Помоги проекту - поделись книгой:
«Англичанка гадит» – об авторстве этого выражения исследователи спорят до сих пор, но в XIX столетии оно было широко распространено, и это неудивительно, ведь то время было отмечено ростом соперничества между двумя империями. Как читатель уже знает, вовсе не случайно термин «русофобия» возникает именно в английской прессе.
Негативное восприятие России в Великобритании начинает проявляться сразу по окончании Наполеоновских войн. Несмотря на то что на Венском конгрессе был оформлен так называемый «европейский концерт», пентархия, именно Россия и Великобритания становятся лидерами на континенте.
Англичане не особо интересовались Россией до конца XVIII столетия, но теперь ситуация меняется. В глазах англичан самая огромная империя, когда-либо существовавшая на земле, бросала слишком длинную тень на Центральную и даже Западную Европу. Если в 1812–1813 годах Россия была в Великобритании очень популярна, то сразу после победы над общим врагом страх перед Наполеоном Бонапартом сменяется опасениями перед Россией.
Логично предположить, что в основе этого страха лежали имперские амбиции: державы, прежде удаленные друг от друга, превратились в соседей в колониальном мире, антагонизм стал нормой отношений, а союзы – исключениями. Но английская русофобия формируется в тот момент, когда колониальная конкуренция была скорее потенциальной, нежели реальной. Поэтому необходимо учитывать иррациональный страх перед «чужими азиатами», по определению враждебными европейским свободам и цивилизации, которые вдруг оказались в центре Европы. Фальшивое «Завещание Петра Великого» после 1815 года стало невероятно популярно в Великобритании, а мифическая «русская угроза» Индии стала газетным штампом, и это далеко не случайное совпадение. Даже серьезные издания склонялись к мысли, что победа России над Наполеоном открыла ей путь к мировому господству.
По окончании Наполеоновских войн объем информации о России заметно возрос, а жанр литературы о путешествиях стал необычайно популярным. Европу буквально захлестнула волна памфлетов, записок путешественников и политических трактатов, буквально кричавших о «русской угрозе». В результате рост знаний о России лишь усиливал подозрения европейцев, а «русская угроза» в их глазах теперь принимала конкретные очертания и ощущалась как нечто неизбежное. Более того, эти впечатления в значительной степени заменяли сведения, необходимые для выстраивания реальной политики Великобритании в отношении России.
Одной из самых первых и неоднозначных записок такого рода был «Очерк военной и политической мощи России в 1817 году» сэра Роберта Вильсона, ветерана Наполеоновских войн, одно время прикомандированного к русской армии. Вильсон сделал ряд фантастических утверждений, которые невозможно было ни доказать, ни опровергнуть. По его словам, они были основаны на глубоком знании кухни царского правительства: Россия задалась целью изгнать турок из Европы, захватить Персию, вторгнуться в Индию и подчинить себе весь мир. Построения Вильсона были настолько дикими, что многие над ними смеялись, однако столь радикальная позиция привлекала к памфлету пристальное внимание: его не только широко обсуждали, но даже не отвергали главную идею Вильсона о стремлении России к мировому господству. В результате с этого времени воображаемая «русская угроза» вошла в политическое пространство Великобритании как совершенно реальная опасность.
Эти страхи перед Россией особенно усилились в конце 1820-х годов на фоне обострения Восточного вопроса: события национально-освободительной революции в Греции, Русско-персидской и Русско-турецкой войн, активная политика России на Ближнем Востоке содействовали нагнетанию европейскими публицистами темы «русской угрозы». При этом характерно, что Великобритания совместно с Россией и Францией участвует в знаменитой Наваринской битве в 1827 году, в ходе которой был разгромлен турецко-египетский флот, греческая проблема также решалась коллегиально и в итоге была урегулирована на конференции в Лондоне в феврале 1830 года, по итогам работы которой Греция провозглашалась независимым государством. Между английским и русским правительствами существовали партнерские отношения, предпринимались совместные действия в рамках «европейского концерта», а вот общественное мнение являлось в целом антироссийским.
В августе 1828 года генерал британской армии Джордж де Лейси Эванс (1787–1870) опубликовал памфлет под названием «Замыслы России» (другой перевод – «О планах России»), в котором предлагал пересмотреть внешнюю политику Великобритании. По его мнению, Русско-турецкая война стала наглядным примером российского экспансионизма и обозначила главный вектор внешней политики России – Константинополь. С базой в Константинополе, запугивает читателя Эванс, Россия окажется в одном шаге от Индии и, следовательно, от мирового господства. Такой сценарий развития событий не имел ничего общего с действительностью, но, как и в случае с фальшивым «Завещанием Петра Великого», эта фантазия укрепила уверенность англичан в агрессивности российской политики.
Конечно, императрица Екатерина Великая мечтала, чтобы Константинополь снова стал православным, но желание вернуть его, сделать русским и посадить на его престол представителя династии Романовых постепенно сошло на нет. Однако европейцы по-прежнему воспринимали эти мечты как реальные замыслы российских государей, что отчетливо проявилось в годы Крымской войны.
Вернемся к тексту Эванса. Он примечателен еще и тем, что в нем автор предложил самый ранний из детальных планов расчленения Российской империи, и именно к этой идее британское правительство вернется в годы Крымской войны. Эванс выступал за превентивную войну против России, предлагая напасть на нее в наиболее уязвимых пунктах: в Польше, Финляндии, на Черном море и на Кавказе.
Памфлет Эванса привел к всплеску антироссийских настроений в Великобритании и способствовал усилению противоречий между союзниками, однако на политический курс правительства не повлиял. Спустя несколько лет идеи Эванса стал развивать самый известный английский русофоб Дэвид Уркварт (другое написание фамилии – Уркхарт).
Шотландец Дэвид Уркварт (1805–1877) был наиболее влиятельным английским публицистом XIX века, писавшим о «русской угрозе» и ставшим олицетворением британской русофобии (надо сказать, что классического образования Уркварт не получил, он обучался в колледже Святого Иоанна в Оксфорде, но так его и не окончил).
В позднейшей литературе наименование «русофоб» закрепилось за Урквартом чуть ли не как прозвище, встречался даже термин «урквартизм», одним из значений которого была именно «русофобия». Даже англичане признают, что ни один писатель не сделал столь много для подготовки британского общества к Крымской войне, как Уркварт.
Начавшаяся в 1821 году греческая революция, то есть борьба греков за независимость от Османской империи, вызвала всплеск симпатий к грекам в Англии. Лорд Байрон продал все свое имущество, деньги отдал на дело греческих повстанцев, сам в 1824 году отправился в Грецию, где вскоре умер от лихорадки. Уркварт тоже был в числе филэллинов, то есть сторонников греческой независимости. В 1827 году 22-лет-ним добровольцем он отправился воевать за свободу греков, однако вскоре с ним произошла удивительная перемена: он влюбился в турок, противников греков, и именно Османская империя стала главной любовью всей его жизни. Уркварту пришлись по нраву добродетели турок, он стал носить турецкий костюм, изучил турецкий и новогреческий языки и быстро создал себе славу знатока Турции. Эта симпатия к Османской империи имела своей обратной стороной неприязнь и даже ненависть к России, поэтому деятельность Уркварта активизировалась в моменты обострения Восточного вопроса.
В начале 1830-х годов на первый план выходит распря между турецким султаном Махмудом II и его вассалом пашой Египта Мухаммедом Али. Османская империя искала поддержки у великих держав, и на помощь султану пришла Россия: к Стамбулу отправилась русская эскадра во главе с генералом Н. Н. Муравьевым. 26 июня (8 июля) 1833 года в Ункяр-Искелесси султан заключил с Россией оборонительный договор, явившийся первым шагом на пути к обеспечению безопасности черноморского побережья России. Россия и Османская империя обязывались отныне консультироваться «касательно всех предметов, которые относятся до их обоюдного спокойствия и безопасности» и помогать друг другу в случае нападения третьей державы. Император обязывался по просьбе султана помочь ему военными и военно-морскими силами. В особой секретной статье оговаривалось, что в обмен на это Турция должна закрывать Дарданеллы для иностранных военных кораблей по требованию русского правительства. Заключение этого договора вызвало серьезное недовольство Франции и Великобритании, опасавшихся нарушения
Уркварт не мог не откликнуться на эти изменения. В 1833 году он опубликовал памфлет «Турция и ее богатства», в котором отрицал близкий конец Османской империи и подчеркивал коммерческие возможности, открывавшиеся перед Великобританией, если она поможет Турции и защитит ее от российской агрессии. Книга имела успех и принесла Уркварту покровительство лорда Дж. Пальмерстона, министра иностранных дел в правительстве графа Чарльза Грея (1830–1834). Уркварт был назначен в Константинополь в составе секретной миссии, перед которой стояла задача оценить перспективы британской торговли на Балканах, в Османской империи, Персии, южной России и Афганистане. Он становится горячим сторонником английского посла в Османской империи лорда Джона Понсонби, убежденного русофоба, призывавшего британское правительство послать военные корабли в Черное море и поддерживать мусульманские племена Кавказа в их войне против России.
В 1834 году Уркварт предпринял экспедицию к черкесским племенам и призвал Британию оказать им поддержку в борьбе с «русской оккупацией». Если верить Уркварту, это именно он придумал знамя для черкесов: «…фоном флага я выбрал зеленый. Это цвет одежды их гор и одновременно указание на то, что черкесы исповедуют ислам. В центре я поместил пучок стрел – их любимое, специфическое оружие. Над ними водрузил корону из звезд, которая на ночном бивуаке ассоциировалась с мечтой о свободе, а также восславляла Создателя – Господа Бога».
Великобритания, однако, воевать с Россией не собиралась. Следствием этой антироссийской провокации стал отзыв Уркварта в Лондон. Но и там он продолжил кампанию за британское военное выступление против России. При участии лорда Понсонби в 1834 году Уркварт опубликовал памфлет «Англия, Франция, Россия и Турция», выдержавший пять изданий, получивший самые положительные отзывы и ставший своеобразным ответом на заключение Ункяр-Искелесийского договора.
Окрыленный этим успехом, в ноябре 1835 года Уркварт начинает выпускать собственную газету «Portfolio» (полное название «Портфолио, или Собрание государственных документов <…> иллюстрирующих историю нашего времени»). Газета выходила до 1837 года на английском и французском языках и пользовалась большой популярностью.
В «Portfolio» Уркварт опубликовал документы, якобы захваченные во дворце великого князя Константина Павловича во время Варшавского восстания в ноябре 1830 года и доставленные польскими эмигрантами Пальмерстону. Если не все, то значительная часть этих документов была сфабрикована Урквартом, включая «секретную часть речи» императора Николая I, произнесенную им 4 (16) октября 1835 года в Лазенковском дворце в Варшаве, в которой царь якобы поклялся не прекращать репрессий, пока Польша окончательно не покорится[3]. Речь шла о польском восстании 1830–1831 годов и его подавлении русскими войсками, что, как отмечалось, вызвало крайне негативную реакцию в Европе. Вероятно, Уркварт сочинил и «Декларацию черкесской независимости». Русофобские настроения в английском обществе были тогда настолько сильны, что значительная часть британской прессы приняла эти фальшивки за подлинные документы.
В 1835 году Уркварт опубликовал памфлет «Англия и Россия», посвященный польской проблеме и Восточному вопросу, в котором продолжил запугивать читателя «русской угрозой». Польша, по его словам, «стала пустым местом на политической карте Европы», причем европейские державы сами это допустили. Он критикует французское правительство за неоказание Польше помощи, выступает против Ункяр-Искелесийского договора, сообщая о «жестокости, с которой Россия вырвала его у Турции», но забывая указать, что другие державы проигнорировали просьбу турецкого султана о поддержке. Россия, по его словам, проводит абсолютно лицемерную политику, создавая себе имидж защитницы Османской империи. Между тем главной целью России является покорение Турции: «Если Россия первой окажется в Константинополе, она обязательно объединит ресурсы всех северных правительств, она станет морской державой, которой не будет никакого противовеса в Средиземноморье…»
Уркварт нагнетает панический страх перед Россией, и это его основная цель: «Станет ли мастодонт сарматских степей Левиафаном морей Запада? Будет ли в скором времени принесена другая жертва на тот же алтарь лишь потому, что даже малая помощь вновь не была оказана? Будут ли руины Турции положены на могильный камень Польши, лишая ее даже слабого лучика надежды и делая ее судьбу необратимой?»
Уркварт подчеркивает, что Россия существенно укрепила свои позиции в Европе, а «воля царя Московского является законом в Европе». Россия, по его словам, «стала центром союза, дважды разбившего Наполеона, и каким бы незначительным ни был ее вклад, она направляла движение». Перед нами пропагандистский парадокс: Россия победила Наполеона, но при этом вклад ее был незначительным. Уркварт совершенно сознательно нивелирует роль России, а ее победу над Наполеоном выставляет как агрессию. Он отрицает роль России в сохранении позиций Франции как великой державы, а англо-французское соперничество интерпретирует как выгодное России: «В результате этого противостояния Россия смогла усилиться, и это противостояние необходимо для ее дальнейшего возвышения. Франция – объект для нападения». Поэтому спасительное средство Уркварт видит в укреплении Османской империи, в результате чего «Россия будет остановлена там, где она сейчас находится. Тогда она не сможет стать ничем иным, кроме того, чем она, по сути, является – бедной, незащищенной и уязвимой. Если бы Дарданеллы принадлежали Турции, Россия никогда бы не осмелилась раздражать морские державы».
Уркварт делает следующий вывод: Франция и Великобритания должны объединиться с целью противодействия усилению России, и тогда «российский дух захватничества, который пугает всех и угрожает каждому уголку Европы, будет уничтожен, российские знамена не будут развеваться на всем протяжении от Вислы до Аракса, Россия потеряет власть в Европе, и ее взгляд навсегда будет отвлечен от востока и юга». В противном случае, пугает Уркварт, если Франция и Великобритания не объединят своих усилий, казаки «будут в непосредственной близости от Италии, Испании, Корсики и Алжира».
Уркварт – типичный пропагандист, смешивающий полуправду и откровенную ложь. Импульсивный характер императора Николая I весьма подходил для его подстрекательств. «Угнетатель поляков», «будущий завоеватель черкесов, Проливов и Индии» – именно такой образ российского государя он создает. Как заметил в середине прошлого столетия английский историк Дж. Х. Глисон, Уркварту удалось сделать обвинения в адрес России гораздо более осязаемыми, нежели прежде.
В памфлете «Англия и Россия» содержатся очень важные слова, позволяющие понять характер русофобии как таковой. Уркварт отмечает, что у Англии «нет намерения воевать, нет агрессивных планов по отношению к России <…> Наша цель – не подтолкнуть Англию к войне, но предостеречь ее от ужасных последствий неверных представлений о силах России, которые существуют лишь в наших страхах, а не в реальности». Как видим, он пишет не о действительной «русской угрозе», а о тех самых «страхах фантазии», которые были сознательно изобретены европейцами и помогали им проводить реальную политику, бороться за власть внутри страны и расширение колониального могущества.
В 1836 году Уркварт вернулся в Константинополь на должность секретаря посольства и тут же устроил заговор с целью отправить в Черкесию британскую шхуну «Виксен» с грузом оружия для горцев, намеренно нарушая российский запрет на навигацию иностранных судов в восточной части Черного моря, установленный Адрианопольским договором. Как и предвидел Уркварт, шхуна была задержана русским военным кораблем у берегов Кавказа, близ крепости Суджук-Кале (ныне на прилегающей территории расположен Новороссийск). Эта провокация вызвала громкие протесты и призывы к войне с Россией в «The Times» и других газетах. Понсонби требовал у Пальмерстона отправить в Черное море эскадру, однако тот не был готов воевать с Россией по указанию Уркварта, Понсонби и прессы. В результате Уркварт был повторно отозван из Константинополя и уволен из министерства иностранных дел, а в 1837 году Пальмерстон даже выдвинул против него обвинения в разглашении государственной тайны.
В историографии существует мнение, будто туркофилия Уркварта была не конъюнктурной, а вполне искренней, что для него дело было не в цивилизационной чуждости России, а в ее восприятии как угрозы интересам Британии, которая для Уркварта была не только родиной, но и оплотом мирового либерализма. На мой взгляд, Уркварт как раз считал Россию цивилизационно чуждой либеральной Европе, о чем писал в своем памфлете. Он подчеркивал: вся беда заключалась в том, что европейцы «обращались с Россией как с цивилизованным государством и европейским правительством». То есть Россия для него – это не цивилизация и не Европа.
Свои обвинения в адрес России он продолжил выдвигать в Палате общин, куда был избран в 1847 году в качестве независимого кандидата, при этом использовал эмблему цветов Черкесии – зеленую с желтым. Не оставил он и нападок на лорда Пальмерстона, тогда министра иностранных дел в правительстве Джона Рассела, а в 1848 году даже повел кампанию за его импичмент, обвиняя в неспособности проводить более жесткую политику в отношении России.
К концу 1853 года английское общественное мнение было резко антироссийским (как и французское). Именно общественное мнение стало фактором, склонившим правящие круги Франции и Великобритании к началу военных действий против России. Можно сказать, что Крымская война стала первой в истории войной, развязанной под давлением прессы и общественного мнения. В том, что русофобия к началу Крымской войны прочно засела в сознании англичан, немалая заслуга Уркварта. Когда в 1854 году он создал «Ассоциацию защиты Турции», к ней примкнули несколько тысяч радикалов.
Как показало время, идеи Дэвида Уркварта оказались необычайно популярными в пространстве «коллективного Запада». Как популярны и турецкие бани, активным поборником которых был Уркварт. Именно под его руководством были построены турецкие бани в Лондоне. Так что один позитивный момент в турко-филии Уркварта все-таки был.
Виртуоз политического «переобувания на ходу» аббат Прадт
Итак, стереотипы меняются крайне медленно, а созданный на Западе образ России очень устойчив. Однако такой в целом неизменный взгляд на «вечную Россию» в конкретные исторические моменты зависел от политической конъюнктуры, поэтому он был и остается политически ангажированным. Два фактора являются определяющими в его развитии: мнение, формируемое страной о себе самой, а также национальные представления относительно того, может ли иностранное государство оказать ожидаемые от него услуги или же его следует опасаться.
Примером такой трансформации является творчество виртуоза политического «переобувания на ходу», если выражаться неакадемичной терминологией, аббата Прадта, духовника Наполеона Бонапарта.
Доминик Жорж Фредерик де Прадт (1759–1837) был влиятельным политиком, дипломатом и очень плодовитым автором, легко менявшим свои взгляды в зависимости от политической конъюнктуры. Его работы позволяют сделать весьма важный вывод о том, что для большинства европейских авторов негативный взгляд на Россию – это не веление души и зов сердца, а сугубо рациональный прием, способ решения собственных внутренних проблем. В этом отношении Прадт проявил себя очень эластичным или попросту беспринципным, у него за плечами имелся опыт, по сути, предательства Наполеона Бонапарта. Наполеон последовательно возвышал Прадта, сделав епископом Пуатье, затем архиепископом Малинским, а в 1812 году посланником в Великом герцогстве Варшавском (возложенную на него миссию Прадт там провалил). В самом начале режима Реставрации клеймить поверженного императора стало очень выгодным делом, и Прадт тут же «отблагодарил» Наполеона в очень жестком памфлете.
Работы аббата Прадта выделяются своим оппортунизмом, именно поэтому представляют особый интерес. Конъюнктурные метаморфозы, которые время от времени случались с ним, зависели от его представлений о том, какова должна быть внешняя политика Франции. Речь идет о системе союзов, которые выбирала Франция. Для Прадта необходимым союзником в те годы представлялась Пруссия. Находясь в оппозиции режиму Реставрации, с 1823 года он выступал против монструозного, по его словам, расширения России, считая, что необходимо заключить союз с Пруссией, дабы поставить заслон российскому могуществу.
В апреле 1823 года он опубликовал книгу «Параллель между английским и русским могуществом в Европе». В мае следующего года вышло второе издание книги, в 1828 году третье, что говорит о Прадте как об успешном авторе. Именно эта работа способствовала нагнетанию антирусских настроений во французском обществе. В ней автор развивает самые популярные антирусские стереотипы, поднимая прежде всего тему русского экспансионизма, которым Россия живет якобы со времен Петра Великого. Читателю уже хорошо известно, что к этому времени фальшивое «Завещание Петра Великого» получило широкое распространение. Прадт в своей работе развивает ставшие уже традиционными мифы: Россия – страна деспотичная и азиатская, мощная сила, враждебная всем либеральным идеям Европы. А для либералов всех мастей Россия в это время начинает восприниматься как оплот не только консервативных ценностей, но и самодержавия и реакции, тем более что у императора Александра I либеральный запал к тому времени давно иссяк.
Все то, что французским авторам было непонятным в России, просто объявлялось «азиатским», поэтому Россия воспринималась как наследница орд Чингисхана, и такой взгляд на нашу страну сформировался еще во времена Московской Руси, а потом был продолжен частью французских просветителей, прежде всего Руссо. Прадт развивает идеи Руссо об азиатской сущности России и призывает Европу объединиться перед лицом «русской угрозы». Эта книга стала одной из самых известных работ, написанных о России на тот момент, а тема создания европейской федерации против России будет тоже весьма популярной.
Эти же идеи Прадт продолжил развивать в своей новой работе, увидевшей свет в 1828 году под названием «Неизменная система Европы по отношению к России». Главная идея книги такова: русскому нашествию необходимо противопоставить коалицию европейских держав, а заодно и разрушить ненавистную Франции Венскую систему.
Естественно, изворотливый аббат Прадт не мог не откликнуться на очередное обострение Восточного вопроса во второй половине 1820-х годов. Следуя законам жанра, в предисловии книги автор пугает читателя «русской угрозой», подчеркивая, что «в данный момент русская мощь направлена на Османскую империю, но только для того, чтобы потом с новой силой обрушиться на Европу». Поэтому «настал момент, чтобы указать этому колоссу его истинное место» и найти средства противодействия русской угрозе. Прадт подчеркивает, что «Венская система закрепила доминирование России и Великобритании, при этом Россия гораздо более опасна». Между тем все в Европе Россию боятся, поэтому относятся к ней подобострастно. И это доминирование России, по мнению Прадта, «опасно для европейских общественных свобод, которые уже и так являются лишь пустым словом». Россия представляет угрозу для самых главных идей западного общества – свободы и либеральных ценностей. Это обвинение станет важнейшим в последующей европейской мысли, вспомним маркиза Астольфа де Кюстина, написавшего в заключении своей книги о том, что «человек, по закону природы своей, не может быть счастлив без свободы».
Напуская страху, Прадт убеждает читателя, что «Россия наложила свое тяжкое бремя на всю Западную Европу. Она одна занимает европейскую сцену, все остальное, как в театре, это партер». Конечно, его беспокоят размеры российского государства, поэтому он ставит один за другим вполне логичные вопросы, вот только ответы на них способны поразить наше воображение! «Где начинается Россия? От Великой китайской стены! Где она заканчивается? В пятидесяти лье от Вены и Берлина! На что опирается Россия? На севере – на полюс, на юге – на Черное и Каспийское моря».
Прадт видит Россию гораздо более могущественной, чем Римская империя: «Рим имел подданных, а Россия имеет русских, детей русской почвы, привязанных к ней по своей природе, тогда как подданные Рима были привязаны силой. Русские связаны между собой общностью происхождения и нравов, языка и законов, тогда как народы, населявшие Римскую империю, не имели никаких связей между собой. Соединение этих элементов дало России огромную силу, которую она сможет использовать против Европы». И вот теперь Россия «стоит у ворот Берлина и Вены, и никакое серьезное препятствие не отделяет ее от этих двух столиц государств, которые одни могут оказать ей какое-то сопротивление».
Автор живописует апокалиптическую картину: русские семимильными шагами наступают на Европу, и, если Европа не объединится, ее просто не останется, будет только Россия (читатель без труда узнает в этом основной тезис «Завещания Петра Великого» о мировом господстве России).
Что это как не фантомные боли Франции, утратившей свое лидирующее положение в Европе и не желающей с этим смириться? Все эти ужасы являются изобретением бурной фантазии Прадта, которую питали коллективные мифы и страхи. Они внедрялись в общественное сознание именно через книги и с помощью прессы, заражая неразборчивого и всеядного обывателя действенным идеологическим вирусом.
После Июльской революции 1830 года и особенно после подавления Россией польского восстания 1830–1831 годов в Европе существовал в целом очень негативный образ России. Однако в самой Франции единодушия не было. Французы, ненавидевшие Венскую систему, воспринимавшие ее как унизительную, пытались избавиться от навязанных порядков с помощью союзников и в качестве таковых видели кто Великобританию, кто Пруссию, кто Россию. В годы Июльской монархии, когда король Луи-Филипп делал ставку на «сердечное согласие» с Великобританией, многие французы не разделяли такого подхода, испытывая застарелую неприязнь к англичанам. Да и само «сердечное согласие» давало постоянные сбои в силу острых противоречий и конкурентной борьбы между Францией и Великобританией. Поэтому в условиях кризиса англо-французского «сердечного согласия» Франция искала союзников и обратила свой взор на Россию.
В это время появляется ряд работ, в которых пропагандировалась идея сближения с Россией, и автором одной из них стал неугомонный аббат Прадт. В 1836 году он опубликовал работу «Восточный вопрос во всеобщем и частном аспектах». Несколько лет назад жестко клеймивший Россию, теперь Прадт выступает за союз с ней. Сколь ужасной он рисовал Россию в 1828 году, сколь непримиримым ее врагом он был тогда, столь ярым и страстным ее защитником он стал восемь лет спустя.
Если раньше Прадт запугивал читателя «русской угрозой», то теперь он призывал снизить накал страстей во французском обществе в отношении России. При этом он отмечает во введении, что пишет только правду (до этого, критикуя Россию, Прадт, безусловно, тоже был предельно честным). Теперь он честно сообщает читателю, что почти вся европейская пресса, будь то английская, будь то французская, очень несправедлива по отношению к императору Николаю, которого в Европе буквально ненавидят, потому что завидуют. Он отмечает, что можно было бы оправдать такое отношение к России, если бы она демонстрировала амбициозное поведение, но ведь этого вовсе нет. В результате, подчеркивает Прадт, пятьдесят лет Европа пребывала в состоянии лжи, и чтобы из него выйти, надо вернуться к правде, и Прадт эту правду читателю и сообщает. Примечательно, что у него всякий раз новая правда в зависимости от обстоятельств.
При этом Прадт вовсе не возлюбил Россию. Он лишь полагает, что Европа преувеличивает степень «русской угрозы», а на самом деле Россия не является столь грозной и могучей, как это может показаться на первый взгляд. Более того, он защищает политику России буквально по всем направлениям. Он оправдывает ее действия в Польше, более того, обосновывает притязания России на Польшу, подчеркивая, что требования России были справедливыми, а Польша благодаря ей получила конституцию. Прадт отмечает, что Франция симпатизирует Польше, поэтому долгое время было невозможно говорить о Польше объективно, а ее защита является своеобразным комплексом левых политиков. Для Прадта же (подчеркнем, в этом тексте!) Россия – естественная защитница Польши, более того, это ее настоящий ангел-хранитель.
Он оправдывает даже подавление польского восстания 1830–1831 годов и речь императора Николая, произнесенную в Лазенковском дворце в Варшаве. По словам Прадта, Европа буквально предала императора Николая анафеме. Приводя на страницах своей книги полный текст речи, он подчеркивает, что поляки подняли восстание безо всякой причины, низложили власть императора, вынудили брата императора великого князя Константина бежать и убили русских военных, ставших жертвами собственной верности. Поэтому, задается вопросом Прадт, «как после этого должен был действовать и что должен был говорить Николай? Неужели он должен был чувствовать и говорить, как лондонский или парижский журналист, как член европейских клубов и участник европейских банкетов?»
Также Прадт не видит для Европы никакой угрозы в Ункяр-Искелесийском договоре, значительно усиливавшем позиции России в зоне Проливов. По его словам, российский император лишь пришел на помощь султану, после того как другие державы эту просьбу проигнорировали (что, собственно, и было на самом деле. –
Прадт упрекает европейцев в короткой памяти и подчеркивает, что Европа забыла о том, чем она обязана России, которая освободила ее от диктата Наполеона и проявила великодушие по отношению к Франции после ее поражения, выступая против ее превращения во второстепенную державу. Именно Александру I, подчеркивает Прадт, Европа обязана восстановлением европейских тронов на основе принципа легитимизма. Императору Александру, этому «Агамемнону Европы», она обязана своим будущим. Очень мудрые слова, жаль только, что у самого Прадта весьма короткая память и в искренность его суждений верить не приходится.
На страницах работы «Восточный вопрос» Россия представляется аббату Прадту страной рациональной. Исходя из принципа рационализма, она прекратила свой рост, поскольку «уже имеющиеся завоевания не позволяют ей делать новые».
Как видим, Прадт очень расчетлив и прагматичен как в своих страхах перед Россией, так и в деле ее защиты. Неприязнь к России, как и ее оправдание, глубоко просчитаны и рациональны, это лишь механизм внутриполитической борьбы, очередной этап формирования идеологии, в которой Россия используется как козырная карта.
Работа Прадта важна еще и тем, что в ней автор вплотную приблизился к проблеме формирования на Западе образа
Действительно, объектов приложения страхов насчитывалось много, но именно Россия была традиционным европейским пугалом, которое стращало всех с завидным постоянством, а не время от времени. Хотя как только с ней было выгодно сблизиться, этот кошмар тут же отступал или аккуратно убирался в кладовую европейских идеологий, поскольку страх был не реальный, а сконструированный, придуманный, воображаемый, этакий рабочий инструмент, который можно использовать. Так, отмечал Прадт, одна из французских газет избрала объектом своей ненависти Англию, считая, что вселенское зло приходит оттуда. Другие обрушивают свою ненависть на Россию. Причем, по его мнению, именно англичане ненавидят Россию больше всех. Но и во Франции, продолжает Прадт, наблюдается та же враждебность по отношению к ней. Однако нас интересуют в первую очередь причины этой ненависти, которые выделяет Прадт. Они вполне корректны и опять-таки вполне соотносятся с современными трактовками. Ненависть к России Прадт объясняет прежде всего поражением наполеоновской Франции и утратой ею лидерства на континенте, когда первое место заняла Россия. Для постнаполеоновской Франции «комплекс превосходства» был своеобразной компенсаторной реакцией на утрату ее позиций в Европе. Кроме того, продолжает Прадт, французы никогда не простят Русскую кампанию, не простят русским того, что именно в России «разбился скипетр, занесенный Францией над всей Европой» (и здесь мы можем вспомнить про Berezina – слово, ставшее для французов синонимом национального унижения и вошедшее во французские словари как обозначение полной катастрофы и сокрушительного поражения). Хотя, замечает Прадт, «если эта боль справедлива, то обида на Россию – вовсе нет, поскольку Россия не звала Великую армию ни в свои пустыни, ни под свое ледяное небо». Опять же, «пустыни», «пустыни Севера» – это тоже один из непременных атрибутов России и штамп из «Завещания Петра Великого».
Прадт даже отмечает, что, по словам некоторых публицистов, «варвары Севера дважды пришли в Париж, столицу цивилизации». Однако кто их туда привел? – задается он вопросом. Разве они туда пришли сами по себе? А мы помним, что в 1828 году Прадт сам пугал своих соотечественников новыми варварами, стоявшими в двух шагах от Вены и Берлина, но теперь «очень правдивый» аббат все это, вероятно, старательно забыл.
Однако главная задача Прадта заключается в том, чтобы не просто успокоить читателя относительно завоевательных амбиций России, но и доказать, что она является только внешне могущественной, а в реальности ее потенциал гораздо слабее, ведь все в России лишь видимость, и каждое ее, казалось бы, преимущество имеет свою обратную сторону. Россия владеет обширными территориями, но там много необрабатываемых земель с редким населением и отсутствием средств сообщения. Климат России является естественной защитой от внешних угроз («Русской зимы хватило для того, чтобы победить человека, победившего мир», – пишет он, имея в виду Наполеона Бонапарта), но он же препятствует ее экспансии, ограничивая ее действия лишь пятью месяцами в году. Несмотря на значительную численность населения России, население Европы его превышает, и оно растет более быстрыми темпами. 700-тысячная русская армия сильна только на словах, потому что она рассредоточена, а русский солдат, легко выживающий на своей собственной земле, во Франции просто умрет с голода. Аналогичная ситуация с флотом: флоты на Балтике и Черном море слишком отдалены друг от друга для того, чтобы эффективно взаимодействовать. У России нет колоний, нет внешней торговли, ее приморское население немногочисленно и мало связано с морем. То же самое и с финансами: их достаточно для внутренних нужд, но не хватает для внешнего действия. Поэтому Россию, отмечает Прадт, сравнивают со скованным гигантом: «Если ему выколоть глаза, его будет легко опутать цепями» (вероятно, Прадт вспоминает книгу Джонатана Свифта, вышедшую в 1726 году, и обыгрывает план лилипутов в отношении Гулливера).
Поэтому Европе нечего опасаться России: если на востоке Европы доминирует Россия, то на западе – вовсе нет, и по всем критериям Запад превосходит русский Восток: «По населению, богатствам, наукам, организации, средствам действия, по всем этим критериям Запад опережает Восток». Европа соединена очень тесными связями, необходимыми для ее самосохранения, Европа настроена на взаимопомощь, значительная консервативная ее часть выступает против преобладания России. И это европейское единство носит не агрессивный, а оборонительный характер, необходимый для поддержания статус-кво.
Данная тема, поднимаемая Прадтом, окажется очень востребованной: Россия – это колосс на глиняных ногах, и вся ее сила и могущество являются лишь видимостью. Маркиз де Кюстин эту мысль увековечит: Россия – «царство фасадов».
Как видим, образ России, созданный аббатом Прадтом, оказался очень эластичным, зависящим от политической конъюнктуры и весьма удобным для последующего использования. «Подвижный как ртуть» – так Генрих Гейне характеризовал Адольфа Тьера, и этот же эпитет вполне применим к аббату Прадту. Он запросто меняет свои взгляды на Россию на прямо противоположные в зависимости от ситуации. Когда речь зашла о поисках союзников, Прадт повернул свой взор в сторону России, и ее образ в его работах стал совершенно иным: Россия буквально на глазах преобразилась, а все ее прежние ужасные стороны трансформировались почти в достоинства. Это лишь подтверждает тезис о русофобии как механизме решения задач, стоявших исключительно перед французскими политиками. В то же время неизменной чертой сочинений Прадта оставалась характерная для постнаполеоновской Франции оптика превосходства цивилизации над варварством и изображение России колоссом на глиняных ногах.
Метаморфозы аббата Прадта только доказывают, что образ России конструировался в зависимости от ситуации и конкретных внутриполитических задач, стоявших перед Францией. Не от политики России, а от текущей политической ситуации во Франции и Европе зачастую зависело, становился этот образ русофобским или русофильским.
По иронии судьбы аббат Прадт, никогда не симпатизировавший России, оказал ей большую услугу в 1812 году, будучи послом в Варшаве. Именно на него Наполеон возложил ответственность за катастрофу Великой армии, поскольку тот не обеспечил ее ожидаемыми воинскими частями и лошадьми в ходе Русской кампании.
«Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина: вечная книга о вечной России
Отношение к России в Европе в конце 1820-х годов было в большой степени двойственным, но Июльская революция 1830 года во Франции, вспыхнувшее вслед за ней польское восстание и его подавление существенно изменили представления о России. Пришедшие к власти либералы увидели в императоре Николае I грозного и непримиримого соперника. Негативный образ России прочно укоренился в сознании европейцев. Русофобия стала модной темой на Западе, на ней можно было зарабатывать политические очки, строить с ее помощью карьеру и использовать в политических дискуссиях. В Европе шло настоящее брожение идей, либералы конкурировали с демократами, социалистами и коммунистами; идеи демократии начали все больше овладевать общественным сознанием. В такие переходные моменты, как мы уже увидели, всегда усиливается интерес к
Визиты в Россию вовсе не были тогда редкостью. Первая половина XIX века стала временем активных путешествий. Путевые заметки, или травелоги, как сейчас модно говорить, тогда становятся весьма популярным жанром. Моду на них ввел, может быть, Алексис де Токвиль, который, будучи недовольным режимом Луи-Филиппа и не собираясь ему служить, но и не желая портить отношения с королем, выхлопотал себе отпуск за свой счет и отправился в Америку. А в результате написал, наверное, самую известную книгу об этой стране – «О демократии в Америке».
Маршруты путешествий были разными, и Россия считалась привлекательной, да еще и экзотической страной. Кто-то желал своими глазами увидеть варварскую деспотичную страну, кто-то, напротив, найти подтверждение тому, что именно России принадлежит будущее и она является последним оплотом традиционных ценностей. Хотя, несомненно, зачастую видели то, что хотели или должны были увидеть. Да и многое ли видели? Две столицы да еще пару-тройку городов, как правило, Нижний Новгород и Ярославль. Русского языка не знали, общались со столичной элитой (часто оппозиционной, восторженно относящейся к Европе и критикующей местные порядки). Очень часто приезжали со своим багажом страхов и знаний, который сформировался под влиянием уже сложившейся мифологической и литературной традиции, дополненной мемуарами участников Русской кампании Наполеона Бонапарта.
Конечно, приехать в Россию было не так просто, хотя теоретически никаких сложностей не предвиделось, ведь пароходное сообщение было налажено, а весь путь занимал чуть больше недели. Существовала проблема иного свойства, и она заключалась в том, что император Николай Павлович был против активных контактов с Европой, особенно с Францией, где в 1830 году произошла революция. Поэтому связи с Европой, прежде всего с Францией, были предельно ограничены; государь опасался «тлетворного влияния» Запада, говоря словами шефа Третьего отделения графа А. Х. Бенкендорфа. Император был против того, чтобы французы активно посещали Россию, а его соотечественники – Францию и особенно Париж, поэтому паспорта выдавались крайне неохотно. А паспорт тогда был – как нынешний загранпаспорт, без него невозможно было выехать за границу. Дворянам разрешение на пребывание за границей выдавалось на срок до пяти лет, а для более длительного пребывания нужно было получить разрешение императора. Да и стоило оформление паспорта весьма дорого, но при желании любой запрет можно было обойти, причем легально: по тогдашним правилам от уплаты пошлины освобождались, помимо прочего, лица, нуждавшиеся в лечении за границей. Достаточно было предоставить медицинский документ, в котором указывалось, что вам было необходимо пребывание на водах Баден-Бадена, а тогда просто Бадена, – именно тогда лечение на водных курортах становится модным. Поэтому русские аристократы сплошь оказывались «хворыми»; как писала Авдотья Яковлевна Панаева, «понятно, что все богатые люди добывали себе легко такие свидетельства и даром получали паспорты». Например, князь Петр Андреевич Вяземский, долгие годы бывший «невыездным», только в 1838 году получил разрешение поехать в Европу. И отправился он, конечно, «на воды», в Германию, для лечения глаз. На курорте он, естественно, побывал, но его заветной целью был Париж, и там он за время путешествия трижды сумел «подлечиться».
Столь же непростым делом было для иностранцев оказаться в России: путешественники должны были получить в российском посольстве визу, а потом пройти сложную процедуру на таможне, включая пребывание в карантине.
Но запретный плод сладок, поэтому, несмотря на все ограничения, иностранцы приезжали в Россию и делились своими впечатлениями, весьма разнообразными, как резко негативными, так и восторженными. Например, французский граф Поль де Жюльвекур, несколько лет проживший в России, писал, что европейцы запрашивают «паспорта в Петербург и Москву. Рим и его былое величие их больше не интересует. Будущее находится на берегах Невы». Другой француз, Шарль де Сен-Жюльен, долгие годы проработавший в Санкт-Петербурге, написал первый путеводитель по российской столице, анонимный, которым пользовался Оноре де Бальзак во время своего путешествия в Россию в 1843 году. О России, как известно, прославленный писатель ничего не написал, кроме «Письма о Киеве». Почему не написал, ведь он стремился обрести в России славу и признание? Потому, что приехал не вовремя, а именно сразу после публикации книги маркиза де Кюстина.
Астольф де Кюстин (1790–1857), отец и дед которого были гильотинированы в эпоху якобинского террора, прибыл в Россию, по его собственным словам, с искренним желанием найти здесь веские аргументы для борьбы с либерально-конституционными принципами Июльской монархии. Ведь Кюстин, как и Токвиль, не поддерживал «короля баррикад» Луи-Филиппа, не считал его легитимным монархом и был в стане легитимистов, то есть сторонников легитимного, по их мнению, короля Карла Х, а потом его внука, графа Шамбора. Поездка в Россию, если верить Кюстину, явилась для него своеобразным экспериментом: он хотел понять, способна ли абсолютная монархия оправдать надежды, возлагаемые на нее французскими легитимистами. Существует также версия, согласно которой Кюстин отправился в Россию хлопотать за своего интимного друга, поляка Игнатия Гуровского, вовлеченного в польское восстание (нетрадиционная ориентация Кюстина была хорошо известна; Кюстин до конца своих дней фигурировал в сплетнях всех злых языков как самый знаменитый гомосексуалист Франции). Гуровский был братом известного панслависта Адама Гуровского. Адам Гуровский принимал участие в польском восстании 1830–1831 годов; после его подавления, как и многие лидеры восставших поляков, обосновался в Париже и, видимо, желая получить разрешение вернуться в Россию, начал писать в пророссийском духе, возлагая на нашу страну миссию панславизма. В итоге император Николай простил Гуровского и разрешил ему вернуться в Россию. Кроме того, Кюстин был уже известен как автор популярных путевых заметок, а его работу об Испании похвалил сам Бальзак. Поэтому, отправляясь в Россию, он, возможно, хотел повторить успех Токвиля и обрести славу (эти версии подробно рассматриваются в книге Дж. Кеннана). В компании своего итальянского слуги Антонио и И. Гуровского, предположительно в конце мая 1839 года, Кюстин отправился в Россию.
Итог путешествия маркиза, которого радушно принял император, хорошо известен. Сказать, что ему не понравилось, значит ничего не сказать. Когда французский аристократ побывал в России, он, по его собственным словам, отказался от своего первоначального замысла и написал обширный четырехтомный памфлет, в котором его впечатления от путешествия были облечены в форму сатирической публицистики. Он писал: «Уезжая из Парижа, я полагал, что лишь тесный союз Франции и России способен внести мир в европейские дела; но, увидев вблизи русский народ и узнав истинный дух его правительства, я почувствовал, что этот народ отделен от прочего цивилизованного мира мощным политическим интересом, опирающимся на религиозный фанатизм; и мне думается, что Франция должна искать себе поддержку в мире тех наций, которые согласны с нею в своих нуждах». Представляется, тут Кюстин лукавит, поскольку он увидел в России именно то, что хотел увидеть. Он знал о том, что увидит, даже если этого вовсе не видел, поскольку это отлично укладывалось в его мифологию. Поэтому, несмотря на то что его преследовала «африканская жара», он испытывал инфернальный холод; в Петропавловской крепости рабы, как им и положено, любили свое рабство, опьянялись им, а Сибирь начиналась от Вислы. Как справедливо отмечала отечественная исследовательница К. Г. Мяло, «принято верить де Кюстину на слово, будто он, роялист и легитимист по убеждениям, прибыл в Россию для того, чтобы найти здесь дополнительные аргументы против представительной, демократической системы правления <…> Это на все лады повторяют и его комментаторы. Так что тезис приобрел статус некой самоочевидной истины и дополнительно свидетельствует против России».
Маркиз де Кюстин был верным католиком и имел множество контактов в особняке Ламбер, центре польской эмиграции. Его встречали в салоне княгини Чарторыйской, супруги лидера польской эмиграции. Он был знаком с Фредериком Шопеном, который тоже не жаловал Россию; с Генрихом Гейне его свел поляк Евгений Бреза; он знал Эвелину Ганскую, возлюбленную Бальзака. Кюстин был также знаком со знаменитым польским поэтом Адамом Мицкевичем[4], возможно, присутствовал на его лекциях в Коллеж де Франс и точно встречался с ним перед поездкой в Россию. Первый том сочинений Мицкевича на французском языке появился в Париже в 1841 году, когда Кюстин начал работать над своей книгой. Как отмечал американский дипломат и автор книги о маркизе де Кюстине Дж. Кеннан, многие темы оказались общими для обоих произведений, и эта общность чувствуется не только в поразительных совпадениях, но и в «самом их духе и идентичности содержания». В свою книгу Мицкевич включил и резко антирусское стихотворение «Дорога в Россию», но о нем Кюстин узнал уже после поездки в нашу страну. Безусловно, эти собеседники Кюстина симпатий к России не испытывали и вряд ли скрывали от маркиза свои чувства по отношению к ней и ее императору.
Помимо этого, Кюстин, ревностный католик, был убежден, что вне католической церкви христианство было обречено на гибель. Поэтому, отправляясь в Россию, он заведомо не мог относиться к ней так, как к католической Испании. Испания при всей своей жестокости и экзотике была ему понятна, Россия – нет. Испания для него была полным экзотической привлекательности Востоком, а Россия – Азией, даже азиатчиной.
Пересказывать книгу Кюстина нет смысла, она хорошо известна. Другое дело, что каждый читатель видит в ней что-то свое. Поэтому для одних Кюстин – откровенный русофоб, для других – вовсе нет, поскольку он якобы всего лишь сказал правду о России и русские такие и есть, да и в целом он написал много хорошего о России. Подобное мнение весьма распространено и по сей день, особенно в некоторых интеллектуальных кругах в самой России (обычный европейский обыватель, да и не только, несмотря на регулярные переиздания книги, ее в целом не знает). Наши соотечественники, настроенные оппозиционно или критично по отношению к власти, очень ценят и любят эту книгу как важный источник информации не столько о российской истории, сколько о системе российской политической власти. Например, Е. Г. Ясин в предисловии к книге французского исследователя русского происхождения Жоржа Соколоффа «Бедная держава», в которой автор высоко оценивает идеи Кюстина, отмечает: «Сегодня наши государственники и националисты костят его (Кюстина. –
Мы помним, что как среди российских обывателей, так и среди интеллектуалов распространено мнение, что взгляд со стороны – объективнее и точнее, а изнутри мы многое не видим, что иностранец, пишущий о России, является беспристрастным наблюдателем. Конечно, «большое видится на расстоянии», но только если есть желание именно увидеть и не подогнать увиденное под уже имеющуюся схему и набор мифов и предрассудков. Собственно, Е. Г. Ясин и сам усматривает ту же самую «вечную Россию», что и Кюстин, точнее, имеет ту же оптику восприятия. Отсюда и его вывод: «…необходимы гибкие институты, высокие образованность и культура, неразрывно связанные со свободой и доверием. Они, однако, несовместимы с государственным деспотизмом, произволом, великодержавностью, съедающими силы народа».
В каждой книге есть выводы, квинтэссенция того, что хотел сказать автор. Есть такое заключение и в работе Кюстина, «Краткий отчет о путешествии». Давайте посмотрим, какие выводы о России, по мнению самого автора, являются важнейшими.
Итак, Россия – страна непонятная, отсталая и дикая: «Русская цивилизация еще так близка к своему истоку, что походит на варварство. Россия – не более чем сообщество завоевателей, сила ее не в мышлении, а в умении сражаться, то есть в хитрости и жестокости».
Не приобщившийся к подлинной, то есть западной, цивилизации, русский народ аккумулировал в себе самые отвратительные качества других народов: «У русских не было средневековья, у них нет памяти о древности, нет католицизма, рыцарского прошлого, уважения к своему слову; они доныне остаются византийскими греками – по-китайски церемонно вежливыми, по-калмыцки грубыми или, по крайней мере, нечуткими, по-лапонски грязными, ангельски красивыми и дико невежественными (исключая женщин и кое-кого из дипломатов), по-жидовски хитрыми, по-холопски пронырливыми, по-восточному покойными и важными в манерах своих, по-варварски жестокими в своих чувствах…»
При этом русский человек не способен к созиданию чего-то нового и самобытного: «…весь его талант – мериться с другими; весь его гений – подражательство <…> Призвание русских – переводить европейскую цивилизацию для азиатов <…> Россия – общество подражателей, а всякий, кто умеет лишь копировать других, неизбежно впадает в карикатурность <…> За четыре века колебаний между Европой и Азией Россия до сих пор так и не сумела оставить делами своими след в истории человеческого духа, ибо национальный ее характер изгладился под толщею заимствований».
Русских даже нельзя назвать нацией, это просто сборище рабов под скипетром деспотичной власти и покровом тотальной лжи, лицемерия и армейской муштры: «…русского народа еще и нет – есть только императоры, имеющие рабов, и вельможи, также имеющие рабов; народа они еще не образуют <…> Какова бы ни была в России видимость, под нею всегда таятся насилие и произвол <…> Русский деспотизм – это лжепорядок, так же как наш республиканизм – лжесвобода <…> Образец всего их общества – армейский полк с его мелочною дисциплиной».
При этом подданные, они же рабы, поклоняются самодержцу как языческому тотему: «Попробуйте же любить и защищать истину в стране, где основа государственного устройства – поклонение идолу! Ведь человек, который может все, – это ложь, увенчанная царскою короной. Как вы понимаете, речь у меня сейчас не об императоре Николае, но о российском императоре вообще». То есть власть в России априори не может быть иной, она деспотична и лжива по определению, хотя лично императора Николая Кюстин все-таки пощадил.
Такая власть не может быть созидательной, более того, она губительна, поэтому Россия – это апофеоз смерти: «В России правительство над всем господствует и ничего не животворит. Народ в этой империи если и не смирен, то нем; над головами всех витает здесь смерть и разит жертв по своей прихоти <…> человек здесь дважды лежит к гробу – в колыбели и в могиле.
Матерям здесь следовало бы оплакивать рождение детей более, чем их смерть».
Если внутри страны – тотальная смерть, то за пределами – стремление к постоянной экспансии: «В сердце русского народа кипит сильная, необузданная страсть к завоеваниям – одна из тех страстей, что вырастают лишь в душе угнетенных и питаются лишь всенародною бедой. Нация эта, захватническая от природы, алчная от перенесенных лишений, унизительным покорством у себя дома заранее искупает свою мечту о тиранической власти над другими народами <…> Россия видит в Европе свою добычу, которая рано или поздно ей достанется вследствие наших раздоров…»
Однако все не так страшно, продолжает Кюстин, ведь способность лишь к имитации русских и погубит: «Из всего сказанного явствует, что будущность, которая мечтается русским столь блестящею для их страны, от них самих не зависит; у них нет своих идей, и судьба этого народа подражателей будет решаться там, где у народов есть собственные идеи; если на Западе утихнут страсти, если между правительствами и подданными установится союз, то жадные завоевательные чаяния славян сделаются химерой».
И совершенно в духе гуманистов XVI столетия заканчивает Кюстин следующим назиданием: «Если ваш сын будет недоволен Францией, последуйте моему совету – скажите ему: “Поезжай в Россию”. Такое путешествие пойдет на благо каждому европейцу; повидав своими глазами эту страну, всякий станет доволен жизнью в любом другом месте. Всегда полезно знать, что есть на свете государство, где нет никакого места счастью, – ведь человек, по закону природы своей, не может быть счастлив без свободы».
Как видим, ничего нового маркиз де Кюстин не открыл, предлагая читателю лишь полный набор негативных стереотипов о России. Совершенно прав известный швейцарский журналист и общественный деятель, автор книги об истории русофобии Ги Меттан, утверждающий, что заключение книги Кюстина – «это истинный шедевр русофобской мысли».
Реакция и интерпретации книги Кюстина
Книга Кюстина вышла в начале 1843 года и тут же разошлась, несмотря на весьма высокую цену в тридцать франков за четыре тома. В ноябре появилось второе издание за четырнадцать франков тиражом в три тысячи экземпляров. И снова успех! Книга была переведена на немецкий, датский, английский языки, а сокращенная версия в виде брошюры издана еще на нескольких европейских языках. Всего было продано несколько сотен тысяч экземпляров. В 1846 году вышли еще два издания. Не осталось в тени и пятое издание, выпущенное в июле 1854 года, во время Крымской войны, что придавало работе Кюстина особый пророческий смысл. Было еще и издание 1855 года, в предисловии к которому Кюстин кстати сообщает о выходе в Брюсселе нескольких пиратских копий его труда. Надо сказать, что каждое очередное переиздание Кюстин дополнял новыми фрагментами.
Книга имела большой резонанс, в каждой стране она находила как почитателей, так и противников. Первых было гораздо больше, особенно в Германии. По словам известного французского исследователя Мишеля Кадо, книга соответствовала глубоко антирусским немецким национальным чувствам. Уже в 1843 году немцы были возмущены якобы русскими претензиями на гегемонию в их собственной стране. Кроме того, у Кюстина было много друзей в Германии, и здесь он мог легче, чем во Франции, сойти за важного писателя.
Во Франции, напротив, политическая метаморфоза, превратившая убежденного легитимиста в сторонника конституционного режима, была слишком внезапной, чтобы не вызвать подозрений. Публика не была готова принять аристократа, до этого известного в качестве романиста, драматурга и автора скорее живописных, нежели глубоких рассказов о путешествиях, как серьезного политического наблюдателя. Не слишком высокая личная репутация Кюстина, а также его богатство настраивали против него литературный мир. Это нисколько не означало, что его книгу не читали; ее читали, но во многом вопреки, а не благодаря появлявшимся критическим статьям. Хотя известный американский исследователь Мартин Малиа, наоборот, полагал, что книга была тем более убедительной, что ее автор был легитимистом.
Английская публика оживилась после публикации этой книги, но в Англии она оказалась быстро забыта. По мнению Дж. Кеннана, книга Кюстина почти мгновенно исчезла с горизонта английской и американской публики, несмотря на произведенный ею вначале фурор. По его мнению, английский читатель искал в подобных книгах только «факты и наблюдения», а философские и политические «прозрения» Кюстина прагматичных англичан совершенно не интересовали.
В России работа Кюстина была немедленно запрещена и по этой причине стала одной из самых читаемых в светском обществе в 1843–1844 годах. Хрестоматийной на много десятилетий вперед стала фраза А. И. Герцена о «самой занимательной книге, когда-либо написанной иностранцем о России».
На книгу был наложен «обет молчания», только Алексей Степанович Хомяков выступил против нее с публичным протестом на русском языке. Вот как описывал реакцию на книгу при российском дворе поверенный в делах Франции в России барон д’Андре, сообщавший министру иностранных дел Франсуа Гизо 30 июня 1843 года из Петербурга: «Две темы в эти дни были самыми обсуждаемыми: первая – это успех армии герцога Омальского (один из сыновей короля Луи-Филиппа, ведший военные операции в Алжире. –
Многие русские, среди которых были представители высшего света, признавали, что книга содержала «много правды», но осуждали неделикатную, несвоевременную и оскорбительную публикацию. Граф Е. Ф. Канкрин, министр финансов в 1823–1844 годах, писал 5 июня 1843 года: «…Я никогда еще не видел подобного нагромождения ложных сведений, подобной мешанины правды, полуправды и лжи <…> Часто бывает, что путешественники сравнивают ошибки у других с состоянием своей страны, и это простительно; но трудно понять, откуда у маркиза такая дикая ненависть к России <…> Но, по правде говоря, кто бы читал, кто бы издавал книгу о России, если бы в ней хотели сказать правду?
Конечно, есть много правдивого в этой работе, но эта правда настолько сильно смешана с ложью, даже с абсурдом, что не имеет никакой ценности, а в философии автора не остается здравого смысла».
О книге маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» написано множество работ. Наверное, она является самой известной и самой скандальной работой о России. Так, Элен Каррер д’Анкосс, известный французский историк, политолог, бессменный секретарь Французской академии, называет ее «влиятельным бестселлером» о России. По словам исследовательницы, «…в душах людей даже в конце ХХ века сохранялся страх, который испытывал Кюстин на протяжении всего своего российского путешествия, и это чувство продолжает определять современное восприятие России».
По этой книге судили и судят о нашей стране по сию пору, из нее выдергивают цитаты как в пользу России, так и против нее. Однако можно ли считать выводы, сделанные Кюстином, не говорившим по-русски, пробывшим в России только два месяца, посетившим лишь четыре города, объективными и обоснованными? Составил ли он адекватное представление о стране, ее народе и политических нравах? Как справедливо подчеркивает П. П. Черкасов, «…автор и не ставил перед собой столь широких задач. Ни народ, ни русская культура его не интересовали. Зато государственная система и политические нравы, утвердившиеся в Российской империи, вызывали нескрываемый интерес у путешествующего литератора, равно как и живые символы этой системы – придворные, министры и чиновники». Сам Кюстин, предваряя упреки в том, что за короткий срок он вряд ли мог серьезно узнать Россию, писал так: «Действительно, я мало повидал, но многое угадал».
Поделиться книгой: