченьи Общежительных страстей, В одиноком упоеньи Мгла падет с его очей! «Были бури, непогоды…»*
