Собрание коротких и необычайных историй

Творение и поэт

Индийский поэт Тулсидас[29] сочинил песнь о Ханумане[30] и его обезьяньем войске. Прошли годы, и царь заключил его в каменную башню. В застенке он принялся медитировать, и из этой медитации возник Хануман вместе с обезьяньим войском, и захватил город, и вторгся в башню, и освободил его.

Р. Ф. Бертон. «Индика» (1887)

Евгеника

Одна дама из высшего общества с такой страстностью влюбилась в некоего господина Додда, пуританского проповедника, что умолила своего мужа позволить им лечь в постель, дабы зачать ангела или святого; позволение было получено, однако ребенок родился обычным.

Драммонд. «Бен Джонсиана» (около 1618)[31]

Нищенка из Неаполя[32]

Когда я жил в Неаполе, у двери моего дворца стояла нищенка, и я всегда бросал ей монеты перед тем, как сесть в экипаж. Однажды, удивившись, что никогда не слышу от нее благодарности, я посмотрел в ее сторону. А приглядевшись, увидел, что принимал за нищенку ящик, выкрашенный в зеленый цвет, полный красной земли и полусгнивших бананов...

Макс Жакоб. «Стаканчик для игральных костей» (1917)

Бог оставляет Александрию[33]

Около полуночи, как рассказывают, среди унылой тишины, в которую погрезили Александрию страх и напряженное ожидание грядущего, внезапно раздались стройные, согласные звуки всевозможных инструментов, ликующие крики толпы и громкий топот буйных, сатировских прыжков, словно двигалось шумное шествие в честь Диониса. Толпа, казалось, прошла сквозь середину города к воротам, обращенным в сторону неприятеля, и здесь шум, достигнув наибольшей силы, смолк. Люди, пытавшиеся толковать это удивительное знамение, высказывали догадку, что это покидал Антония тот бог, которому он в течение всей жизни подражал и старался уподобиться с особым рвением.

Плутарх. «Сравнительные жизнеописания»[34]

Ученица

Красавица Цзы Ши нахмурила брови. Безобразная мужичка, увидев ее, застыла в изумлении. Очень захотелось ей стать такой же; нарочно пришла она в дурное настроение и насупилась. Потом вышла на улицу. Богачи заперлись на ключ и не высовывали носа; бедняки похватали детей и жен и убежали в другие края.

Герберт Аллен Джайлс. «Чжуан-Цзы» (1889)

Девятый раб[35]

Владетель Ширвана,[36] или Албании, Ибрагим поцеловал подножие императорского трона. Его приношения состояли из шелковых тканей, коней и драгоценных каменьев, а по татарскому обычаю, в каждом из этих отделов было по девяти предметов; но один склонный к критике зритель заметил, что рабов было только восемь. «Девятый раб — я сам», — возразил Ибрагим, заранее приготовившийся выслушать этот упрек, и его лесть была награждена улыбкой Тимура.

Э. Гиббон. «История упадка и разрушения Римской империи», гл. LXV

Победитель

Образец иного сострадания явил собой Гимилькон,[37] который, одержав в Сицилии великие победы, но потеряв много людей от болезней, обрушившихся на войско, вступил в Карфаген не с триумфом, но в трауре, с распущенными волосами и в жалком одеянии раба; по приходе домой он, не говоря никому ни слова, наложил на себя руки.

Сааведра Фахардо. «Мысли об учтивом и христианнейшем князе», раздел XLV (1640)

Опасный чудотворец

Один священник, не веривший в учение мормонов, навестил пророка Джозефа Смита[38] и попросил его сотворить чудо. Смит ответил:

— Очень хорошо, сэр. Выбирайте сами. Хотите вы ослепнуть или оглохнуть? Или вам желательнее паралич? Или вы предпочитаете, чтобы у вас отсохла рука? Говорите, и во имя Иисусово я исполню ваше желание.

Священник забормотал, что не такого чуда он просил.

— В таком случае, сэр, — сказал Смит, — вы останетесь вовсе без чуда. Я не собираюсь вредить другим, чтобы вы уверовали.

М. Р. Вернер. «Брайам Янг» (1925)

Замок[39]

Направились они к огромному замку, на фронтоне которого красовалась надпись: «Я не принадлежу никому и принадлежу всем. Вы бывали там прежде, чем вошли, и останетесь после того, как уйдете».

Дидро. «Жак-фаталист» (1773)

Статуя[40]

В Саисе[41] изображение Афины,[42] которую они называют Исидой,[43] имеет такую надпись: «Я есть все бывшее, и будущее, и сущее, и никто из смертных не приподнял моего покрова».

Плутарх. Трактат «Об Исиде и Осирисе»

Предупреждение

На Канарских островах высилось огромное бронзовое изваяние всадника, который указывал своим мечом на Запад. На пьедестале было написано: «Возвращайтесь. За моей спиной ничего нет».

Р. Ф. Бертон. «Тысяча и одна ночь». II, 141

Способности Вильены

Через пару лет после смерти владетеля Иньесты именем его завладели алхимики и прочие ясновидцы либо шарлатаны и принялись выдумывать апокрифические сочинения, якобы написанные им, а порой утверждали, будто книги те найдены среди томов его прославленной библиотеки. Одним из таких сочинений была книга под названием «Клад» или «Замок», которую, еще пуще извращая истину, пытались взвалить на славной памяти короля Альфонса Мудрого.[44] Но еще более любопытным и знаменательным в этом отношении является письмо, предположительно написанное двадцатью мудрецами из Кордовы дону Энрике де Вильене. В этом поразительном документе среди прочих чудесных способностей ему приписываются следующие: делать солнце рудым с помощью камня-гелиотропа; угадывать будущее, используя ахелонит; делаться невидимым, вырывая траву-андромену; вызывать грозу и дождь по своему усмотрению, стуча в медную бочку, и замораживать воздух в форме сферы, употребляя для этого траву елопию. В ответном письме дон Энрике сообщает своим ученикам некий аллегорический сон, в котором ему является Гермес Трисмегист,[45] владыка всех наук, верхом на павлине, и передает перо, дощечку с геометрическими фигурами, ключ от своего заколдованного дворца и, наконец, ларчик под четырьмя замками, где заключена великая тайна алхимиков.

Менендес-и-Пелайо. «Антология кастильских поэтов»

Тень шахматных ходов

В одном из рассказов, входящих в «Мабиногион»,[46] два враждующих короля играют в шахматы, между тем как в ближней долине их рати сражаются и истребляют друг друга. Прибывают гонцы, дабы поведать о ходе битвы; короли, похоже, не слышат их; склонившись над серебряной доской, они передвигают золотые фигуры. Постепенно выясняется, что обстоятельства боя повторяют обстоятельства игры. Ближе к вечеру один из королей опрокидывает доску, получив шах и мат, а немного погодя окровавленный всадник объявляет ему: «Твое войско бежит, и королевство потеряно».

Эдвин Морган. «Воскресный путеводитель по Уэльсу и Корнуоллу» (Честер, 1929)

Тень шахматных ходов

Когда французы в 1893 году осаждали столицу Мадагаскара, жрецы участвовали в защите города, играя в фанорона[47]; причем и королева, и все подданные с большим волнением следили за ритуальной партией, которая разыгрывалась, дабы обеспечить победу, чем за усилиями самих войск.

Селестино Паломеке. «Каботажное плавание вдоль берегов Мозамбика» (Порту-Алегри, без указания года)[48]

Преступные глаза

Рассказывают, что один человек купил девушку-рабыню за четыре тысячи динаров. Однажды он взглянул на нее и горько заплакал. Девушка спросила, отчего он так горюет, и он ответил: «У тебя такие прекрасные глаза, что я забываю восхвалять Бога». Оставшись одна, девушка вырвала обе зеницы. Увидев ее такой, хозяин расстроился: «Зачем ты изуродовала себя? Теперь цена тебе меньше». Девушка отвечала: «Не хочу, чтобы осталось во мне хоть что-то, удаляющее тебя от восхваления Господа». Ночью, во сне, человек этот услышал голос, говоривший ему: «Цена девушке стала меньше для тебя, но возросла для нас, и мы ее у тебя забрали». Проснувшись, он нашел под подушкой четыре тысячи динаров. А девушка умерла.

Ахмед аш-Ширвани. «Хадикат аль-Хафран»[49]

Пророк, птица и сеть

Рассказывают израэлиты, что один пророк проходил как-то раз возле натянутой сети; птица, сидевшая поблизости, сказала ему: «Божий пророк, встречал ты в жизни своей такого простака, как тот, что натянул здесь свою сеть, дабы уловить меня — меня, которая видит сеть эту?» Пророк удалился прочь. На обратном пути он увидел птицу, попавшую в сеть. «Странно, — воскликнул он — не ты ли некоторое время тому назад говорила здесь то-то и то-то?» — «Пророк, — отвечала птица, — когда наступает назначенный миг, у нас нет уже ни глаз, ни ушей».

Ахмед ат-Тартуши. «Сирадж аль-Мулук»[50]

Небесные олени

В «Цу Пу И» сообщается, что в глубоких шахтах живут небесные олени. Эти причудливые создания стремятся выйти на поверхность и для этого ищут помощи горняков. Обещают провести их к драгоценным жилам; когда хитрость не удается, олени изводят горняков, и те загоняют их в штольни, замуровывают и замазывают глиной. Порой оленей больше, и тогда они терзают горняков до смерти.

Олени, которым удается выбраться на дневной свет, растекаются мутными лужицами, распространяющими зловоние.

Дж. Уиллоуби-Мид. «Китайские духи, и призраки» (1928)

Повар[51]

Господин и дама были столь же высокомерны, сколь искушены в тайнах хорошей кухни. В первый раз, когда повар явился к ним с колпаком в руке, чтобы задать вопрос: «Простите, сударь и сударыня, довольны ли вы?» — он получил ответ: «Вы узнаете это через метрдотеля!» Во второй раз они не ответили ничего. В третий раз они подумали, не вышвырнуть ли его наружу, но так и не решились, потому что это был единственный повар. В четвертый раз (Боже мой! они жили на окраине Парижа, им было до того одиноко, до того тоскливо!) они отважились сказать: «Каперсовый соус превосходен, но куропатка с гренками слегка жестковата». Затем разговор зашел о спорте, о политике, о религии. Этого и добивался повар: он был не кем иным, как Фантомасом.

Макс Жакоб. «Стаканчик для игральных костей» (1917)

Спорщики

Несколько гаучо в распивочной беседуют о письме и произношении. Альбаррасин из Сантьяго не умеет читать и писать, но полагает, будто Кабрера не знает о его невежестве; он заявляет, что слово «трара»[52] написать невозможно. Крисанто Кабрера, тоже неграмотный, утверждает, будто написать можно все, что говорится. «Ставлю по стаканчику всем, — говорит Альбаррасин из Сантьяго, — если ты напишешь? «трара». — «Идет», — отвечает Кабрера, вынимает нож и острием чертит какие-то каракули на земляном полу. Сзади высовывается старый Альварес, глядит на пол и заключает: «Ясней ясного: трара».

Луис Л. Антуньяно. «Пятьдесят лет в Горчсе (полвека в степях провинции Буэнос-Айрес)» (Олаваррия, 1911)[53]

Недоумение труса

В войске поднялся мятеж. Один хорасанец[54] кинулся в седло, но в суматохе накинул уздечку на хвост и говорит коню: «Какой широкий стал у тебя лоб и какая длинная грива!»

Аль-Абшихи. «Мустатреф»[55]

Возврат ключей

Когда римские легионы заняли город Иерусалим, первосвященник, который знал, что погибнет от меча, пожелал вернуть Господу ключи от ковчега.[56] Он бросил ключи в небо, и рука Господа их взяла. Все это было уже предречено в Апокалипсисе Баруха.[57]

Мишна. «Таанит», гл. XXIX[58]

Искусное погребение[59]

В Гиркании[60] чернь содержит на общественный счет собак, богатые — на частные средства; мы знаем, что эта порода собак дорога; но каждый запасается ею по своим средствам, чтобы они его разорвали, и притом такое погребение считается наилучшим.

Марк Туллий Цицерон. «Тускуланские беседы», кн. I

Молчание сирен[61]

Вот доказательство, что и слабые, даже детские средства могут послужить спасению.

Чтобы спасти себя от сирен, Одиссей заткнул воском уши и велел приковать себя к мачте. Нечто подобное могли ведь сделать прежде и другие путешественники, за исключением тех, кого сирены привлекали уже издалека, но всем в мире было известно, что это не может помочь. Пение сирен проникало через все преграды, и страсть соблазненного ими порвала бы нечто и более крепкое, чем цепи. Но об этом Одиссей не думал, хотя, наверное, слышал об этом. Он полностью доверился кусочку воска и связке цепей и в невинной радости от своих маленьких хитростей отправился навстречу сиренам.

Но у сирен было и более страшное оружие, чем пение, — их молчание. Этого, правда, никогда не бывало, но ведь могло случиться и так, что кто-то спасся от их пения, но уж наверняка не сумел укрыться от их молчания. Чувству, что они побеждены собственными силами, и возникающему вслед за этим все сметающему на своем пути чувству освобождения ничто земное не может противиться.

И действительно, когда Одиссей приблизился, могучие певицы молчали, то ли потому, что думали, будто этого противника можно встречать лишь молчанием, то ли умиротворенное выражение на лице Одиссея, который думал лишь о воске и цепях, заставило их позабыть про пение.

Одиссей же, выразимся так, не слышал их молчания, он думал, что они поют, а он в безопасности и не слышит их. Он лишь мельком взглянул на изгибы их шей, вздымающуюся грудь, полные слез глаза, полуоткрытый рот, но думал, что все это относится к ариям, которые не слышны ему. Но вскоре и это ускользнуло от его устремленного вдаль взгляда, а сирены исчезли буквально от его решительности, и как раз в тот момент, когда он был к ним ближе всего, он их уже совершенно не воспринимал.

А они — красивее, чем когда бы то ни было, — вытягивали шеи и поворачивались во все стороны, распускали по ветру свои ужасные волосы, растопырили на утесах когти. Они уже не хотели соблазнить, они хотели лишь как можно дольше удержать блеск больших глаз Одиссея.

Если бы сирены могли что-нибудь осознавать, они тогда же были бы уничтожены. Но они уцелели, лишь Одиссей ускользнул от них.

Но есть еще и дополнение к дошедшей до нас легенде. Говорят, что Одиссей был настолько хитроумен, был такой лисой, что и сама богиня судьбы не могла проникнуть в его душу. Быть может, он, хоть это и невозможно понять человеческим разумом, все же заметил, что сирены молчат, и вышеуказанными и бессмысленными действиями прикрылся, как щитом, от них и от богов.

Франц Кафка

Пощечина

Иные были коварными, как Хальгерда Красивая. Было у нее три мужа, и все из-за нее погибли. Последним был Гуннар из Литхенда, самый отважный и миролюбивый из людей. Однажды она совершила какую-то низость, и он ей дал пощечину. Она не простила. Прошли годы, и враги осадили их дом. Двери были заперты, в доме все молчали. Один из врагов взобрался на козырек окна, и Гуннар проткнул его копьем.

— Гуннар в доме? — спросили осаждающие.

— Что до него, я не знаю, но копье его в доме, — сказал раненый и с этой шуткой на устах испустил дух.

Гуннар держал врагов на расстоянии, пуская в них стрелы, но в конце концов кто-то из врагов обрезал тетиву.

— Сплети тетиву из твоих волос, — попросил он жену, Хальгерду, коса у которой была золотистая и блестящая.

— От этого зависит твоя жизнь? — спросила она.

— Да, — ответствовал Гуннар.

— Тогда я лучше припомню ту пощечину и погляжу, как ты умрешь.

Так погиб Гуннар в неравном бою, и Самр, его пес, тоже, хотя перед смертью Самр загрыз одного из врагов.

Эндрю Лэнг. «Малые очерки» (1891)

Орнамент ковра[62]

Я вспомнил рассказ Генри Джеймса[63] «Орнамент ковра»: историю писателя, который издал множество книг и вдруг в некотором недоумении услышал, что какой-то из его поклонников заметил, будто все они — вариации одной и той же темы и один орнамент пронизывает их все, словно орнамент восточного ковра. Если не ошибаюсь, писатель вскоре умер, не раскрыв секрета, и Джеймс заканчивает историю весьма тонко: нам дают понять, что поклонник писателя посвятит все свои силы распутыванию повторяющегося рисунка, сокрытого во многих томах.

Артур Мэчен. «Лондонские приключения» (1924)

История двух царей и двух лабиринтов

Рассказывают люди, заслуживающие доверия (хотя всеведущ один лишь Аллах), что был в незапамятные дни на островах в Вавилонском царстве царь, который собрал зодчих и ведунов и повелел им выстроить лабиринт столь запутанный и хитроумный, что самые благоразумные из мужей не отваживались туда войти, а кто входил, все гибли. Творение сие было возмутительным, ибо смущать умы и творить чудеса — дело Божие, а не человеческое. Со временем явился к нему один из арабских царей, и царь Вавилона, дабы посмеяться над простотою своего гостя, завел его в лабиринт, где тот блуждал, оскорбленный и потерянный, до самого заката. Тогда он взмолился к Богу о помощи и наткнулся на дверь. Уста его не проронили ни единой жалобы, однако же он сказал царю Вавилонскому, что у него в Аравии лабиринт еще лучше и что, если Господь позволит, он покажет царю это место. Затем вернулся в Аравию, собрал князей и военачальников и вторгся в земли Вавилонские, да так стремительно, что завладел городами, разбил войско и пленил самого короля. Привязал его к спине быстроходного верблюда и сказал: «О, повелитель времен, владыка всего сущего, прославленный в веках! В Вавилоне ты хотел, чтобы я потерялся в бронзовом лабиринте со многими лестницами, дверями и стенами; сегодня Всемогущий счел за благо, чтобы я показал тебе мой лабиринт, где не нужно ни подниматься по лестницам, ни открывать двери, ни обегать нескончаемые галереи, ни натыкаться на стены». Затем развязал его и оставил посреди пустыни, где тот и умер от голода и жажды. Да славится имя Того, кто вовек не умрет.

Р. Ф. Бертон. «Вторичное посещение Мидии» (1879)[64]

Признание

Весной 1232 года близ Авиньона рыцарь Гонтран д'Орвиль убил ударом в спину ненавистного графа Жоффруа, господина этих мест. И немедля признался, что отомстил за обиду: дескать, его жена изменяла ему с графом. Его приговорили к отсечению головы и за десять минут до казни позволили повидаться с женой в темнице.

— Зачем ты солгал? — спросила Жизель д'Орвиль. — Зачем покрыл меня позором?