Поэт Писцов в стихах тяжеловат, Но я люблю незлобного собрата: Ей, ей! не он пред светом виноват, А перед ним природа виновата. Эпиграмма («В своих стихах он скукой дышит…»)*
В своих стихах он скукой дышет; Жужжаньем их наводит сон. Не говорю: зачем он пишет, Но для чего читает он? Дельвигу («Я безрассуден – и не диво!..»)*
Я безрассуден – и не диво! Но рассудителен ли ты, Всегда преследуя ревниво Мои любимые мечты? «Не для нее прямое чувство: Одно коварное искусство, Я вижу в Делии твоей; Не верь прелестнице лукавой! Самолюбивою забавой Твои восторги служат ей». Не обнаружу я досады, И проницательность твоя Хвалы достойна, верю я; Но не находит в ней отрады Душа смятенная моя. Я вспоминаю голос нежный Шалуньи ласковой моей, Речей открытых склад небрежный, Огонь ланит, огонь очей; Я вспоминаю день разлуки, Последний, долгий разговор, И полный неги, полный муки, На мне покоившийся взор; Я перечитываю строки, Где, увлечения полна, В любви счастливые уроки Мне самому дает она, И говорю в тоске глубокой: «Ужель обманут я жестокой? Или всё, всё в безумном сне Безумно чудилося мне? О, страшно мне разуверенье И об одном мольба моя: Да вечным будет заблужденье, Да век безумцем буду я…» Когда же с верою напрасной Взываю я к судьбе глухой, И вскоре опыт роковой Очам доставит свет ужасной, Пойду я странником тогда На край земли, туда, туда, Где вечный холод обитает, Где поневоле стынет кровь, Где, может быть, сама любовь В озяблом сердце потухает… Иль нет: подумавши путем, Останусь я в углу своем, Скажу, вздохнув: Горюн неловкой! Грусть простодушная смешна; Не лучше ль плутом быть с плутовкой, Шутить любовью, как она? Я об обманщице тоскую: Как здравым смыслом я убог! Ужель обманщицу другую Мне не пошлет в отраду бог? Добрый совет*
К Коншину
Живи смелей, товарищ мой, Разнообразь досуг шутливой! Люби, мечтай, пируй и пой, Пренебреги молвы болтливой И порицаньем и хвалой! О, как безумна жажда славы! Равно исчезнут в бездне лет И годы шумные побед, И миг незнаемый забавы! Всех смертных ждет судьба одна: Всех чередом поглотит Лета, И философа болтуна, И длинноусого корнета, И в молдаванке шалуна И в рубище анахорета. Познай же цену срочных дней, Лови пролетное мгновенье! Исчезнет жизни сновиденье: Кто был счастливей, был умней. Будь дружен с Музою моею, Оставим мудрость мудрецам; На что чиниться с жизнью нам, Когда шутить мы можем о нею? Любовь*
Мы пьем в любви отраву сладкую; Но всё отраву пьем мы в ней, И платим мы за радость краткую Ей безвесельем долгих дней. Огонь любви, огонь живительный! Все говорят: но что мы зрим? Опустошает, разрушительный, Он душу, объятую им! Кто заглушит воспоминания О днях блаженства и страдания, О чудных днях твоих, любовь? Тогда я ожил бы для радости, Для снов златых цветущей младости, Тебе открыл бы душу вновь. Эпиграмма («И ты поэт и он поэт…»)*
И ты поэт и он поэт; Но меж тобой и им различие находят: Твои стихи в печать выходят, Его стихи – выходят в свет. Стансы («В глуши лесов счастлив один…»)*
В глуши лесов счастлив один, Другой страдает на престоле; На высоте земных судьбин И в незаметной, низкой доле Всех благ возможных тот достиг, Кто дух судьбы своей постиг. Мы все блаженствуем равно, Но все блаженствуем различно; Уделом нашим решено, Как наслаждаться им прилично, И кто нам лучший дал совет, Иль Эпикур иль Эпиктет? Меня тягчил печалей груз; Но не упал я перед роком, Нашел отраду в песнях Муз И в равнодушии высоком, И светом презренный удел Облагородить я умел. Хвала вам, боги! предо мной Вы оправдалися отныне! Готов я с бодрою душой На всё угодное судьбине, И никогда сей лиры глас Не оскорбит роптаньем вас! Послания
Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры*
Враг суетных утех и враг утех позорных, Не уважаешь ты безделок стихотворных, Не угодит тебе сладчайший из певцов Развратной прелестью изнеженных стихов. Возвышенную цель поэт избрать обязан. К блестящим шалостям, как прежде не привязан Я правилам твоим последовать бы мог; Но ты ли мне велишь оставить мирный слог И, едкой желчию напитывая строки, Сатирою восстать на глупость и пороки? Миролюбивый нрав дала судьбина мне И счастья моего искал я в тишине; Зачем я удалюсь от столь разумной цели? И звуки легкие пастушеской свирели В неугомонный лай неловко превратя, Зачем себе врагов наделаю шутя? Страшусь их множества и злобы их опасной Полезен обществу сатирик беспристрастной; Дыша любовию к согражданам своим, На их дурачества он жалуется им: То укоризнами восстав на злодеянье, Его приводит он в благое содроганье, То едкой силою забавного словца Смиряет попыхи надутого глупца; Он нравов опекун и вместе правды воин Всё так; но кто владеть пером его достоин? Острот затейливых, насмешек едких дар, Язвительных стихов какой-то злобный жар И их старательно подобранные звуки, За беспристрастие забавные поруки! Но если полную свободу мне дадут, Того ль я устрашу, кому не страшен суд, Кто в сердце должного укора не находит, Кого и божий гнев в заботу не приводит, Кого не оскорбит язвительный язык! Он совесть усыпил, к позору он привык. Но слушай: человек, всегда корысти жадный, Берется ли за труд наверно безнаградный? Купец расчетливый из добрых барышей Вверяет корабли случайностям морей. Из платы, отогнав сладчайшую дремоту, Поденщик до зари выходит на работу; На славу громкую надеждою согрет, В трудах возвышенных, возвышенный поэт; Но рвенью моему что будет воздаяньем: Не слава ль громкая? я беден дарованьем. Стараясь в некий ум соотчичей привесть, Я благодарность их мечтал бы приобресть, Но право смысла нет во слове: благодарность, Хоть нам и нравится его высокопарность. Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин От дней Фелицыных оставшийся один, Но смело дух его хранивший в веке новом, Обширный разумом и сильный, громкий словом, Любовью к истине и к родине горя, В советах не робел оспоривать царя, Когда, прекрасному влечению послушный, Внимать ему любил монарх великодушный, Из благодарности о нем у тех и тех Какие толки шли? – «Кричит он громче всех, О благе общества как будто бы хлопочет, А, право, риторством похвастать больше хочет; Катоном смотрит он, но тонкого льстеца От нас не утаит под строгостью лица». Так, лучшим подвигам людское развращенье Придумать силится дурное побужденье; Так, исключительно посредственность любя, Спешит высокое унизить до себя; Так, самых доблестей завистливо трепещет И, чтоб не верить им, на оные клевещет! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Нет, нет! разумный муж идет путем иным, И, снисходительный к дурачествам людским, Не выставляет их, но сносит благонравно; Он не пытается, уверенный забавно Во всемогуществе болтанья своего, Им в людях изменить людское естество. Из нас, я думаю, не скажет ни единой Осине: дубом будь, иль дубу – будь осиной; Меж тем, как странны мы! меж тем любой из нас Переиначить свет задумывал не раз. К-ву: Ответ*
Чтоб очаровывать сердца, Чтоб возбуждать рукоплесканья, Я слышал, будто для певца Всего нужнее дарованья. Путей к Парнасу много есть: Зевоту можно произвесть Поэмой длинной, громкой одой, И в век того не приобресть, Чего нам не дано природой. Когда старик Анакреон, Сын верный неги и прохлады, Веселый пел амфоров звон И сердцу памятные взгляды: Вслед за толпой младых забав, Богини песней, миновав Певцов усерднейших Эллады, Ему внимать исподтишка С вершины Пинда поспешали И балагура старика Венком бессмертья увенчали. Так своенравно Аполлон Нам раздает свои награды; Другому богу Геликон Отдать хотелось бы с досады! Напрасно до поту лица О славе Фофанов хлопочет: Ему отказан дар певца, Трудится он, а Феб хохочет. Меж тем даря веселью дни, Едва ли Батюшков, Парни О прихотливой вспоминали, И что ж? нечаянно они Ее в Цитере повстречали. Пленен ли Хлоей, Дафной ты, Возьми Тибуллову цевницу, Воспой победы красоты, Воспой души своей царицу; Когда же любишь стук мечей, С высокой музою Омира Пускай поет вражды царей Твоя воинственная лира. Равны все музы красотой, Несходства их в одной одежде, Старайся нравиться любой, Но помолися Фебу прежде. «О своенравная София!..»*
О своенравная София! От всей души я вас люблю, Хотя и реже чем другие И неискусней вас хвалю. На ваших ужинах веселых, Где любят смех, и даже шум, Где не кладут оков тяжелых Ни на уменье, ни на ум, Где для холопа иль невежды Не притворяясь, часто мы Браним Указы и псалмы, Я основал свои надежды И счастье нынешней зимы.1 Ни в чем не следуя пристрастью, Даете цену вы всему: Рассудку, шалости, уму И удовольствию и счастью. Свет пренебрегши в добрый час И утеснительную моду, Всему и всем забавить вас Вы дали полную свободу; И потому далеко прочь От вас бежит причудниц мука, Жеманства пасмурная дочь, Всегда зевающая скука. Иной порою, знаю сам, Я вас браню по пустякам. Простите мне мои укоры: Не ум один дивится вам, Опасны сердцу ваши взоры: Они лукавы, я слыхал, И всё предвидя осторожно, От власти их когда возможно Спасти рассудок я желал, Я в нем теперь едва ли волен И часто, пасмурный душой, За то я вами не доволен, Что не доволен сам собой. Дельвигу («Так, любезный мой Гораций…»)*
Так, любезный мой Гораций, Так, хоть рад, хотя не рад, Но теперь я Муз и Граций Променял на вахтпарад; Сыну милому Венеры, Рощам Пафоса, Цитеры, Приуныв, прости сказал; Гордый лавр и мирт веселый Кивер воина тяжелый На главе моей измял. Строю нет в забытой лире, Хладно день за днем идет, И теперь меня в мундире Гений мой не узнает! Мне-ли думать о куплетах? За свирель… а тут беды! Марс, затянутый в штиблетах, Обегает уж ряды, Кличет ратников по свойски… О судьбы переворот! Твой поэт летит геройски, Вместо Пинда – на развод Вам, свободные Пииты, Петь, любить; меня же вряд Иль Камены, иль Хариты В карауле навестят. Вольный баловень забавы, Ты, которому дают Говорливые дубравы Поэтический приют, Для кого в долине злачной, Извиваясь, ключ прозрачной Вдохновительно журчит, Ты, кого зовут к свирели Соловья живые трели, Пой, любимец Аонид! В тихой, сладостной кручине Слушать буду голос твой, Как внимают на чужбине Языку страны родной. Д. Давыдову*
Пока с восторгом я умею Внимать рассказу славных дел, Любовью к чести пламенею И к песням Муз не охладел, Покуда русский я душою, Забуду ль о счастливом дне, Когда приятельской рукою Пожал Давыдов руку мне! О ты, который в пыл сражений Полки лихие бурно мчал И гласом бранных песнопений Сердца бесстрашных волновал! Так, так! покуда сердце живо И трепетать ему не лень, В воспоминаньи горделиво Хранить я буду оный день! Клянусь, Давыдов благородной, Я в том отчизною свободной Твоею лирой боевой И в славный год войны народной В народе славной бородой! К Кюхельбекеру*
Прости, Поэт! судьбина вновь Мне посох странника вручила; Но к Музам чистая любовь Уж нас навек соединила! Прости! бог весть – когда опять, Желанный друг в гостях у друга, Я счастье буду воспевать И негу праздного досуга! – О милый мой! всё в дар тебе – И грусть, и сладость упованья! Молись невидимой судьбе: Она приближит час свиданья. И я, с пустынных финских гор, В отчизне бранного Одена, К ней возведу молящий взор, Упав смиренно на колена. Строга-ль богиня будет к нам, Пошлет-ли весть соединенья? – Пускай пред ней сольются там Друзей согласные моленья! – 18 января 1920 г.
К… при отъезде в армию*
Итак, мой милый не шутя, Сказав, прости домашней неге, Ты, ус мечтательный крутя, На шибко-скачущей телеге, От нас увы! далеко прочь, О нас, увы! не сожалея, Летишь курьером день и ночь Туда, туда, к шатрам Арея! И так, в мундире щегольском, Ты скоро станешь в ратном строе Меж удальцами удальцом! О милый мой! согласен в том: Завидно счастие такое! Не приобщуся невпопад Я к мудрецам чрез меру важным, Иди! воинственный наряд Приличен юношам отважным. Люблю я бранные шатры, Люблю беспечность полковую, Люблю красивые смотры, Люблю тревогу боевую, Люблю я храбрых, воин мой, Люблю их видеть в битве шумной Летящих в пламень роковой Толпой веселой и безумной! Священный долг за ними вслед Тебя зовет, любовник брани; Ступай, служи богине бед И к ней трепещущие длани С мольбой подымет твой поэт. К… («Приятель строгий, ты не прав…»)*
Приятель строгий, ты не прав Несправедливы толки злые: Друзья веселья и забав, Мы не повесы записные! По своеволию страстей Себе мы правил не слагали, Но пылкой жизнью юных дней Пока дышалося, дышали; Любили шумные пиры; Гостей веселых той поры Забавы, шалости любили И за роскошные дары Младую жизнь благодарили. Во имя лучших из богов, Во имя Вакха и Киприды, Мы пели счастье шалунов, Сердечно презря крикунов И их ревнивые обиды. Мы пели счастье дней младых, Меж тем летела наша младость: Порой задумывалась радость В кругу поклонников своих; В душе больной от пищи многой, В душе усталой пламень гас, И за стаканом в добрый час Застал нас как-то опыт строгой. Наперсниц наших, страстных дев Мы поцелуи позабыли И пред суровым оробев, Утехи крылья опустили. С тех пор, любезный, не поем Мы безрассудные забавы, Смиренно дни свои ведем И ждем от света доброй славы. Теперь вопрос я отдаю Тебе на суд. Подумай, мы ли Переменили жизнь свою, Иль годы нас переменили? Богдановичу*
В садах Элизия, у вод счастливой Леты, Где благоденствуют отжившие поэты, О Душенькин поэт, прими мои стихи! Никак в писатели попал я за грехи И, надоев живым посланьями своими, Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими. Нет нужды до того! хочу в досужный час С тобой поговорить про русский наш Парнас, С тобой, поэт живой, затейливый и нежный, Всегда пленительный, хоть несколько небрежный, Чертам заметнейшим лукавой остроты Дающий милый вид сердечной простоты, И часто наготу рисуя нам бесчинно, Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена, Веселость ясная в стихах твоих видна; Мечты игривые тобою были петы; В печаль влюбились мы. Новейшие поэты Не улыбаются в творениях своих, И на лице земли всё как-то не по них. Ну что ж? поклон, да вон! увы, не в этом дело; Ни жить им, ни писать еще не надоело, И правду без затей сказать тебе пора: Пристала к Музам их немецких Муз хандра. Жуковский виноват: он первый между нами Вошел в содружество с германскими певцами И стал передавать, забывши божий страх, Жизпехуленья их в пленительных стихах. Прости ему Господь! – Но что же! все мараки Ударились потом в задумчивые враки, У всех унынием оделося чело, Душа увянула и сердце отцвело. Как терпит публика безумие такое? – Ты спросишь. Публике наскучило простое, Мудреное теперь любезно для нее: У века дряхлого испортилось чутье. Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный, Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный, Венцы свои дарил, без вычур толковит, Он только истинным любимцам Аонид. Но нет явления без творческой причины: Сей благодатый век был век Екатерины! Она любила Муз, и ты ли позабыл, Кто Душеньку твою всех прежде оценил?1 Я думаю в садах, где свет бессмертья блещет, Поныне тень твоя от радости трепещет, Воспоминая день, сей день, когда певца, Еще за милый труд не ждавшего венца, Она, друзья ее, достойно наградили Я скромного его так лестно изумили Страницы Душеньки читая наизусть. Сердца завистников стеснила злая грусть И на другой же день расспросы о поэте И похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством теперь служил бы нам? Кто в наши времена, и прозе и стихам Провозглашая суд разборчивый и правой, Заведывать бы мог Парнасскою управой? О, добрый наш народ имеет для того Особенных судей, которые его В листах условленных и в цену приведенных Снабжают мнением о книгах современных! Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленный приговор. О наших судиях не смею молвить слова, Но слушай, как честят они один другого: Товарищ каждого глупец, невежда, враль; Поверить надо им, хотя поверить жаль. Как быть писателю? в пустыне благодатной, Забывши модный свет, забывши свет печатной, Как ты, философ мой, таиться без греха,2 Избрать в советники кота и петуха, И, в тишине трудясь для собственного чувства, В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у нас, Сладкопоющих лир порою слышен глас, Благоуханный дым от жертвы бескорыстной! Так нежный Батюшков, Жуковский живописной, Неподражаемый, и целую орду Злых подражателей родивший на беду, Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий, Всё под пером своим шутя животворящий (Тебе, я думаю, знаком довольно он: Недавно от него товарищ твой Назон Посланье получил3) любимцы вдохновенья Не могут победить сердечного влеченья И между нас поют, как некогда Орфей Между мохнатых пел, по вере старых дней. Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем, Но рвением горя полезным быть и им, Я правды красоту даю стихам моим, Желаю доказать людских сует ничтожность И хладной мудрости высокую возможность, Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей Я славил на заре своих цветущих дней Законы сладкие любви и наслажденья: Другие времена, другие вдохновенья; Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя. Опять, когда умру, повеселею я; Тогда беспечных Муз беспечного питомца, Прими, философ мой, как старого знакомца. Лутковскому*
Влюбился я, полковник мой, В твои военные рассказы1; Проказы жизни боевой Никак веселые проказы! Не презрю я в душе моей Судьбою мирного лентяя; Но мне война еще милей И я люблю, тебя внимая, Жужжанье пуль и звук мечей. Как сердце жаждет бранной славы, Как дух кипит, когда порой Мне хвалит ратные забавы Мой беззаботливый герой! Прекрасный вид! в весельи диком Вы мчитесь грозно… дым и гром! Бегущий враг покрыт стыдом И страшный бой, с победным кликом, Вы запиваете вином! А Епендорфские трофеи2? Проказник, счастливый вполне, С веселым сыном Цитереи Ты дружно жил и на войне! Стоят враги толпою жадной Кругом окопов городских; Ты, воин мой, защитник их: С тобой семьею безотрадной Толпа красавиц молодых. Ты сна не знаешь: чуть проглянул День лучезарный сквозь туман Уж рыцарь мой на вражий стан С дружиной быстрою нагрянул: Врагам иль смерть, иль строгий плен! Меж тем красавицы младые Пришли толпой, с высоких стен Глядеть на игры боевые; Сраженья вид ужасен им, Дивятся подвигам твоим, Шлют к небу теплые молитвы: Да возвратится невредим Любезный воин с лютой битвы! О! кто бы жадно не купил Молитвы сей покоем, кровью! Но ты не раз увенчан был И бранной славой и любовью. Когда ж певцу дозволит рок Узнать, как ты, веселье боя И заслужить хотя листок Из лавров милого героя? Дельвигу («Дай руку мне, товарищ добрый мой…»)*
Дай руку мне, товарищ добрый мой, Путем одним пойдем до двери гроба И тщетно нам за грозною бедой Беду грозней пошлет судьбины злоба. Ты помнишь ли, в какой печальный срок Впервые ты узнал мой уголок? Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой Боролся я, почти лишенный сил? Я погибал: ты дух мой оживил Надеждою возвышенной и новой: Ты ввел меня в семейство добрых Муз; Деля досуг меж ими и тобою, Я ль чувствовал ее свинцовый груз И перед ней унизился душою? Ты сам порой глубокую печаль В душе носил, но что? не мне ли вверить Спешил ее? И дружба не всегда ль Хоть несколько могла ее умерить? Забытые фортуною слепой, Мы ей на зло друг в друге всё имели И, дружества твердя обет святой, Бестрепетно в глаза судьбе глядели. О! верь мне в том: чем жребий ни грозит, Упорствуя в старинной неприязни, Душа моя не ведает боязни, Души моей ничто не изменит! Так, милый друг! позволят ли мне боги Ярмо забот сложить когда-нибудь И весело на светлый мир взглянуть, Попрежнему ль ко мне пребудут строги, Всегда я твой. Судьей души моей Ты должен быть и в ведро и в ненастье, Удвоишь ты моих счастливых дней Неполное без разделенья счастье; В дни бедствия я знаю, где найти Участие в судьбе своей тяжелой: Чего ж робеть на жизненном пути? Иду вперед с надеждою веселой. Еще позволь желание одно Мне произнесть: молюся я судьбине, Чтоб для тебя я стал хотя отныне, Чем для меня ты стал уже давно. К… («Мне с упоением заметным…»)*
Мне с упоением заметным Глаза поднять на вас беда: Вы их встречаете всегда С лицом сердитым, неприветным. Я полон страстною тоской, Но нет! рассудка не забуду И на нескромный пламень мой Ответа требовать не буду. Не терпит бог младых проказ, Ланит увядших, впалых глаз. Надежды были бы напрасны И к вам не ими я влеком. Любуюсь вами, как цветком, И счастлив тем, что вы прекрасны. Когда я в очи вам гляжу, Предавшись нежному томленью, Слегка о прошлом я тужу, Но рад, что сердце нахожу Еще способным к упоенью. Меж мудрецами был чудак: «Я мыслю», пишет он, «итак Я несомненно существую.»1 Нет! любишь ты, и потому Ты существуешь: я пойму Скорее истину такую. Огнем, похищенным с небес, Япетов сын (гласит преданье) Одушевил свое созданье, И наказал его Зевес Неумолимый, Прометея К скалам Кавказа приковал, И сердце вран ему клевал; Но дерзость жертвы разумея, Кто приговор не осуждал? В огне волшебных ваших взоров Я занял сердца бытие: Ваш гнев достойнее укоров, Чем преступление мое; Но не сержусь я, шутка водит Моим догадливым пером. Я захожу в ваш милый дом, Как вольнодумец в храм заходит. Душою праздный с давних пор, Еще твержу любовный вздор, Еще беру прельщенья меры, Как по привычке прежних дней Он ароматы жжет без веры Богам, чужим душе своей. Коншину («Поверь, мой милый друг…»)*
Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам, Не испытав его, нельзя понять и счастья: Живой источник сладострастья Дарован в нем его сынам. Одни ли радости отрадны и прелестны? Одно ль веселье веселит? Бездейственность души счастливцев тяготит; Им силы жизни неизвестны. Не нам завидовать ленивым чувствам их: Что в дружбе ветренной, в любви однообразной И в ощущениях слепых Души рассеянной и праздной? Счастливцы мнимые, способны ль вы понять Участья нежного сердечную услугу? Способны ль чувствовать, как сладко поверять Печаль души своей внимательному другу? Способны ль чувствовать, как дорог верный друг? Но кто постигнут роком гневным, Чью душу тяготит мучительный недуг, Тот дорожит врачем душевным. Что, что дает любовь веселым шалунам? Забаву легкую, минутное забвенье; В ней благо лучшее дано богами нам И нужд живейших утоленье! Как будет сладко, милый мой, Поверить нежности чувствительной подруги, Скажу ль? все раны, все недуги, Все расслабление души твоей больной; Забыв и свет и рок суровой. Желанья смутные в одно желанье слить И на устах ее, в ее дыханьи пить Целебный воздух жизни новой! Хвала всевидящим богам! Пусть мнимым счастием для света мы убоги, Счастливцы нас бедней, и праведные боги Им дали чувственность, а чувство дали нам. Н. И. Гнедичу («Так! для отрадных чувств еще я не погиб…»)*
Так! для отрадных чувств еще я не погиб, Я не забыл тебя, почтенный Аристип, И дружбу нежную, и Русские Афины! Не Вакховых пиров, не лобызаний Фрины, В нескромной юности нескромно петых мной, Не шумной суеты, прославленной толпой, Лишенье тяжко мне, в краю, где финну нищу Отчизна мертвая едва дарует пищу, Нет, нет! мне тягостно отсутствие друзей, Лишенье тягостно беседы мне твоей, То наставительной, то сладостно-отрадной: В ней, сердцем жадный чувств, умом познаний жадной. И сердцу и уму я пищу находил. Счастливец! дни свои ты Музам посвятил И бодро действуешь прекрасные полвека На поле умственных усилий человека; Искусства нежные и деятельный труд, Заняв, украсили свободный твой приют. Живитель сердца труд; искусства наслажденья. Еще не породив прямого просвещенья, Избыток породил бездейственную лень. На мир снотворную она нагнала тень, И чадам роскоши, обремененным скукой, Довольство бедности тягчайшей было мукой; Искусства низошли на помощь к ним тогда: Уже отвыкнувших от грубого труда, К трудам возвышенным они воспламенили И праздность упражнять роскошно научили; Быть может, счастием обязаны мы им. Как беден страждущий бездействием своим! Печальный, жалкий раб тупого усыпленья, Не постигает он души употребленья, В дремоту грубую всечасно погружон, Отвыкнул чувствовать, отвыкнул мыслить он, На собственных пирах вздыхает он украдкой, Что длятся для него мгновенья жизни краткой. Они в углу моем не длятся для меня. Судьбу младенчески за строгость не виня И взяв с тебя пример, поэзию, ученье Призван я украшать свое уединенье. Леса угрюмые, громады мшистых гор, Пришельца нового пугающие взор, Чужих безбрежных вод свинцовая равнина, Напевы грустные протяжных песен Финна, Не долго, помню я, в печальной стороне Печаль холодную вливали в душу мне. Я победил ее, и, не убит неволей, Еще я бытия владею лучшей долей, Я мыслю, чувствую: для духа нет оков; То вопрошаю я предания веков, Всемирных перемен читаю в них причины; Наставлен давнею превратностью судьбины, Учусь покорствовать судьбине я своей; То занят свойствами и нравами людей, Поступков их ищу прямые побужденья, Вникаю в сердце их, слежу его движенья, И в сердце разуму отчет стараюсь дать! То вдохновение, Парнаса благодать, Мне душу радует восторгами своими: На миг обворожен, на миг обманут ими, Дышу свободнее, и лиру взяв свою, И дружбу, и любовь и негу я пою. Осмеливаясь петь я помню преткновенья Самолюбивого искусства песнопенья; Но всякому свое, и мать племен людских, Усердья полная ко благу чад своих, Природа, каждого даря особой страстью, Нам разные пути прокладывает к счастью: Кто блеском почестей пленен в душе своей; Кто создан для войны и любит стук мечей: Любезны песни мне. Когда-то для забавы, Я, праздный, посетил Парнасские дубравы И воды светлые Кастальского ручья; Там к хорам чистых дев прислушивался я, Там, очарованный, влюбился я в искусство Другим передавать в согласных звуках чувство, И не страшась толпы взыскательных судей, Я умереть хочу с любовию моей. Так, скуку для себя считая бедством главным, Я духа предаюсь порывам своенравным; Так, без усилия ведет меня мой ум От чувства к шалости, к мечтам от важных дум! Но ни души моей восторги одиноки, Ни любомудрия полезные уроки, Ни песни мирные, ни легкие мечты, Воображения случайные цветы, Среди глухих лесов и скал моих унылых, Не заменяют мне людей, для сердца милых, И часто: грустию невольною объят, Увидеть бы желал я пышный Петроград, Вести желал бы вновь свой век непринужденной В кругу детей искусств и неги просвещенной, Апелла, Фидия желал бы навещать, С тобой желал бы я беседовать опять, Муж, дарованьями, душою превосходный, В стихах возвышенный и в сердце благородный! За то не в первый раз взываю я к богам: Отдайте мне друзей; найду я счастье сам! Из собрания стихотворений 1835 года*
Фея*
Порою ласковую Фею Я вижу в обаяньи сна, И всей наукою своею Служить готова мне она. Душой обманутой ликуя, Мои мечты ей лепечу я; Но что же? странно и во сне Непокупное счастье мне: Всегда дарам своим предложит Условье некое она, Которым, злобно смышлена, Их отравит иль уничтожит. Знать, самым духом мы рабы Земной насмешливой судьбы; Знать, миру явному дотоле Наш бедный ум порабощён, Что переносит поневоле И в мир мечты его закон! «Наслаждайтесь: всё проходит!..»*
Наслаждайтесь: всё проходит! То благой, то строгий к нам, Своенравно рок приводит Нас к утехам и к бедам. Чужд он долгого пристрастья: Вы, чья жизнь полна красы, На лету ловите счастья Ненадежные часы. Не ропщите: всё проходит, И ко счастью иногда Неожиданно приводит Нас суровая беда. И веселью, и печали, На изменчивой земле, Боги праведные дали Одинакие криле. Лазурные очи*
Люблю я красавицу С очами лазурными О! в них не обманчиво Душа ее светится! И если прекрасная С любовию томною На милом покоит их, Он мирно блаженствует, Вовек не смутит его Сомненье мятежное. И кто не доверится Сиянью их чистому, Эфирной их прелести, Небесной души ее Небесному знаменью? Страшна мне, друзья мои, Краса черноокая; За темной завесою Душа ее кроется, Любовник пылает к ней Любовью тревожною И взорам двусмысленным Не смеет довериться. Какой-то недобрый дух Качал колыбель ее: Оделася тьмой она, Вспылала причудою, Закралося в сердце к ней Лукавство лукавого. «К чему невольнику мечтания свободы?..»*
К чему невольнику мечтания свободы? Взгляни: безропотно текут речные воды В указанных брегах, по склону их русла; Ель величавая стоит, где возросла, Невластная сойти. Небесные светила, Назначенным путем, неведомая сила Влечет. Бродячий ветр неволен, и закон Его летучему дыханью положен. Уделу своему и мы покорны будем, Мятежные мечты смирим иль позабудем, Рабы разумные, послушно согласим Свои желания со жребием своим, – И будет счастлива, спокойна наша доля. Безумец! не она ль, не вышняя ли воля Дарует страсти нам? и не ее ли глас В их гласе слышим мы? О, тягостна для нас Жизнь, в сердце бьющая могучею волною И в грани узкие втесненная судьбою. Эпиграмма («Что пользы вам от шумных ваших прений…»)*
Что пользы вам от шумных ваших прений? Кипит война; но что же? никому Победы нет! Сказать ли почему? Ни у кого ни мыслей нет, ни мнений! Хотите ли, чтобы народный глас Мог увенчать кого-нибудь из вас? Чем холостой словесной перестрелкой Морочить свет и множить пустяки, Порадуйте нас дельною разделкой: Благословясь, схватитесь за виски! «Сердечным нежным языком…»*
Сердечным нежным языком Я искушал ее сначала: Она словам моим внимала С тупым, бессмысленным лицом. В ней разбудить огонь желаний Еще надежду я хранил И сладострастных осязаний Язык живой употребил… Она глядела также тупо, Потом разгневалася глупо… Беги за нею, модный свет, Пленяйся девой идеальной! Владею тайной я печальной: Ни сердца в ней, ни пола нет. Языкову*
Бывало, свет позабывая С тобою счастливым певцом, Твоя Камена молодая Венчалась гроздьем и плющом И песни ветреные пела, И к ней, безумна и слепа, То, увлекаясь, пламенела Любовью грубою толпа, То, на свободные напевы Сердяся в ханжестве тупом, Она ругалась чудной девы Ей непонятным божеством. Во взорах пламень вдохновенья, Огонь восторга на щеках, Был жар хмельной в ее глазах Или румянец вожделенья… Она высоко рождена, Ей много славы подобает: Лишь для любовника она Наряд Менады надевает. Яви-ж, яви ее скорей, Певец, в достойном блеске миру: Наперснице души твоей Дай диадиму и порфиру; Державный сан ее открой, Да изумит своей красой, Да величавый взор смущает Ее злословного судью, Да в ней хулитель твой познает Мою царицу и свою. В альбом Софии*
Мила как Грация, скромна Как Сандрильона, Подобно ей, красой она Достойна трона. Приятна лира ей моя; Но что мне в этом? Выть королем желал бы я, А не поэтом. Дорога жизни*
В дорогу жизни снаряжая Своих сынов, безумцев нас, Снов золотых судьба благая Дает известный нам запас: Нас быстро годы почтовые С корчмы довозят до корчмы И снами теми роковые Прогоны жизни платим мы. «Глупцы не чужды вдохновенья…»*
Глупцы не чужды вдохновенья; Как светлым детям Аонид, И им оно благоволит: Слетая с неба, все растенья Равно весна животворит Что-ж это сходство знаменует? Что им глупец приобретет? Его капустою раздует, А лавром он не расцветет. При посылке тетради стихов*
В борьбе о тяжелою судьбой Я только пел мои печали: Холодные стихи дышали Души холодною тоской; Когда б тогда вы мне предстали, Быть может, грустный мой удел Вы облегчили-б. Нет! едва ли! Но я бы пламеннее пел. Подражателям*
Когда печалью вдохновенный Певец печаль свою поет, Скажите: отзыв умиленный В каком он сердце не найдет? Кто вековых проклятий жаден Дерзнет осмеивать ее? Но для притворства всякий хладен, Плач подражательный досаден, Смешно жеманное вытье. Не напряженного мечтанья, Огнем услужливым согрет, Постигнул таинства страданья Душемутительный поэт. В борьбе с тяжелою судьбою Познал он меру вышних сил, Сердечных судорог ценою Он выраженье их купил. И вот нетленными лучами Лик песнопевца окружон, И чтим земными племенами Подобно мученику он. А ваша муза площадная, Тоской заемною мечтая Родить участие в сердцах, Подобна нищей развращенной, Молящей лепты незаконной С чужим ребенком на руках. Уверенье*
Нет, обманула вас молва, Попрежнему дышу я вами, И надо мной свои права Вы не утратили с годами. Другим курил я фимиам, Но вас носил в святыне сердца; Молился новым образам, Но с беспокойством староверца. Смерть*
Смерть дщерью тьмы не назову я И, раболепною мечтой Гробовый остов ей даруя, Не ополчу ее косой. О дочь верховного Эфира! О светозарная краса! В руке твоей олива мира, А не губящая коса. Когда возникнул мир цветущий Из равновесья диких сил, В твое храненье всемогущий Его устройство поручил. И ты летаешь над твореньем, Согласье прям его лия, И в нем прохладным дуновеньем Смиряя буйство бытия. Ты укрощаешь восстающий В безумной силе ураган, Ты, на брега свои бегущий Вспять возвращаешь океан. Даешь пределы ты растенью, Чтоб не покрыл гигантский лес Земли губительною тенью, Злак не восстал бы до небес. А человек! святая дева! Перед тобой с его ланит Мгновенно сходят пятна гнева, Жар любострастия бежит. Дружится праведной тобою Людей недружная судьба: Ласкаешь тою же рукою Ты властелина и раба. Недоуменье, принужденье – Условье смутных наших дней, Ты всех загадок разрешенье, Ты разрешенье всех цепей. «Храни свое неопасенье…»*
Храни свое неопасенье, Свою неопытность лелей; Перед тобою много дней: Еще уловишь размышленье. Как в Смольном цветнике своем, И в свете сердцу будь послушной И монастыркой благодушной Останься долго, долго в нем. Пусть для тебя преображаем Игрой младенческой мечты, Он век не рознит с тихим раем, В котором расцветала ты. В альбом («Альбом походит на кладбище…»)*
Альбом походит на кладбище: Для всех открытое жилище, Он также множеством имен Самолюбиво испещрен. Увы! народ добросердечной Равно туда, или сюда, Несет надежду жизни вечной И трепет страшного суда. Но я, смиренно признаюся, Я не надеюсь, не страшуся, Я в ваших памятных листах Спокойно имя помещаю. Философ я; у вас в глазах Мое ничтожество я знаю. Запустение*
Я посетил тебя, пленительная сень, Не в дни веселые живительного Мая, Когда, зелеными ветвями помавая, Манишь ты путника в свою густую тень; Когда ты веешь ароматом Тобою бережно взлелеянных цветов: Под очарованный твой кров Замедлил я моим возвратом. В осенней наготе стояли дерева И неприветливо чернели; Хрустела под ногой замерзлая трава, И листья мертвые волнуяся шумели! С прохладой резкою дышал В лицо мне запах увяданья; Но не весеннего убранства я искал, А прошлых лет воспоминанья. Душой задумчивый, медлительно я шел С годов младенческих знакомыми тропами; Художник опытный их некогда провел. Увы, рука его изглажена годами! Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный, Дол, первых дум моих лелеятель приветный! Пруда знакомого искал красивых вод, Искал прыгучих вод мне памятной каскады: Там, думал я, к душе моей Толпою полетят виденья прежних дней… Вотще! лишенные хранительной преграды, Далече воды утекли, Их ложе поросло травою, Приют хозяйственный в нем улья обрели, И легкая тропа исчезла предо мною. Ни в чем знакомого мой взор не обретал! Но вот, попрежнему, лесистым косогором, Дорожка смелая ведет меня… обвал Вдруг поглотил ее… Я стал И глубь нежданную измерил грустным взоро С недоумением искал другой тропы. Иду я: где беседка тлеет, И в прахе перед ней лежат ее столпы, Где остов мостика дряхлеет. И ты, величественный грот, Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем И угрожаешь уж паденьем, Бывало, в летний зной прохлады полный свод! Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим! Еще прекрасен ты, заглохший Элизей. И обаянием могучим Исполнен для души моей. Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,1 Кто безымянной неги жаден, Их своенравный бег тропам сим указал, Кто, преклоняя слух к таинственному шуму Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал Ему сочувственную думу. Давно кругом меня о нем умолкнул слух, Прияла прах его далекая могила, Мне память образа его не сохранила, Но здесь еще живет его доступный дух; Здесь, друг мечтанья и природы, Я познаю его вполне: Он вдохновением волнуется во мне, Он славить мне велит леса, долины, воды; Он убедительно пророчит мне страну, Где я наследую несрочную весну, Где разрушения следов я не примечу, Где в сладостной сени невянущих дубров, У нескудеющих ручьев, Я тень священную мне встречу. «Когда исчезнет омраченье…»*
Когда исчезнет омраченье Души болезненной моей? Когда увижу разрешенье Меня опутавших сетей? Когда сей демон, наводящий На ум мой сон его мертвящий, Отыдет, чадный, от меня И я увижу луч блестящий Всеозаряющего дня? Освобожусь воображеньем И крылья духа подыму И пробужденным вдохновеньем Природу снова обниму? Вотще-ль мольбы? напрасны-ль пени? Увижу-ль снова ваши сени, Сады поэзии святой? Увижу-ль вас, ее светила? Вотще! я чувствую: могила Меня живого приняла И легкий дар мой удушая, На грудь мне дума роковая Гробовой насыпью легла. Деревня*
Люблю деревню я и лето: И говор вод, и тень дубров, И благовоние цветов; Какой душе не мило это? Быть так, прощаю комаров; Но признаюсь – пустыни житель, Покой пустынный в ней любя, Комар двуногий, гость мучитель, Нет, не прощаю я тебя! К З. А. Волконской*
Из царства виста и зимы, Где под управой их двоякой, И атмосферу и умы Сжимает холод одинакой, Где жизнь какой-то тяжкий сон, Она спешит на юг прекрасный, Под Авзонийский небосклон Одушевленный, сладострастный, Где в кущах, в портиках палат Октавы Тассовы звучат; Где в древних камнях боги живы, Где в новой, чистой красоте Рафаэль дышит на холосте; Где все холмы красноречивы, Но где не стыдно, может быть, Герои, мира властелины, Ваш Капитолий позабыть Для капитолия Коринны; Где жизнь игрива и легка, Там лучше ей, чего же боле? Зачем же тяжкая тоска Сжимает сердце поневоле? Когда любимая краса Последним сном смыкает вежды, Мы полны ласковой надежды, Что ей открыты небеса, Что лучший мир ей уготован, Что славой вечною светло Там заблестит ее чело; Но скорбный дух не уврачеван, Душе стесненной тяжело, И неутешно мы рыдаем. Так, сердца нашего кумир, Ее печально провожаем Мы в лучший край и лучший мир. А. А. Фуксовой*
Вы-ль дочерь Евы как другая, Вы-ль, перед зеркалом своим Власы роскошные вседневно убирая, Их блеском шелковым любуясь перед ним, Любуясь ясными очами, Обворожительным лицом Блестящей Грации, пред вами Живописуемой услужливым стеклом, Вы-ль угадать могли свое предназначенье? Как, вместо женской суеты, В душе довольной красоты Затрепетало вдохновенье? Прекрасный, дивный миг! Возликовал Парнас, Хариту, как сестру, Камень окружили, От мира мелочей вы взоры отвратили: Открылся новый мир для вас. Мы встретилися в нем. Блестящими стихами Вы обольстительно приветили меня. Я знаю цену им. Дарована судьбами Мне искра вашего огня. Забуду ли я вас? забуду-ль ваши звуки? В душе признательной отозвались они. Пусть бездну между нас раскроет дух разлуки, Пускай летят за днями дни: Пребудет неразлучна с вами Моя сердечная мечта, Пока пленяюся я лирными струнами, Покуда радует мне душу красота. Старик*
Венчали розы, розы Леля, Мой первый век, мой век младой: Я был счастливый пустомеля И девам нравился порой. Я помню ласки их живые, Лобзанья полные огня… Но пролетели дни младые; Они не смотрят на меня! Как быть? У яркого камина, В укромной хижине моей, Накрою стол, поставлю вина И соберу моих друзей. Пускай венок, сплетенный Лелем, Не обновится никогда: Года, увенчанные хмелем, Еще прекрасные года. Историческая эпиграмм*
Хвала, маститый наш Зоил! Когда-то Дмитриев бесил Тебя счастливыми стихами, Бесил Жуковский вслед за ним; Вот Пушкин бесит. Как любим, Как отличен ты небесами! Три поколения певцов Тебя красой своих венцов В негодованье приводили: Пекись о здравии своем, Чтобы, подобно первым трем, Другие три тебя бесили. «Чудный град порой сольется…»*
Чудный град порой сольется Из летучих облаков; Но лишь ветр его коснется, Он исчезнет без следов! Так мгновенные созданья Поэтической мечты Исчезают от дыханья Посторонней суеты. «Я не любил ее, я знал…»*
Я не любил ее, я знал, Что не она поймет поэта, Что на язык души, душа в ней без ответа: Чего ж безумец в ней искал? Зачем стихи мои звучали Ее восторженной хвалой, И малодушно возвещали Ее владычество и плен постыдный мой? Зачем вверял я с умиленьем Ей все мечты души моей?.. Туман упал с моих очей: Ее бегу я с отвращеньем! Так, омраченные вином, Мы недостойному порою Жмем руку дружеской рукою, Приветствуем его с осклабленным лицом, Красноречиво изливаем Все думы сердца перед ним; Ошибки темное сознание храним; Но блажь досадную напрасно укрощаем Умом взволнованным своим: Очнувшись, странному забвению дивимся, И незаконного наперсника стыдимся, И от противного лица его бежим Из А. Шенье*
Под бурею судеб, унылый, часто я Скучая тягостной неволей бытия, Нести ярмо мое утрачивая силу, Гляжу с отрадою на близкую могилу, Приветствую ее, покой ее люблю И цепи отряхнуть я сам себя молю. Но вскоре мнимая решимость позабыта, И томной слабости душа моя открыта: Страшна могила мне; и ближние, друзья, Мое грядущее и молодость моя И обещания в груди сокрытой музы, Всё обольстительно скрепляет жизни узы И далеко ищу, как жребий мой ни строг, Я жить и бедствовать услужливый предлог. «Болящий дух врачует песнопенье…»*
Болящий дух врачует песнопенье. Гармонии таинственная власть Тяжелое искупит заблужденье И укротит бунтующую страсть. Душа певца, согласно излитая, Разрешена от всех своих скорбей; И чистоту поэзия святая И мир отдаст причастнице своей. «Не подражай: своеобразен гений…»*
