Были бури, непогоды, Да младые были годы! В день ненастный, час гнетучий Грудь подымет вздох могучий; Вольной песнью разольется: Скорбь-невзгода распоется! А как век-то, век-то старой Обручится с лютой карой; Груз двойной с груди усталой Уж не сбросит вздох удалой: Не положишь ты на голос С черной мыслью белый волос! «На что вы дни! Юдольный мир явленья…»*
На что вы дни! Юдольный мир явленья Свои не изменит! Все ведомы, и только повторенья Грядущее сулит. Не даром ты металась и кипела, Развитием спеша, Свой подвиг ты свершила прежде тела, Безумная душа! И тесный круг подлунных впечатлений Сомкнувшая давно, Под веяньем возвратных сновидений Ты дремлешь; а оно Бессмысленно глядит, как утро встанет Без нужды ночь сменя; Как в мрак ночной бесплодный вечер канет, Венец пустого дня! Ахилл*
Влага Стикса закалила Дикой силы полноту, И кипящего Ахилла Бою древнему явила Уязвимым лишь в пяту. Обречен борьбе верховной, Ты ли, долею своей Равен с ним, боец духовной. Сын купели новых дней? Омовен ее водою, Знай, страданью над собою Волю полную ты дал И одной пятой своею Невредим ты, если ею На живую веру стал! «Сначала мысль воплощена…»*
Сначала мысль, воплощена В поэму сжатую поэта, Как дева юная, темна Для невнимательного света; Потом осмелившись, она Уже увертлива, речиста, Со всех сторон своих видна, Как искушенная жена В свободной прозе романиста; Болтунья старая, затем, Она, подъемля крик нахальной, Плодит в полемике журнальной Давно уж ведомое всем. «Еще как патриарх не древен я…»*
Еще как патриарх не древен я; моей Главы не умастил таинственный елей: Непосвященных рук бездарно возложенье! И я даю тебе мое благословенье Во знаменьи ином, о дева красоты! Под этой розою главой склонись, о ты Подобие цветов царицы ароматной, В залог румяных дней и доли благодатной. «Толпе тревожный день приветен, но страшна…»*
Толпе тревожный день приветен, но страшна Ей ночь безмолвная. Боится в ней она Раскованной мечты видений своевольных. Не легкокрылых грёз, детей волшебной тьмы, Видений дня боимся мы, Людских сует, забот юдольных. Ощупай возмущенный мрак: Исчезнет, с пустотой сольется Тебя пугающий призрак, И заблужденью чувств твой ужас улыбнется. О сын Фантазии! ты благодатных Фей Счастливый баловень, и там, в заочном мире, Веселый семьянин, привычный гость на пире Неосязаемых властей: Мужайся, не слабей душою Перед заботою земною: Ей исполинский вид дает твоя мечта; Коснися о́блака нетрепетной рукою, Исчезнет; а за ним опять перед тобою Обители духо́в откроются врата. «Здравствуй, отрок сладкогласной!..»*
Здравствуй, отрок сладкогласной! Твой рассвет зарей прекрасной Озаряет Аполлон! Честь возникшему Пииту! Малолетную Хариту Ранней лирой тронул он. С утра дней счастлив и славен, Кто тебе, мой мальчик, равен? Только жавронок живой, Чуткой грудию своею, С первым солнцем, полный всею Наступающей весной! «Что за звуки? мимоходом…»*
Что за звуки? мимоходом, Ты поешь перед народом, Старец нищий и слепой! И, как псов враждебных стая, Чернь тебя обстала злая, Издеваясь над тобой. А с тобой издавна тесен Был союз Камены песен, И беседовал ты с ней, Безымянной, роковою, С дня, как в первый раз тобою Был услышан соловей. Бедный старец! слышу чувство В сильной песни… Но искусство… Старцев старее оно: Эти радости, печали, – Музыкальные скрыжали. Выражают их давно! Опрокинь же свой треножник! Ты избранник, не художник! Попеченья гений твой Да отложит в здешнем мире: Там, быть может, в горнем клире Звучен будет голос твой! «Всё мысль, да мысль! Художник бедный слова!..»*
Всё мысль, да мысль! Художник бедный слова! О жрец ее! тебе забвенья нет; Всё тут, да тут и человек, и свет, И смерть, и жизнь, и правда без покрова. Резец, орган, кисть! счастлив кто влеком К ним чувственным, за грань их не ступая! Есть хмель ему на празднике мирском! Но пред тобой, как пред нагим мечом, Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная. Скульптор*
Глубокий взор вперив на камень, Художник Нимфу в нем прозрел И пробежал по жилам пламень, И к ней он сердцем полетел. Но бесконечно вожделенной, Уже он властвует собой: Неторопливый, постепенной Резец, с богини сокровенной Кору снимает за корой. В заботе сладостно туманной Не час, не день, не год уйдет, А с предугаданной, с желанной Покров последний не падет. Покуда страсть уразумея Под лаской вкрадчивой резца, Ответным взором Галатея Не увлечет, желаньем рдея, К победе неги мудреца. Осень*
1
И вот сентябрь! замедя свой восход, Сияньем хладным солнце блещет И луч его в зерцале зыбком вод, Неверным золотом трепещет. Седая мгла виется вкруг холмов; Росой затоплены равнины; Желтеет сень кудрявая дубов И красен круглый лист осины; Умолкли птиц живые голоса, Безмолвен лес, беззвучны небеса! 2
И вот сентябрь! и вечер года к нам Подходит. На поля и горы Уже мороз бросает по утрам Свои сребристые узоры: Пробудится ненастливый Эол; Пред ним помчится прах летучий, Качаяся завоет роща; дол Покроет лист ее падучий, И набегут на небо облака, И потемнев, запенится река. 3
Прощай, прощай, сияние небес! Прощай, прощай, краса природы! Волшебного шептанья полный лес, Златочешуйчатые воды! Веселый сон минутных летних нег! Вот эхо, в рощах обнаженных, Секирою тревожит дровосек И скоро, снегом убеленных, Своих дубров и холмов зимний вид Застылый ток туманно отразит. 4
А между тем досужий селянин Плод годовых трудов сбирает: Сметав в стога скошенный злак долин, С серпом он в поле поспешает. Гуляет серп. На сжатых бороздах, Снопы стоят в копнах блестящих Иль тянутся вдоль жнивы, на возах Под тяжкой ношею скрыпящих, И хлебных скирд золотоверхий град Подъемлется кругом крестьянских хат. 5
Дни сельского, святого торжества! Овины весело дымятся, И цеп стучит, и с шумом жернова Ожившей мельницы крутятся. Иди зима! на строги дни себе Припас оратай много блага: Отрадное тепло в его избе, Хлеб-соль и пенистая брага: С семьей своей вкусит он без забот, Своих трудов благословенный плод! 6
А ты, когда вступаешь в осень дней, Оратай жизненного поля, И пред тобой во благостыне всей Является земная доля; Когда тебе житейские бразды Труд бытия вознаграждая, Готовятся подать свои плоды И спеет жатва дорогая, И в зернах дум ее сбираешь ты, Судеб людских достигнув полноты; 7
Ты так же ли как земледел богат? И ты, как он, с надеждой сеял; И так, как он, о дальнем дне наград Сны позлащенные лелеял… Любуйся же, гордись восставшим им! Считай свои приобретенья!.. Увы! к мечтам, страстям, трудам мирским Тобой скопленные презренья, Язвительный, неотразимый стыд Души твоей обманов и обид! 8
Твой день взошел, и для тебя ясна Вся дерзость юных легковерий; Испытана тобою глубина Людских безумств и лицемерий. Ты, некогда всех увлечений друг, Сочувствий пламенный искатель, Блистательных туманов царь – и вдруг Бесплодных дебрей созерцатель, Один с тоской, которой смертный стон Едва твоей гордыней задушон. 9
Но если бы негодованья крик, Но если б вопль тоски великой Из глубины сердечныя возник Вполне торжественный и дикой, Костями бы среди своих забав Содроглась ветреная младость, Играющий младенец, зарыдав, Игрушку б выронил, и радость Покинула б чело его на век, И заживо б в нем умер человек! 10
Зови-ж теперь на праздник честный мир! Спеши, хозяин тароватый! Проси, сажай гостей своих за пир Затейливый, замысловатый! Что лакомству пророчит он утех! Каким разнообразьем брашен Блистает он!.. Но вкус один во всех И как могила людям страшен: Садись один и тризну соверши По радостям земным твоей души! 11
Какое же потом в груди твоей Ни водворится озаренье, Чем дум и чувств ни разрешится в ней Последнее вихревращенье: Пусть в торжестве насмешливом своем Ум, бесполезный сердца трепет Угомонит, и тщетных жалоб в нем Удушит запоздалый лепет И примешь ты, как лучший жизни клад, Дар опыта, мертвящий душу хлад; 12
Иль отряхнув видения земли Порывом скорби животворной, Ее предел завидя невдали, Цветущий брег за мглою черной, Возмездий край благовестящим снам Доверясь чувством обновленным И, бытия мятежным голосам В великом гимне примиренным, Внимающий как арфам, коих строй Превыспренний, не понят был тобой; 13
Пред промыслом оправданным ты ниц Падешь с признательным смиреньем, С надеждою не видящей границ И утоленным разуменьем: Знай, внутренней своей вовеки ты Не передать земному звуку И легких чад житейской суеты Не посвятишь в свою науку: Знай, горняя, иль дольная она Нам на земле не для земли дана. 14
Вот буйственно несется ураган, И лес подъемлет говор шумной, И пенится, и ходит океан, И в берег бьет волной безумной: Так иногда толпы ленивый ум Из усыпления выводит Глас, пошлый глас, вещатель общих дум, И звучный отзыв в ней находит, Но не найдет отзыва тот глагол, Что страстное земное перешол. 15
Пускай, приняв неправильный полет И вспять стези не обретая, Звезда небес в бездонность утечет; Пусть заменит ее другая: Не явствует земле ущерб одной, Не поражает ухо мира Падения ее далекой вой, Равно как в высотах эфира Ее сестры новорожденный свет И небесам восторженный привет! 16
Зима идет, и тощая земля В широких лысинах бессилья; И радостно блиставшие поля Златыми класами обилья: Со смертью жизнь, богатство с нищетой, Все образы годины бывшей Сравняются под снежной пеленой, Однообразно их покрывшей: Перед тобой таков отныне свет, Но в нем тебе грядущей жатвы нет! «Благословен святое возвестивший!..»*
Благословен святое возвестивший! Но в глубине разврата не погиб Какой-нибудь неправедный изгиб Сердец людских пред нами обнаживший. Две области: сияния и тьмы Исследовать равно стремимся мы. Плод яблони со древа упадает: Закон небес постигнул человек! Так в дикий смысл порока посвящает Нас иногда один его намек. Рифма*
Когда на играх олимпийских, На стогнах греческих недавних городов, Он пел, питомец муз, он пел среди валов Народа жадного восторгов мусикийских: В нем вера полная в сочувствие жила. Свободным и широким метром, Как жатва, зыблемая ветром, Его гармония текла. Толпа вниманием окована была, Пока, могучим сотрясеньем Вдруг побежденная, плескала без конца И струны звучные певца Дарила новым вдохновеньем. Когда на греческий амвон, Когда на римскую трибуну Оратор восходил, и славословил он, Или оплакивал народную фортуну И устремлялися все взоры на него, И силой слова своего Вития властвовал народным произволом: Он знал, кто он; он ведать мог, Какой могучий правит бог Его торжественным глаголом. Но нашей мысли торжищ нет, Но нашей мысли нет форума!.. Меж нас не ведает поэт, Меж нас не ведает поэт, Высок полет его иль нет! Велика ль творческая дума? Сам судия и подсудимый, Скажи: твой беспокойный жар – Смешной недуг иль высший дар? Реши вопрос неразрешимый Среди безжизненного сна, Средь гробового хлада света, Своею ласкою поэта Ты, рифма! радуешь одна. Подобно голубю ковчега, Одна ему, с родного брега, Живую ветвь приносишь ты; Одна с божественным порывом Миришь его твоим отзывом И признаешь его мечты! Стихотворения 1842-1844 годов*
С книгою «Сумерки» С. Н. Карамзиной*
Сближеньем с вами на мгновенье Я очутился в той стране, Где в оны дни воображенье Так сладко, складно лгало мне. На ум, на сердце мне излили Вы благодатные струи – И чудотворно превратили В день ясный сумерки мои. «Когда твой голос, о поэт…»*
Когда твой голос, о Поэт, Смерть в высших звуках остановит, Когда тебя во цвете лет Нетерпеливый рок уловит; Кого закат могучих дней Во глубине сердечной тронет? Кто в отзыв гибели твоей Стесненной грудию восстонет? И тихий гроб твой посетит, И над умолкшей Аонидой Рыдая, пепел твой почтит Нелицемерной панихидой? Никто! – но сложится певцу Канон намеднишним Зоилом, Уже кадящим мертвецу, Чтобы живых задеть кадилом. «На всё свой ход, на всё свои законы…»*
На всё свой ход, на всё свои законы. Меж люлькою и гробом спит Москва; Но и до ней глухой дошла молва, Что скучен вист, и веселей салоны Отборные, где есть уму простор, Где властвует не вист, а разговор. И погналась за модой новосветской, Но погналась старуха не путем: Салоны есть, – но этот смотрит детской, А тот, увы! – глядит гошпиталем. Коттерии*
Братайтеся, к взаимной обороне Ничтожностей своих вы рождены; Но дар прямой не брат у вас в притоне, Бездарные писцы хлопотуны! Наоборот союзным на благое, Реченного достойные друзья: Аминь, аминь, вещал он вам, где трое Вы будете, – не буду с вами я.1 «Спасибо злобе хлопотливой…»*
Спасибо злобе хлопотливой, Хвала вам, недруги мои! Я, не усталый, но ленивый, Уж пил Летийские струи. Слегка седеющий мой волос Любил за право на покой; Но вот к борьбе ваш дикий голос Меня зовет и будит мой. Спасибо вам, я не в утрате! Как богоизбранный еврей, Остановили на закате Вы солнце юности моей!1 Спасибо, молодость вторую, И человеческим сынам Досель безвестную, пирую Я в зависть Флакку, в славу вам! «Люблю я вас, богини пенья!..»*
Люблю я вас, богини пенья! Но ваш чарующий наход, Сей сладкий трепет вдохновенья, – Предтечей жизненных невзгод. Любовь Камен с враждой Фортуны – Одно. Молчу. Боюся я, Чтоб персты, падшие на струны, Не пробудили вновь перуны, В которых спит судьба моя. И отрываюсь, полный муки, От музы ласковой ко мне И говорю: до завтра звуки, Пусть день угаснет в тишине. Не посев леса*
Опять весна; опять смеется луг, И весел лес своей младой одеждой, И поселян неутомимый плуг Браздит поля с покорством и надеждой. Но нет уже весны в душей моей, Но нет уже в душе моей надежды, Уж дольний мир уходит от очей, Пред вечным днем я опускаю вежды. Уж та зима главу мою сребрит, Что греет сев для будущего мира, Но праг земли не перешел пиит, – К ее сынам еще взывает лира. Велик господь! Он милосерд, но прав: Нет на земле ничтожного мгновенья; Прощает он безумию забав, Но никогда пирам злоумышленья. Кого измял души моей порыв, Тот вызвать мог меня на бой кровавой; Но подо мной, сокрытый ров изрыв, Свои рога венчал он падшей славой! Летел душой я к новым племенам, Любил, ласкал их пустоцветный колос: Я дни извел, стучась к людским сердцам, Всех чувств благих я подавал им голос. Ответа нет! Отвергнул струны я, Да хрящь другой мне будет плодоносен! И вот ему несет рука моя Зародыши елей, дубов и сосен. И пусть! Простяся с лирою моей, Я верую: ее заменят эти Поэзии таинственных скорбей Могучие и сумрачные дети!1 «Когда, дитя и страсти и сомненья…»*
Когда, дитя и страсти и сомненья, Поэт взглянул глубоко на тебя, – Решилась ты делить его волненья, В нем таинство печали полюбя. Ты, смелая и кроткая, со мною В мой дикий ад сошла рука с рукою, – Рай зрела в нем чудесная любовь. О, сколько раз к тебе, святой и нежной, Я приникал главой моей мятежной, С тобой себе и небу веря вновь. Пироскаф*
Дикою, грозною ласкою полны, Бьют в наш корабль средиземные волны. Вот над кормою стал капитан: Визгнул свисток его. Братствуя с паром, Ветру наш парус раздался не даром: Пенясь, глубоко вздохнул океан! Мчимся. Колеса могучей машины Роют волнистое лоно пучины. Парус надулся. Берег исчез. Наедине мы с морскими волнами; Только-что чайка вьется за нами Белая, рея меж вод и небес. Только, вдали, океана жилица, Чайке подобно, вод его птица, Парус развив, как большое крыло, С бурной стихией в томительном споре, Лодка рыбачья качается в море: С брегом набрежное скрылось, ушло! Много земель я оставил за мною; Вынес я много смятенной душою Радостей ложных, истинных зол; Много мятежных решил я вопросов, Прежде, чем руки марсельских матросов Подняли якорь, надежды символ! С детства влекла меня сердца тревога В область свободную влажного бога; Жадные длани я к ней простирал. Томную страсть мою днесь награждая, Кротко щадит меня немочь морская: Пеною здравья брызжет мне вал! Нужды нет, близко ль, далеко-ль до брега! В сердце к нему приготовлена нега. Вижу Фетиду: мне жребий благой Емлет она из лазоревой урны: Завтра увижу я башни Ливурны, Завтра увижу Элизий земной.1 Средиземное море 1844 Дядьке-итальянцу*
Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой, Янтарный виноград, лимон ее златой Тревожно бросивший, корыстью уязвленный, И в край, суровый край, снегами покровенный, Приставший с выбором загадочных картин, Где что-то различал и видел ты один! Прости наш здравый смысл: прости мы та из наций Где брату вашему всех меньше спекуляций: Никто их не купил. Вздохнув, оставил ты В глушь севера тебя привлекшие мечты; Зато воскрес в тебе сей ум, на всё пригодной, Твой итальянский ум, и с нашим очень сходной! Ты счастлив был, когда тебе кое-что дал Почтенный, для тебя богатый генерал, Чтоб, в силу строгого с тобою договора, Имел я благодать нерусского надзора. Благодаря богов, с тобой за этим вслед Друг другу не были мы чужды двадцать лет. Москва нас приняла, расставшихся с деревней.1 Ты был вожатый мой в столице нашей древней: Всех макаронщиков тогда узнал я в ней, Ментора моего полуденных друзей. Увы! оставив там могилу дорогую, Опять увидели мы вотчину степную,2 Где волею небес узнал я бытие, О сын Авзонии! для бурь, как ты свое; Но где, хотя вдали твоей отчизны знойной, Ты мирный кров обрел, а позже гроб спокойный. Ты полюбил тебя призревшую семью – И, с жизнию ее сливая жизнь свою, Ее событьями в глуши чужого края Былого своего преданья заглушая, Безропотно сносил морозы наших зим. В наш краткий летний жар тобою был любим Овраг под сению дубов прохладовейных. Участник наших слез и праздников семейных, В дни траура главой седой ты поникал; Но ускорял шаги и членами дрожал, Как в утро зимнее, порой, с пределов света, Питомца твоего, недавнего корнета, К коленам матери кибитка принесет, И скорбный взор ее минутно оживет. Но что! радушному пределу благодарной, Нет! ты не забывал отчизны лучезарной! Везувий, Колизей, грот Капри, храм Петра, Имел ты на устах от утра до утра; Именовал ты нам и принцев и прелатов Земли, где зрел дивясь суворовских солдатов, Входящих, вопреки тех пламенных часов, Что, по твоим словам, со стогнов гонят псов, В густой пыли побед, в грозе небритых бород, Рядами стройными в классический твой город;3 Земли, где, год спустя, тебе предстал и он, Тогда Буонапарт, потом Наполеон, Минутный царь царей, но дивный Кондотьери, Уж зиждущий свои гигантские потери. Скрывая власти глад, тогда морочил вас Он звонкой пустотой революцьонных фраз. Народ ему зажег приветственные плошки; Но ты, ты не забыл серебряные ложки, Которые, среди блестящих общих грез, Ты контрибуции назначенной принес:4 Едва ты узнику печальному британца5 Простил военную систему Корсиканца.6 Что на твоем веку, то ль благо, то ли зло, Возникло при тебе – в преданье перешло. В Альпийских молниях приемлемый опалой.7 Свой ратоборный дух, на битвы не усталой, В картечи эпиграмм Суворов испустил. Злодей твой на скале пустынной опочил. Ты сам глаза сомкнул, когда мирские сети Уж поняли тобой взлелеянные дети; Когда, свидетели превратностей земли, Они глубокий взор уставить уж могли, Забвенья чуждые за жизненною чашей, На итальянский гроб в ограде церкви нашей, А я, я, с памятью живых твоих речей – Увидел роскоши Италии твоей: Во славе солнечной Неаполь твой нагорной, В парах пурпуровых, и в зелени узорной, Неувядаемый; амфитеатр дворцов Над яркой пеленой лазоревых валов; И Цицеронов дом, и злачную пещеру, Священную поднесь Камены суеверу, Где спит великий прах властителя стихов, Того, кто в сей земле волканов и цветов, И ужасов, и нег взлелеял Эпопею, Где в мраке Тенара открыл он путь Энею,8 Явил его очам чудесный сад утех, Обитель сладкую теней блаженных тех, Что, крепки в опытах земного треволненья, Сподобились вкусить эфирных струй забвенья. Неаполь! До него среди садов твоих Сердца мятежные отыскивали их. Сквозь занавес веков еще здесь помнят виллы, Приюты отдыхов и Мария и Силлы; И кто, бесчувственный среди твоих красот, Не жаждал в их раю обресть навес иль грот, Где б скрылся, не на час, как эти полубоги, Здесь Лету пившие, чтоб крепнуть для тревоги, Но чтоб незримо слить в безмыслии златом Сон неги сладостной с последним, вечным сном. И в сей Италии, где всё – каскады, розы, Мелезы, тополи и даже эти лозы, Чей безыменный лист так преданно обник Давно из божества разжалованный лик, Потом с чела его повиснул полусонно, – Всё беззаботному блаженству благосклонно, Ужиться ты не мог! и, помня сладкий юг, Дух предал строгому дыханью наших вьюг, Не сетуя о том, что за пределы мира Он улететь бы мог на крылиях зефира! О тайны душ! меж тем, как сумрачный поэт, Дитя Британии, влачивший столько лет По знойным берегам груди своей отравы, У миртов, у олив, у моря и у лавы, Молил рассеянья от думы роковой, Владеющей его измученной душой, Напрасно! (уст его, как древле уст Тантала, Струя желанная насмешливо бежала) –9 Мир сердцу твоему дал пасмурный навес Метелью полгода скрываемых небес, Отчизна тощих мхов, степей и древ иглистых! О, спи! Безгрезно спи в пределах наших льдистых! Лелей по своему твой подземельный сон Наш бурнодышущий, полночный аквилон, Не хуже веющий забвеньем и покоем, Чем вздохи южные с душистым их упоем! Неаполь 1844
Молитва*
Царь небес! успокой Дух болезненный мой! Заблуждений земли Мне забвенье пошли – И на строгий твой рай Силы сердцу подай! Стихотворения, не включенные в сборники
Хор, петый в день именин дяденьки Богдана Андреевича*
Хор, петый в день именин дяденьки Богдана Андреевича Баратынского его маленькими племянницами Панчулидзевыми Родству приязни нежной Мы глас приносим сей, В ней к счастью путь надежной, Вся жизнь и сладость в ней. Хоть чужды нам искусства С приятством говорить, Но сердца могут чувства Дар тщетный заменить. Из благ богатых света, Усердьем лишь одним, Чем можем в детски лета, Мы праздник сей почтим. Весны в возобновленье! Средь рощей, средь полей Так птички возвращенье Поют цветущих дней. Увы! теперь природы Уныл, печален вид; Хлад зимней непогоды Небесный кров мрачит. И в ведро и в ненастье Гнетут печали злых, – Но истинное счастье Нигде, как в нас самих. Смотрите, как сияет Во всех усердья дух, Как дышит всё, блистает Веселостью вокруг. Средь грозных бурь смятений, Хоть гром вдали шумит, Душевных наслаждений Ничто не возмутит. Хоть время невозвратно Всех благ лишает нас, Увы! хоть слишком внятно Судеб сей слышен глас, – О пусть всегда меж нами Жизнь ваша лишь течет, И дружба под цветами Следы сокроет лет. Портрет В…*
Как описать тебя? я право, сам не знаю! Вчера задумчива, я помню, ты была; Сегодня ветрена, забавна, весела: Во всем, что лишь в тебе встречаю, Непостоянство примечаю; Но постоянно ты мила! К Алине*
Тебя я некогда любил, И ты любить не запрещала; Но я дитя в то время был, Ты в утро дней едва вступала. Тогда любим я был тобой, И в дни невинности беспечной Алине с детской простотой Я клятву дал уж в страсти вечной. Тебя ль, Алина, вижу вновь? Твой голос стал еще приятней; Сильнее взор волнует кровь; Улыбка, ласки сердцу внятней; Блестящих на груди лилей Все прелести соединились, И чувства прежние живей В душе моей возобновились. Алина! чрез двенадцать лет Всё тот же сердцем; ныне снова Я повторяю свой обет. Ужель не скажешь ты полслова? Прелестный друг! чему ни быть, Обет сей будет свято чтимым Ах, я могу еще любить, Хотя не льщусь уж быть любимым. Любовь и дружба*
(В альбом) Любовь и Дружбу различают, Но как же различить хотят? Их приобресть равно желают, Лишь нам скрывать одну велят. Пустая мысль! обман напрасной! Бывает дружба нежной, страстной Стесняет сердце, движет кровь, И хоть таит свой огнь опасной, Но с девушкой она прекрасной Всегда похожа на любовь. Эпиграмма («Дамон! ты начал – продолжай…»)*
Дамон! ты начал – продолжай; Кропай экспромпты на досуге; Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай; У пола нежного в бессменной будь услуге; Наполни вздохами растерзанную грудь; Ни вкусу не давай, ни разуму потачки, И в награждение любимцем куклы будь, Или соперником собачки. Прощание («Простите, милые досуги…»)*
Простите, милые досуги Разгульной юности моей, Любви и радости подруги, Простите! вяну в утро дней! Не мне стезею потаенной, В ночь молчаливую, тишком, Младую деву под плащом Вести в альков уединенной, Бежит изменница любовь! Светильник дней моих бледнеет, Ее дыханье не согреет Мою хладеющую кровь. Следы печалей, изнуренья Приметит в страждущем она. Не смейтесь, девы наслажденья: И ваша скроется весна, И вам пленять не долго взоры Младою пышной красотой. За что ж в болезни роковой Я слышу горькие укоры? Я прежде бодр и весел был, Зачем печального бежите? Подруги милые! вздохните: Он сколько мог любви служил. К Креницину*
Товарищ радостей младых, Которые для нас безвременно увяли: Я свиделся с тобой! В объятиях твоих Мне дни минувшие, как смутный сон, предстали. О милый! я с тобой когда-то счастлив был! Где время прежнее, где прежние мечтанья? И живость детских чувств и сладость упованья! – Всё хладный опыт истребил. Узнал-ли друга ты? – Болезни и печали Его состарили во цвете юных лет; Уж много слабостей тебе знакомых нет, Уж многие мечты ему чужими стали! Рассудок тверже и верней, Поступки, разговор скромнее: Он осторожней стал, быть может, стал умнее, Но верно счастием теперь стократ бедней. Не подражай ему! иди своей тропою, Живи для радости, для дружбы, для любви. Цветок нашел – скорей сорви! Цветы прелестны лишь весною! Когда рассеянно, с унынием внимать Я буду снам твоим о будущем, о счастье, Когда в мечтах твоих не буду принимать, Как прежде, пылкое, сердечное участье, Не сетуй на меня, о друге пожалей: Всё можно возвратить, – мечтанья не возвратны! Так! были некогда и мне они приятны, Но быстро скрылись от очей. Я легковерен был: надежда, наслажденья, Меня с улыбкою манили в темну даль, Найти я радость мнил – нашел одну печаль, И сердцу милое исчезло заблужденье. Но для чего грустить? – Мой друг еще со мной! Я не всего лишен судьбой ожесточенной! О дружба нежная! останься неизменной, Пусть будет прочее мечтой! Моя жизнь*
Люблю за дружеским столом С моей семьею домовитой О настоящем, о былом Поговорить душой открытой. Люблю пиров веселый шум За полной чашей райской влаги, Люблю забыть для сердца ум В пылу вакхической отваги. Люблю с красоткой записной На ложе неги и забвенья По воле шалости младой Разнообразить наслажденья. «Полуразрушенный я сам себе не нужен…»*
