Помоги проекту - поделись книгой:
На рассвете караван не спеша отправился обратно. Мигыр возвращался к песчаной пустыне, круглым шатрам и монастырю своего прошлого воплощения.
Боязнь гнева
В одной из битв Али свалил человека наземь и наступил коленом ему на грудь, чтобы отрезать голову. Человек плюнул ему в лицо. Али поднялся, оставив противника. Его спросили, почему он так поступил, и Али ответил:
— Он плюнул мне в лицо, и я побоялся убить его в гневе. Я бы хотел истреблять врагов, лишь будучи чистым перед Богом.
Андромеда
Никогда еще дракон не находился в столь добром здравии и хорошем настроении, как в то утро, когда Персей[12] убил его. Говорят, что впоследствии Андромеда поведала Персею это обстоятельство: драконде встал вполне спокойным и бодрым, и так далее. Когда я рассказал это Балларду, тот посетовал, что данная подробность не указана у классиков. Я посмотрел на него и сказал, что я-то ведь тоже классик.
Сон[13]
Мерри приснился сон.
Психология блуждает в потемках, когда пытается объяснить приключения нашего бесплотного «я» в области сна, «близнеца смерти». Наш рассказ ничего объяснять не собирается: мы ограничимся только записью сна Мерри.
Одна из самых загадочных фраз этого бодрствования во сне — та, когда события, по всей видимости занимавшие месяцы или годы, происходят за минуты или считанные секунды.
Мерри ждал в камере смертника. Голая электрическая лампочка на потолке коридора освещала его стол. По листку белой бумаги бегал взад-вперед муравей, и Мерри загораживал ему путь конвертом. Мерри должны были посадить на электрический стул в девять вечера. Он улыбался смятению самого мудрого из насекомых.
В этом отсеке содержалось семеро смертников. С тех пор как он находился здесь, увели уже троих: первый безумствовал и бился, словно волк в капкане; второй, столь же безумный, предлагал небу свое лицемерное раскаяние; третий, трус, лишился чувств, и его пришлось привязать к доске. Мерри задумался — как поведут себя его сердце, его ноги и лицо, ведь в эту ночь наступал его срок. Кажется, уже почти девять, решил он.
По другую сторону коридора, в камере напротив, был заключен Карпани, сицилиец, убивший свою невесту и двух полицейских, явившихся арестовать его. Много раз, не покидая камер, они играли в шашки, выкрикивая ходы невидимому противнику.
В тишине зазвучал сочный, рокочущий и, несмотря ни на что, мелодичный голос:
— Ну что, мистер Мерри? Как вы тут, ничего?
— Очень хорошо, Карпани, — ответил Мерри безмятежным тоном; муравей как раз взобрался на конверт, и узник бережно опустил его на каменный пол.
— Это мне по нраву, мистер Мерри. Мужчины вроде нас с вами должны уметь встречать смерть как мужчины. На следующей неделе придет и мой черед. Это мне по нраву. Запомните, мистер Мерри: я выиграл последнюю партию в шашки. Может, доведется сыграть еще.
Стоическая шутка Карпани, за которой последовал оглушительный взрыв хохота, несколько подбодрила Мерри, хотя что уж там говорить: Карпани оставалась еще неделя жизни.
До узников донесся резкий скрежет замков: открылась дверь в конце коридора. Три человека подошли к камере Мерри и отворили ее. Двое — тюремщики, а третьим был Фрэнк; то есть так его звали раньше, а теперь это был преподобный Фрэнсис Уинстон, сосед и приятель, с которым они делили тяжелые времена.
— Я добился, чтобы мне позволили заменить тюремного капеллана, — сказал Фрэнк, пожимая руку Мерри. В левой руке он держал маленькую раскрытую Библию.
Мерри слегка улыбнулся и начал приводить в порядок книги и карандаши на столе. Хотелось поговорить, но он не знал, что сказать. Этот отсек длиной в двадцать три метра и шириной в девять смертники звали Дорогой Лимба. Тюремщик, бессменно охранявший Дорогу Лимба, — грубоватый, добродушный великан, — вынул из кармана флягу с виски и протянул ее Мерри:
— Так принято, сами знаете. Все пьют для храбрости. Пристраститься уже никто не успеет.
Мерри сделал изрядный глоток.
— Это мне по нраву, — сказал тюремщик. — Хорошее успокоительное — и все пойдет как по маслу.
Они вышли в коридор, и все семеро приговоренных услышали это. Дорога Лимба — это мир вне мира, и, если какое-то из пяти чувств отказывает, его подменяет другое. Все смертники знали, что время близится к девяти и что Мерри сядет на электрический стул ровно в девять. В многочисленных закоулках Лимба, кроме того, существует иерархия преступлений. Мужчина, убивший открыто, обуреваемый страстью к битве, презирает крысу, паука и змею в человеческом облике. Поэтому из семи приговоренных к смерти только трое криками попрощались с Мерри, когда тот двигался по коридору между часовыми: Карпани и Марвин, который при попытке к бегству убил тюремщика, а еще Бассет, вор, которому пришлось убить, потому что полицейский в поезде не захотел поднять рук. Остальные четверо хранили смиренное молчание.
Мерри удивлялся своему спокойствию, почти безразличию. В камере, предназначенной для казни, находилось человек двадцать: тюремный персонал, журналисты, зеваки, которые...
Здесь, на середине фразы, сон прервался смертью О. Генри. Но нам известен конец: Мерри, приговоренный к смерти за убийство возлюбленной, идет навстречу своей судьбе с неизъяснимым спокойствием. Его подводят к электрическому стулу. Привязывают. И вдруг камера, зрители, приготовления к казни кажутся ему призрачными. Он думает, что стал жертвой ужасной ошибки. За что его привязали к этому стулу? Что он сделал? Какое преступление совершил? Он просыпается: у изголовья стоят жена и сын. Мерри понимает, что убийство, суд, смертный приговор, электрический стул — все это ему приснилось. Все еще дрожа, целует жену в лоб. В этот момент включают ток.
Казнь прерывает сон Мерри.
Обещание короля[14]
Тости, брат саксонского конунга Англии, Харальда сына Гудини, жаждал власти и, дабы добиться своего, вступил в союз с Харальдом сыном Сигурда, конунгом Норвегии. (Этот конунг воевал в Миклагарде[15] и в Африке; стяг его звался Ландода, Опустошитель страны; был он и преславным поэтом.) С норвежским войском высадились они на восточном берегу и захватили замок Йорвик (Йорк). К югу от Йорвика им вышла навстречу саксонская рать. Двадцать рыцарей подъехали к рядам норвежцев; рыцари были все в кольчугах, так же как и их кони. Один из рыцарей говорит:
— Здесь ли Тости ярл? Тот отвечает:
— Незачем скрывать, он здесь.
Тогда один из рыцарей говорит:
— Харальд, твой брат, шлет тебе привет и предлагает тебе жизнь и весь Нортимбраланд. Если ты перейдешь на его сторону, он уступит тебе треть своей державы.
Тогда ярл отвечает:
— Если б я принял это предложение, то что бы он предложил конунгу Харальду сыну Сигурда за его труды?
Тогда рыцарь отвечает:
— Он сказал кое-что о том, что мог бы предоставить ему в Англии кусок земли в семь стоп длиной или несколько больше, раз он выше других людей.
Тогда ярл говорит:
— Поезжай и скажи Харальду конунгу, чтобы он приготовился к битве. Мы выберем одну судьбу — либо с честью погибнуть, либо с победою получить Англию.
Рыцари ускакали. Тогда конунг Харальд сын Сигурда говорит ярлу:
— Кто был этот речистый муж?
Ярл говорит:
— Это был конунг Харальд сын Гудини.
Еще до захода солнца норвежское войско было разбито. Харальд сын Сигурда погиб в бою, и ярл тоже.
Клятва заточенного[17]
Знай, о рыбак, — сказал ифрит, — что я один из джиннов-вероотступников и мы ослушались Сулеймана, сына Дауда, — мир с ними обоими! — я и Сахр, джинн. И Сулейман прислал своего везиря, Асафа ибн Барахию, и он привел меня к Сулейману насильно, в унижении, против моей воли. Он поставил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев меня, призвал против меня на помощь Аллаха и предложил мне принять истинную веру и войти под его власть, но я отказался. И тогда он велел принести этот кувшин, и заточил меня в нем, и запечатал кувшин свинцом, оттиснув на нем величайшее из имен Аллаха, а потом он отдал приказ джиннам, и они понесли меня и бросили посреди моря. И я провел в море сто лет и сказал в своем сердце: всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но прошло еще сто лет, и никто меня не освободил. И прошла другая сотня, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я открою сокровища земли. Но никто не освободил меня. И надо мною прошло еще четыреста лет, и я сказал: всякому, кто освободит меня, я исполню три желания. Но никто не освободил меня, и тогда я разгневался сильным гневом и сказал в душе своей: всякого, кто освободит меня сейчас, я убью и предложу ему выбрать, какой смертью умереть! И вот ты освободил меня, и я тебе предлагаю выбрать, какой смертью ты хочешь умереть».
Nosce te ipsum[18]
Махди[19] со своими ордами осаждал Хартум, а защищал этот город генерал Гордон.[20] Иные из врагов проникали за крепостные стены. Гордон принимал каждого и каждому указывал на зеркало. Ему казалось справедливым, чтобы человек познал свое лицо, прежде чем умереть.
Интуиция
Говорят, что в самом сердце Андалусии была когда-то школа лекарей. Учитель однажды спросил:
— Что с этим больным, Пепильо?
— Сдается мне, — отвечал ученик, — будто у него такая гемикрания свербит в груди и в спину отдает, что хоть криком кричи.
— И с чего ты это взял, остряк?
— Господин учитель, мне подсказывает душа.
Как я нашел сверхчеловека[21]
Тем, кто читает Бернарда Шоу и других современных писателей, будет интересно узнать, что сверхчеловек найден. Нашел его я; живет он в Южном Кройдоне. Успех мой будет ударом для Шоу, который, пойдя по ложному следу, ищет его в Блэкпуле. Что до мысли Уэллса создать его из газов в частной лаборатории, я никогда на нее не полагался. Могу заверить блистательного фантаста, что кройдонский сверхчеловек, при всей своей необычности, родился самым обычным образом.
Родители его достойны бесподобного создания, подаренного ими миру. Леди Гипатию Смайт-Браун (ныне — леди Гипатию Хэгг) никогда не забудут в Ист-энде,[22] где она плодотворно трудилась на общественном поприще. Ее призыв «Спасите детей!» был вызван тем, что детям безжалостно портят зрение, разрешая им играть яркими игрушками. Неоспоримой статистикой она доказывала, что дети, смотревшие на лиловое и багровое, хуже видят в преклонном возрасте, а героическая борьба против обезьяны на палочке почти вывела эту заразу из бедных районов. Ее неутомимые сотрудницы обходили улицы, забирая игрушки у детей, которые иногда буквально плакали от умиления. Правда, добрые дела были прерваны отчасти интересом к зороастризму, отчасти же ударом зонтика, нанесенным ирландской торговкой яблоками, которая, вернувшись с каких-то бесчинств в свое неприбранное жилище, застала там леди Гипатию, снимавшую со стены картинку весьма дурного вкуса. Невежественная и не совсем трезвая представительница кельтской расы нанесла общественной деятельнице жестокий удар, прибавив к нему абсурдное обвинение в краже. Тонко сбалансированный разум испытал потрясение, во время которого пострадавшая и вышла замуж.
О муже ее, докторе Хэгге, надеюсь, говорить не надо. Всякий, кто хоть как-то знаком со смелыми экспериментами неоиндивидуалистической евгеники, столь ценными для английской демократии, знает это имя и нередко препоручает его покровительству невидимых сил. Еще в юности доктор обрел тот неумолимый взгляд на религию, которым обязан занятиям электроинженерным делом. Позже он стал одним из крупнейших наших геологов и развил тот смелый подход к перспективам социализма, который может дать только геология. Поначалу казалось, что между его взглядами и воззрениями его высокородной жены есть небольшой, едва заметный зазор, поскольку она, по собственным ее словам, стремилась защитить неимущие классы от них самих, тогда как он прямо и просто повторял несокрушимое правило: «Пусть слабый гибнет». Однако вскоре супруги обнаружили, что их воззрения объединены своей современностью, и в этой просвещенной, достойной мысли души их обрели покой. Кончилось тем, что союз двух высочайших типов нашей цивилизации — модной дамы и высокоумного медика — был благословлен рождением сверхчеловека, о котором так мечтали все труженики Баттерси.
Дом блистательной четы я отыскал легко. Он расположен на самом краю Кройдона и окружен тополями. Добрался я до него в сумерках, и неудивительно, что мне мерещилось что-то чудовищное в самих очертаниях жилища, где обитает существо, которое примечательней сынов человеческих. Леди Гипатия и ее муж приняли меня с изысканной вежливостью, но не пустили к пятнадцатилетнему отпрыску, который содержится в особой комнате. Беседа с родителями не открыла мне, чем же он так хорош. Леди Гипатия, бледная дама с тонким, резким профилем, облаченная в серо-зеленые тона, которыми она украсила столько бедных домов, говорила о своем ребенке без вульгарного тщеславия обычных матерей. Когда я, набравшись смелости, спросил, приятен ли он с виду, она отвечала с легким вздохом:
— Видите ли, он создает свой собственный стандарт. В определенном смысле он прекрасней Аполлона. Конечно, с нашей низменной точки зрения... — И она опять вздохнула.
Поддавшись недолжному порыву, я спросил:
— А волосы у него есть?
После долгого, тяжкого молчания доктор Хэгг мягко ответил:
— На этом уровне все иначе. Я бы не назвал это... э-э... волосами, но...
— Может быть, — нежно спросила жена, — беседуя с
— Вероятно, ты права, — сказал, подумав, доктор. — О волосах такогю рода надо бы говорить притчами.
— Что же это? — заволновался я. — Перья?
— Не совсем, — неприятным голосом сказал д-р Хэгг.
Я вскочил и спросил:
— Можно его хотя бы видеть? Я журналист, и руководят мной только тщеславие и любопытство. Мне бы хотелось хвастаться тем, что я пожал ему руку.
Муж и жена встали в явкой растерянности.
— Видите ли, — сказала леди Гипатия с очаровательной аристократической улыбкой, — в прямом смысле слова ему нельзя пожать
Отмахнувшись от приличий, я кинулся к заветной комнате и распахнул дверь. Внутри царила тьма. Впереди что-то жалобно пискнуло, позади раздались два крика.
— Так я и знал! — возопил доктор, закрывая руками лысый лоб. — Сюда ворвался сквозняк. Он умер.
Когда я уходил из Кройдона, я видел, как люди в черном несут маленький гробик исключительно странной формы. Ветер выл надо мной, сотрясая тополя, а они метались и гнулись, словно траурные плюмажи каких-то вселенских похорон.
Король проснулся[23]
Французские агенты в Канаде после разгрома французов в 1763 году распространили среди индейцев весть, будто король Франции последние годы спал, но только что проснулся, и первыми его словами были: «Нужно немедленно вышвырнуть англичан, которые вторглись в страну моих краснокожих сынов». Весть эта разлетелась по всему континенту и явилась одной из причин знаменитого заговора Понтиака.[24]
Смерть вождя
Когда копейщики Качари были разбиты регулярными войсками, вождя оставили, сочтя мертвым, на берегах лагуны, ныне носящей его имя. Живущие поблизости рассказывают, что два дня и две ночи касик, в бреду, умирающий, кричал, словно бросаясь в битву: «Вот Качари, Качари, Качари».
Предупреждение
Во время одной из былых войн в Шотландии глава клана Дугласов попал в руки врага. На другой день к нему в башню принесли голову кабана на блюде. Увидев ее, Дуглас понял, что судьба его предрешена. Той же ночью его обезглавили.
Объяснение
Непримиримый скептик Ван Чун[26] отрицал существование вида фениксов. Как змея, заявлял он, превращается в рыбу, мышь — в черепаху, а олень во времена мира и спокойствия обращается в единорога, так и гусь становится фениксом. Эти изменения он приписывал «благотворной жидкости»: именно благодаря ей за две тысячи триста пятьдесят шесть лет до христианской эры во дворе императора Яо выросла багровая трава.
Миф об Александре
Кто не помнит стихотворения Роберта Грейвса, в котором поэт воображает, будто Александр Великий не умер в Вавилоне, а отстал от своего войска и углубился в недра Азии?[27] Проплутав немало по неизведанным странам, он встретил войско желтых людей и, поскольку умел лишь воевать, вступил в его ряды. Прошло много лет, и однажды в день выплаты жалованья Александр с удивлением посмотрел на золотую монету, которую ему вручили. Он узнал изображение и подумал: «Это я велел чеканить такую монету в честь победы над Дарием, когда был Александром Македонским».
Поделиться книгой: