Помоги проекту - поделись книгой:
Кюстин не просто демифологизировал Россию, разрушил миф о ней как оплоте порядка и консервативных ценностей, но и предложил универсальную модель описания России, основанную на демонизации
Именно в таком демоническом облике Россию начали воспринимать в дальнейшем. Так, Жорж Соколофф подчеркивает, что вместе с книгой Кюстина «умирает последняя надежда на восстановление российской репутации. Вместо того чтобы предложить читателям расплывчатый портрет, Кюстин создает устрашающую картину царского деспотизма и опасностей для Европы, которые он таит в себе». При этом Кюстина историк именует не иначе как «маркизом-оракулом». Как отмечал известный отечественный историк-американист В. Л. Мальков, книга Кюстина «синтезировала все страхи перед “экспансионистским абсолютизмом” в его русской форме и на многие десятилетия вперед наложила отпечаток на внешнеполитическое мышление Запада». Современный английский историк Орландо Файджес также подчеркивает, что в книге Кюстина «проговариваются все страхи и предрассудки тогдашней Европы в отношении России, что и служит ключом к ее успеху».
Работа Кюстина формировала новый западный миф о России, превратившийся со временем в исторический факт. Эта книга разрушила тот образ петровской России, который был создан прежде, и, по сути, саму деятельность Петра Великого объявила провальной. Задача реформатора оказалась изначально невыполнимой, поскольку его нация была слишком варварской и азиатской, чтобы впитать европейскую цивилизацию. В результате у русских получился симулякр западного общества, «царство фасадов».
Россия, если верить Кюстину, огромна, но все в ней видимость, она может лишь подражать, и каких-то собственных нравственных начал в ней нет. Как отмечал Ф. И. Тютчев в записке от 12 апреля 1848 года, «существо этой враждебности, повторим еще раз, постоянно используемого недоброжелательства по отношению к нам заключается в абсурдном и тем не менее всеобщем мнении, признающем и даже преувеличивающем нашу материальную силу и вместе с тем сомневающемся в том, что такое могущество одушевлено нравственной и самобытной исторической жизнью».
Журнальные войны между Россией и Францией, или Страсти по Кюстину
Итак, книга Кюстина выстрелила и имела большой общественный резонанс, как бы к ней ни относились. Именно ее публикация спровоцировала самую настоящую информационную войну между Россией и Францией. Термин
О стране, далекой и неизвестной, легче всего сообщать всяческие нелепицы, направляя общественное мнение в нужное русло. Журналист, писатель и переводчик Владимир Михайлович Строев, оказавшийся в Париже в 1838–1839 годах, отмечал, что газетные утки – «статьи чисто выдуманные, для возбуждения ужаса на бирже или в гостиных», про Россию и русских «выдумывать легче всего, ибо нас в Париже совсем не знают <…> Тут обширное поле французскому воображению: оно создает какое-то небывалое царство под именем России и печатает об нем глупейшие басни». Историк Михаил Петрович Погодин, тогда же посетивший Францию, по дороге из Марселя в Париж разговорился в дилижансе с двумя старушками-попутчицами, задававшими «смешные» вопросы о том, «…есть ли у нас постели, раздеваемся ли мы, ложась спать…» Причем Россию плохо знали не только обыватели, но и интеллектуально искушенные люди. Так, знаменитый писатель Александр Дюма-отец во время разговора с актерской четой Каратыгиных, навестившей его в Париже в 1845 году, назвал Бородинскую битву Полтавской. Казалось бы, европейцы располагали к тому времени значительным объемом информации о России, в Европе публиковалось много работ, но все равно нас они не знали.
На книгу Кюстина российские власти должны были реагировать. Задачи по формированию позитивного образа России за рубежом были возложены на Третье отделение во главе с графом Александром Христофоровичем Бенкендорфом. «Наш ответ Кюстину» вполне мог бы выйти из-под пера величайшего романиста того времени – Оноре де Бальзака, решившего в самый разгар полемики отправиться в Петербург к своей возлюбленной Эвелине Ганской. Этой поездкой решили воспользоваться российские дипломаты, прежде всего поверенный в делах России во Франции Николай Дмитриевич Киселев. В шифрованной депеше графу К. В. Нессельроде от 24 (12) июля 1843 года сообщалось: «…идя навстречу денежным потребностям г. де Бальзака, можно было бы использовать перо этого автора, который сохраняет еще некоторую популярность здесь, как вообще в Европе, чтобы написать опровержение враждебной нам и клеветнической книги г. де Кюстина».
Российские дипломаты рассуждали весьма здраво и правильно понимали ход мыслей Бальзака, всегда мечтавшего о большой государственной карьере, желавшего утвердиться в Петербурге и достичь там того, что ему не удавалось в Париже Луи-Филиппа: стать влиятельным политическим деятелем. Одновременно он стремился разделить с семейством Ганских и Мнишек обладание целыми уездами Киевщины, Подолии и Волыни.
Однако этот проект не был реализован, поскольку возобладала точка зрения императора Николая и графа Нессельроде: взирать на все публикации о России с совершенным равнодушием, полагаться на собственные силы и стараться избегать прямой полемики. В письме российскому дипломату барону П. К. Мейендорфу Нессельроде писал: «…вы знаете, я всегда придерживался мнения, что не надо отвечать на диатрибы иностранных газет. Я еще не видел, чтобы книги или статьи, написанные в нашу пользу, кого-то бы переубедили».
При этом Карл Васильевич сам признавал, что книг, написанных в пользу России (и не инспирированных российскими властями), в Европе было очень мало. 8 октября 1839 года он писал барону Мейендорфу: «В Лейпциге появилась книга под названием: “Пентархия”. Постарайтесь выяснить, кто ее автор. Эта брошюра написана полностью в нашу пользу, редкая вещь в наши времена».
Для самого Бальзака ставка на Россию оказалась иллюзорной: он явился в Россию сразу после выхода книги Кюстина, и придворные круги Петербурга, обжегшись на приеме маркиза, игнорировали прославленного писателя. После пережитого полуофициального «бойкота» романист заметно охладел к императору Николаю, именуя его теперь «калифом в мундире» и отмечая, что «падишах Стамбула в сравнении с русским царем – простой супрефект».
Серьезные меры по формированию позитивного имиджа России властями, конечно, принимались. В Европе действовали журналисты, финансируемые русским правительством, секретные агенты. Большинство опровержений на книгу Кюстина было написано на французском, английском и немецком языках. Задачи борьбы с русофобскими настроениями возлагались на людей, вполне официально выполнявших свои обязанности. Одним из них был князь Элим Петрович Мещерский. Молодой, обаятельный, высокий блондин, он стал наглядным опровержением русофобских опасений. Но даже к таким европеизированным аристократам французы относились настороженно. Как написал влиятельный французский политик тех лет герцог Л.-В. де Бройль, «…и вдруг какой-нибудь жест, какая-нибудь интонация голоса дают вам почувствовать, что вы находитесь лицом к лицу с самым ожесточенным врагом вашей родины».
Поскольку князь Элим был мечтателем, который верил в идеи «Святой Руси», не находившие отклика у французов, замену ему нашли в лице Якова Николаевича Толстого, агента Третьего отделения. В его обязанности входил негласный надзор за русскими политическими эмигрантами. Как и князь Мещерский, он регулярно просматривал парижскую прессу и, обнаружив в ней статьи антироссийского содержания, писал опровержения.
В антикюстиновской пропаганде были задействованы выдающиеся умы эпохи, в том числе Ф. И. Тютчев и П. А. Вяземский. По подсчетам французского исследователя Мишеля Кадо, было написано по меньшей мере десять русских опровержений на книгу Кюстина: Кс. Кс. Лабенского, С. Убриля, М. А. Ермолова, Н. И. Греча, Я. Н. Толстого, П. А. Вяземского, И. Г. Головина, Ф. Ф. Вигеля, Ф. И. Тютчева и А. С. Хомякова. Все тексты были опубликованы отдельными брошюрами, кроме работы Вяземского, которая осталась неизданной. Как весьма жестко отметил Ф. И. Тютчев в анонимном письме доктору Густаву Кольбу, редактору немецкой «Всеобщей газеты», «книга господина де Кюстина является еще одним свидетельством умственного бесстыдства и духовного разложения – характерной черты нашей эпохи, особенно во Франции, – когда увлекаются обсуждением самых важных вопросов, основываясь в большей степени на нервном раздражении, чем на доводах разума, позволяют себе судить о целом Мире менее серьезно, нежели прежде относились к разбору водевиля». В Записке от 12 апреля 1848 года Тютчев писал, что Кюстин судил о России, «постигая ее сквозь шоры ненависти, удвоенной невежеством». А писатель и дипломат Ксаверий Ксаверьевич Лабенский отмечал: «Зеленая и едкая желчь струится, помимо его собственной воли, с каждой страницы этой книги и окрашивает там каждый предмет в цвет ипохондрии».
Работа князя Петра Андреевича Вяземского «Еще несколько слов о работе г-на Кюстина “Россия в 1839 году” по поводу статьи в “Le Journal des Debats” от 4 января 1844 года», может быть, является самой яркой в длинном списке опровержений. По словам Петра Андреевича, в своих выводах Кюстин не идет дальше описанного им трактирщика из Любека, утверждавшего, что Россия – плохая страна. «Это суждение, с религиозным рвением воспринятое Кюстином, переносится с кухни трактирщика в работу путешественника <…> Я всегда думал, что трактирщики Любека, этого торгового города, столько выигрывали от потоков путешественников между их городом и Санкт-Петербургом, что должны были воспринимать Россию как землю обетованную. Я ошибался <…> Обладая в высшей степени чувством великодушия и бескорыстия, зараженный, к тому же,
Князь Петр Андреевич тонко подметил основные причины успеха книги Кюстина. Во-первых, она состояла из набора устоявшихся штампов и стереотипов, воссоздавая совершенно распространенный на Западе образ России. Французы видели в ней то, что хотели увидеть, как это было, например, в ходе Отечественной войны 1812 года, когда они наблюдали белых медведей под Смоленском и северное сияние под Березиной. Во-вторых, книга провоцировала скандал, и уже одно это предрекало ей успех. Как писал Вяземский, «если людям нравятся сказки, то еще больше им нравится шумиха и скандал. Это прекрасная пища для бездельников, людей простодушных и доверчивых. Стоит ли удивляться тому, что эта работа, написанная, очевидно, исключительно с целью угодить современным политическим настроениям, имела резонанс?» Кюстин как раз создал такую интересную, экзотичную, но при этом страшную сказку.
Но вернемся к статье князя Вяземского. Автора волнует вопрос: что же нового узнал Кюстин? Узнал он всего-навсего три вещи: Россия управляется абсолютным монархом, там есть крепостное право и царедворцы (Дж. Кеннан, также считая статью Вяземского лучшей из всех опровержений, полагает, что такое утверждение было «грубым искажением самого духа кюстиновской книги, содержавшей куда более тонкие и проницательные наблюдения»). Для того чтобы узнать эти прописные истины, замечает Вяземский, Кюстину вовсе не нужно было отправляться в столь далекое путешествие. Маркиз мог вернуться домой, едва ступив на русскую землю. Свои выводы он уже сделал, и заключаются они в одной фразе: «Можно сказать, что все русские, от мала до велика, пьяны от рабства». То есть читатель видел в книге Кюстина то, что он ожидал увидеть, поскольку его текст, как справедливо отмечает отечественный исследователь А. Р. Ощепков, есть не что иное, как «перепевы и синтез уже известных западному читателю мотивов»: незрелость «варварского» народа, подражательность русских, страхи перед русской экспансией, рабство, нравственная развращенность русской элиты, униженность и забитость народа и т. д.
По мнению К. Г. Мяло, «сходя на берег, де Кюстин словно уже держит в голове шифр, с помощью которого ему надлежит прочитать раскрывающийся перед ним мир, за видимостью обнаружить сущность – чуждую и опасную <…> Все: здания, улица, природа, воздух, любая примета быта – сразу же воспринимаются не сами по себе, но как проявление все той же изначальной, порочной и враждебной, сущности России и даже некой ее метафизической небытийности».
Однако Вяземский отказался от публикации своей работы. Главный аргумент – французы ему все равно не поверят. Он писал, что французы верят только родным органам печати и «разделяют веру своего прихода и убеждения своей газеты». Вяземский приводит такой пример. Во время эпидемии холеры он с семьей и гувернером-французом, воспитателем его сына, жил в деревне. Все семейство живо интересовалось новостями, а ипохондрик-француз волновался больше всех. Наконец в сводках сообщили, что болезнь отступила. Вяземские облегченно вздохнули, в отличие от француза: оказалось, из французской официальной газеты «Le Journal des Débats» он узнал, что от холеры каждый день умирали сотни людей. Напрасно князь пытался его успокоить, объясняя, что эта информация устарела минимум на полтора месяца. Несчастный француз только и твердил, что французские газеты пишут правду, а официальным докладам из Москвы верить нельзя.
Это понимал и граф Нессельроде, это прекрасно осознавал и сам Кюстин. В своей книге он приводит очень точное наблюдение императрицы Александры Федоровны, заметившей в разговоре с ним: «Если мы вам понравимся, вы скажете об этом, но напрасно: вам не поверят; нас знают очень мало и не хотят узнать лучше».
Каков же был итог этой «журнальной войны»? Деятельность Третьего отделения по созданию позитивного имиджа России была очень активной, но столь же неэффективной, и многочисленные антикюстиновские публикации никак не влияли на мнение французов и их образ России; публика ими не интересовалась и продолжала читать «Россию в 1839 году».
Как отмечал в 1844 году Ф. И. Тютчев, защитники России создавали у него впечатление людей, которые «в чрезмерном усердии готовы торопливо раскрыть свой зонтик, чтобы предохранить от полуденного зноя вершину Монблана», иначе говоря, предпринимали совершенно бесполезные действия. Тем более что русофобия была тогда, как уже отмечалось, модным явлением. На эту деталь верно обратили внимание в отчете Третьего отделения. В документе сообщалось о лекциях профессора Коллеж де Франс Киприана Робера, сменившего на кафедре Адама Мицкевича: «Примером последнему может служить профессор славянской литературы в Парижском коллегиуме Киприян Роберт, который, вопреки прежним своим мнениям о России, ныне обнаруживает к нам самую непримиримую ненависть. Причина этой перемены заключается в том, что журналисты провозгласили его приверженцем России, а потому и лекции его оставались без слушателей; избрав же направление, согласное с духом времени, он снова привлек к себе слушателей».
Ф. И. Тютчев был сторонником более решительных действий в плане пророссийской пропаганды и упрекал власти в провале работы по формированию позитивного имиджа России в Европе. В статье от 12 апреля 1848 года он писал: «Какие предосторожности должны мы еще соблюдать по отношению к враждебному общественному мнению, которое, при нашем молчании, на свой лад судит об этих вопросах и выносит одно за другим решения, невзирая на критику и обжалование, и всегда в самом враждебном, самом противном нашим интересам смысле. Не должны ли мы сами положить конец такому положению дел? Можем ли мы дальше скрывать обусловленные им огромные неудобства?» При этом Тютчев подчеркивал, что такие возможности у России были, учитывая отсутствие единства в настроениях европейской общественности: «…в состоянии раздробленности существующих в Европе мнений и интересов такое великое и значительное единство, как наше, способно стать влиятельным и притягательным для умов, совершенно утомленных этой предельной раздробленностью. Мы не вполне ведаем, как там жадно тянутся ко всему, что обеспечивает сохранение постоянства и дает надежду на будущее <…> как там желают соединиться или даже слиться с чем-то великим и могучим». Тютчев предлагал и конкретные меры: «Истинно полезным было бы, например, обосноваться в самой уважаемой газете Германии, иметь в ней авторитетных и серьезных посредников, умеющих заставить публику слушать себя и способных двинуться разными путями, но каким-то единым целым к определенной цели». Как уже отмечалось, такая тактика практиковалась российскими властями, но всегда результаты были не особо впечатляющими.
Уже в ходе Крымской войны об этом же писал историк М. П. Погодин, упрекавший российские власти в том, что они не отвечали на антироссийские выпады в европейской прессе: «Наше молчание, глубокое, могильное, утверждает их в нелепых мнениях. Они не могут понять, чтоб можно было такие капитальные обвинения оставлять без возражения, и потому считают их положительными и истинными <…> Вот вред, пришедший от нашего пренебрежения общим мнением!
Мы имели бы многих на своей стороне, если бы старались не только быть, но и казаться правыми». В ответ на этот пассаж император собственноручно написал: «Величественное молчание на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка».
По справедливому замечанию Мишеля Кадо, после Кюстина никто не мог писать о России так, как писали до публикации этой книги, и никто уже не мог писать о России, игнорируя эту работу. Она стала знаковым явлением, ведь и до, и после маркиза Кюстина в России побывало немало путешественников, и многие из них оставили свои наблюдения. Однако большинство этих книг оказалось забыто. А книга Кюстина – нет.
По мнению Ларри Вульфа, «китайская стена», о которой писал Кюстин (а до него, отмечу от себя, аббат Прадт), была предшественницей «железного занавеса», подобно ему отделив Россию от Западной Европы. Не случайно после Второй мировой войны книга Кюстина стала на Западе особенно популярной.
Переплюнуть Кюстина, или «Тайны России» Фредерика Лакруа
Итак, хорошая история – это негативная, страшная история. Данное утверждение прекрасно иллюстрирует ситуация с книгой маркиза де Кюстина. Но некоторые авторы в погоне за популярностью маркиза создавали, как сейчас бы сказали, совершенно «чернушные» истории о России. Примером такой работы является довольно активно переиздаваемая в наши дни книга Фредерика Лакруа[5]«Тайны России. Политическая и нравственная картина Российской империи», увидевшая свет в 1845 году, всего через два года после публикации работы Кюстина.
Это настоящий антирусский памфлет, написанный с целью изобразить реальный потенциал России, ее силы и ресурсы, и, прояснив это, сорвать маску, скрывающую истинные черты и слабости «людей Севера», разоблачить «ловкие интриги» и «наглое шарлатанство» российских властей, показать «весь ложный блеск ее кажущейся цивилизации и деспотичность власти ее правителя».
Не проведя в России даже одного дня, Лакруа берется высказывать суждения по очень широкому кругу вопросов. Буквально на первой странице автор утверждает, что только он предпринял всесторонний анализ русского общества, прежде всего властных структур, и поэтому исключительно его книге предстоит раскрыть такие тайны о России, в которые даже маркизу Кюстину проникнуть не удалось!
Один из таких секретов Лакруа незамедлительно сообщает доверчивому читателю: оказывается, свою книгу автор написал на основе очень серьезного источника, рукописи, переданной ему одним человеком, долгое время проживавшим в России. Конечно, имя его не может быть предано огласке, а сам он не вправе опубликовать работу под своей фамилией. Более того, кроме этой загадочной рукописи в распоряжении Лакруа оказались некие архисекретные и совершенно неизвестные в Европе документы.
В этой книге читатель не откроет для себя ничего нового, ведь перед нами лишь очередная трансляция уже укоренившихся стереотипов о России. Ключевое слово-маркер в этой работе – «деспотизм», о чем сразу заявляет автор, и именно исходя из идеи деспотичности власти, он выстраивает свою работу и анализирует все слои русского общества.
Несмотря на интригующее название книги – «Тайны России», автор принимается раскрывать их буквально с первой страницы. Уже из введения мы узнаем про всё и всех в России. Правитель – деспот: «Он самодержец, это значит, что только в себе самом он черпает силу и право управлять. Он есть свой государственный совет и свой сенат. Более того, он глава церкви, представитель Бога на земле, он сам почти Бог. Все существует только посредством него и для него. Он может все создать и все разрушить. Он располагает свободой и жизнью каждого из своих подданных. Он ни перед кем не должен отчитываться в своих намерениях и действиях. Он приказывает, и все повинуются. Он наказывает, и все безропотно молчат. С гораздо большим основанием, чем Людовик ХIV, он может сказать: “Государство – это я”. Он может даже добавить: “Вся Россия – это я”. Несмотря на законы, защищающие собственность, он может <…> рассматриваться как собственник всего, что есть в империи. Нет законодательных ассамблей, нет советов, утверждавших бы ежегодную сумму налогов. Только император единолично контролирует и распоряжается национальными доходами. В его власти объявлять войну; одного слова самодержца достаточно, чтобы поставить нацию под ружье и заставить ее маршировать против врагов».
Все нити управления страной сосредоточены в руках государя, более того, все сферы жизни им жестко контролируются: «Царь единолично распоряжается внешней политикой империи. Он является источником всех почестей и всех назначений. Все стекается к нему, все замыкается на нем. Армия, флот, народное просвещение – все национальные ресурсы сосредоточены в его руках. Он всемогущ, как Бог. Да что я говорю, он даже больше, чем Бог! Если он захочет, то превратит преступление в благодеяние».
Подданные, как и полагается, предельно развращены деспотичной властью. Дворянство имеет только четыре привилегии: не получать палочные удары; раздавать эти удары; быть подавляемым императором; душить этого самого императора, когда притеснение становится невыносимым (Лакруа, как и другие авторы, заимствует этот тезис, по его словам, у русского дипломата князя П. Б. Козловского). Духовенство столь же аморально, как и невежественно, а народ – суеверный, лживый, скрытный, без чувства собственного достоинства, невосприимчивый к издевательствам и преступлениям со стороны деспотичной власти. «Деморализация и рабство доходит у русского народа до таких пределов, что стоит ли удивляться тому, что однажды князь Владимир приказал жителям Киева прийти на берег Днепра и принять крещение, и киевляне безропотно этому подчинились».
И далее по списку: законодательство – запутанное; администрация – продажная и сутяжническая; система народного просвещения – смехотворная; торговля – в состоянии стагнации; армия – полностью лишена военного духа, морской флот – блестящая погремушка в руках шарлатана; финансы – в таком состоянии, что их не спасет и все золото Урала. В области промышленности русские способны только слепо копировать, что не может дать серьезных результатов; сельское хозяйство из-за полного отсутствия путей сообщения находится в плачевном состоянии. В целом – «изъеденный червями эшафот».
Не лучше обстоит дело и в сфере внешней политики. Россия – настоящая «тюрьма народов», стремящаяся к экспансии и порабощению соседей: так происходит в Финляндии, Прибалтийских землях, Польше, на территории Южной Украины, в Крыму и Бессарабии. А по отношению к другим соседним народам Россия совершает настоящие преступления: «разорванная на куски Персия, расчлененная Турция, медленно убиваемая варварами Санкт-Петербурга; подстрекаемая к восстаниям Греция <…> Дунайские княжества, беспрестанно агитируемые московитскими агентами; 500 тыс. калмыков, вынужденных под страхом наказания покинуть берега Волги <…> Грузия, украденная царем в тот самый момент, когда она ожидала защиты; герои-поляки, отправленные в Сибирь». А еще «постоянное нарушение или непризнание международных договоров, недобросовестность, притворство, двуличие, жестокость, деспотизм, доходящий до безумия», – вот о чем автор, по его собственным словам, должен рассказать читателю, чтобы показать в истинном свете русскую политику, при этом опираясь исключительно на неопровержимые документы, в том числе впервые вводимые им в научный оборот.
По словам Лакруа, российское самодержавие – это хрестоматийный пример деспотизма, гораздо нагляднее представляющий его суть, нежели восточные деспотии. По его словам, «если бы во времена Монтескье Россию знали лучше, то вместо того, чтобы изучать мусульманские государства, автор “Духа законов” мог бы проанализировать социальный и политический режим московитской империи, и его умозаключения о деспотическом правительстве оказались бы вне всякой критики, поскольку его теория была бы подтверждена вполне осязаемой реальностью».
Россия, убежден Лакруа, в гораздо большей степени, нежели Персия и Турция, олицетворяет идеал абсолютной власти. При этом российский деспотизм имеет свои ярко выраженные особенности: он опирается на военную силу, принцип деспотической власти имеет милитаристский характер. Еще одной особенностью российского деспотизма является его статичность, неизменность во времени. Если, по словам Лакруа, в Европе и Америке деспотичная власть способна изменяться и становиться более умеренной в силу смягчения нравов или следования религиозным традициям, то в России все течет, но ничего не меняется, и «ничто не препятствует аллюру самодержца».
Если первое впечатление от этой книги – злобный пасквиль, то дальше читатель просто цепенеет от ужаса. И если он, читатель, эту книгу прочтет до конца, то никогда не захочет оказаться в России, по отношению к которой у него могут возникнуть только два чувства: презрение и страх. Но задача автора книги – развеять этот страх перед Россией, показать ее бессилие и при этом вызвать огромное чувство презрения.
Основой социальной и экономической структуры общества является крепостное право, а крепостной – это существо, «душой и телом принадлежащее другому человеческому созданию. Это несчастный, который не должен иметь ни воли, ни надежды, мыслящий и действующий только в силу воли своего господина; еще хуже: это животное, в которое делается инвестиция, это мебель, которую продают, когда считают выгодным, одним словом, это нечто, что на человеческом языке даже не имеет никакого названия». При этом Лакруа отмечает, что такое определение подходит как русскому крепостному, так и рабу с Антильских островов. «И, несмотря на законы, которые, вроде бы, защищают крепостного, он самый настоящий раб».
Лакруа вовсе не согласен с доводами о патриархальном характере крепостничества, при котором крепостной, не имея свободы, располагает необходимыми средствами для существования и протекции. А тем защитникам крепостничества, которые утверждают, будто положение рабочих на фабриках гораздо хуже, нежели крепостных крестьян, автор возражает: никогда рабочий не согласится променять свою нищую свободу на сытое рабство!
Рабство, подчеркивает Лакруа, деморализует всех, как хозяина, так и раба, оно поражает даже самые благородные создания. Лакруа приводит такой факт: многие французы после пребывания в России становятся жестокими по отношению к своей прислуге, действуя, как самые бессердечные русские. «Даже ангелы не могли бы противостоять этой пагубной пропаганде» – такой вывод делает он.
Итак, Россия – государство, управляемое деспотичным правителем, с рабски покорным и бесправным населением, стремящееся к непрерывной экспансии. Это ровно то, что скрывают в себе «тайны России», и, как читатель знает, эти «тайны» активно разгадывались начиная с эпохи «открытия» Московской Руси, но каждый автор, пишущий о России, считает своим долгом разгадывать их вновь.
Зачем Фредерик Лакруа написал эту книгу? Почему он написал ее именно в это время? Мотивация у него была типично пропагандистская: Россия заметно усиливала свои позиции, пугала старушку-Европу. Соответственно, «с учетом вероятностей, которые рано или поздно могли привести к дипломатическому конфликту между Россией и западными державами и к новым потрясениям в Европе», необходимо было создать крайне неприглядный «образ врага» и показать, что «империя, такая внушительная издалека, является такой слабой вблизи». Вот тогда ее престиж «будет окончательно разрушен, все увидят, что нация, распираемая от чувства гордости в своем лживом глянце цивилизации, под видимостью блеска скрывает лишь многочисленные хвори и полное бессилие». Соответственно, авторитет и вес России в мире будут значительно подорваны, и она, вместо того чтобы «фанфаронски навязывать свои решения другим государствам, напротив, будет поставлена под жесткое попечительство, как ребенок, которого быстрое взросление обрекает на постыдное и опасное существование».
Если для исследователя главное – докопаться до истины, то для пропагандиста Фредерика Лакруа важно было искать то, что хотелось найти, видеть только то, что нужно было увидеть, и писать то, что от него хотели услышать. Лакруа не просто выполнял поставленную задачу, он выражал культурный запрос значительной части публицистов и политиков, сознательно нагнетавших тему «русской угрозы». Несмотря на заявленную историчность труда, к истории этот пасквиль не имеет никакого отношения. А вот к политической пропаганде – самое непосредственное.
И эта работа демонстрирует, что набор штампов, стереотипов и методов антироссийской пропаганды вовсе не изменился. Расширились лишь охват аудитории и скорость распространения информации. Поэтому и книга Лакруа постоянно переиздается и встречает самый живой интерес современных европейцев, искренне соглашающихся с ужасным образом неизменно варварской России.
Холодная война и ренессанс книги Кюстина
В 1946 году книга Кюстина в очередной раз была переиздана во Франции, а в 1951 году появилось новое американское издание. Инициатором публикации стали сотрудники американского посольства в Москве Филлис Пени Колер и ее муж, с февраля 1947 по июль 1949 года работавшие в СССР и по случаю купившие в одном из московских букинистических магазинов неполное русское издание книги Кюстина 1930 года.
Работа произвела на супругов ошеломляющее впечатление, и именно Филлис стала ее переводчицей.
Книга вышла с выразительным подзаголовком «Journey for our Time» (что можно перевести как «Актуальное путешествие» или как «Путешествие, поучительное для нашего времени») и с не менее выразительными названиями глав: «Постоянный заговор улыбок», «Тайная жизнь России», «Кремль – шедевр деспотизма». Предисловие к книге написал Уолтер Беделл Смит, посол Соединенных Штатов в России в 1946–1948 годах, подсказавший саму идею перевода. От лица сотрудников американского посольства он заявил, что письма Кюстина являются самым важным вкладом «в попытки хотя бы отчасти разгадать тайны, которые, как кажется, окутывают Россию и русских». Мало того, Смит даже подчеркнул, что в качестве посла мог бы позаимствовать многие страницы дословно и, заменив имена и даты столетней давности на современные, отправить их в Государственный департамент как свои собственные официальные донесения». По словам дипломата, «здесь мы встречаем красочные, драматичные и точные описания России и русских <…> Здесь перед нами политические наблюдения столь проницательные, столь вневременные, что книга может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе. С ее помощью мы можем воистину оценить, до какой степени сталинский режим вращает стрелки часов назад в России».
В результате книга Кюстина стала восприниматься как работа о вечной России. Дж. Кеннан в своей книге о Кюстине подчеркивал, что в фактическом отношении работа французского аристократа «оказалась ужасающе, даже позорно недостоверной. С полной беззаботностью, ничуть не утруждая себя хоть сколько-нибудь серьезной проверкой, он адресовал читателю все дошедшие до него толки, пересуды и сплетни». И если задать вопрос о том, «можно ли получить из его книги достоверную картину русского общества и узнать сильные и слабые стороны русского народа, то ответ на него будет отрицательным».
Но книга Кюстина не случайно стала бестселлером, и Кеннан рассуждает о ее феномене: почему она «оказалась прекрасной, а может быть, и лучшей книгой, показывающей Россию Иосифа Сталина, и далеко не худшей о России Брежнева и Косыгина»? Причем этот факт, по словам Кеннана, даже не требует доказательств, он «признан практически всеми, кто знал сталинскую Россию». В этой книге, «словно бы написанной лишь вчера <…> показаны все столь знакомые черты сталинизма…» Кеннан подчеркивает: после 1917 года Россия пошла не по либеральному пути, и «то, что лишь неявно представлялось сознанию Кюстина в виде обрывков страшного сна, все это воплотилось в феномене сталинизма, как очевидная и полнокровная реальность». Кюстин, по словам Кеннана, «почувствовал в этой стране увядающие отблески старой Московии», а «фанатизм и нетерпимость большевиков снова воскресили эти черты и сделали их основополагающими принципами на политическом Олимпе». При этом американский дипломат был одним из первых, кто прямо заявлял, что корни идеологии холодной войны на Западе переплелись со старой антирусской традицией.
Характерная деталь: сам Кеннан, секретарь американского посольства, всего через несколько лет после восстановления дипломатических отношений между Россией и США направил государственному секретарю Корделлу Халлу депешу, содержавшую «некоторые личные наблюдения» за жизнью в Советском Союзе в период руководства И. В. Сталина, составленную полностью из выдержек из писем американского посланника в России в 1850–1853 годах Нейла Брауна. Кеннан лишь поменял словосочетание «Российская империя» на «Советский Союз».
В целом же Кеннан говорит о «прозрениях» Кюстина, привлекшего внимание «к трагическому противоречию между политическими и социальными претензиями русского правительства и скрывающейся за ними действительностью». Создать такую книгу Кюстину помогло, по словам американского дипломата, «и нравственное чутье, и понимание соразмерности вещей и сущности истинной цивилизации». Кюстин «обладал тем возвышенным взглядом, который поднимал его над условностями и предрассудками того времени». То есть для Кеннана книга Кюстина – это книга-пророчество. Все это, по мнению дипломата, и объясняет ее востребованность.
Итак, американцы доставали книгу Кюстина из закромов исторической памяти как добротный набор инструментов русофобии, который ждал своего часа и снова мог быть использован, ведь мифы и стереотипы восприятия меняются очень медленно.
Книга регулярно переиздавалась не только в годы холодной войны, но и после, во времена «перестройки», и это только подтверждает тот факт, что представления о России, даже горбачевской, остались в целом неизменными. На обложке американского издания книги Кюстина 1987 года были приведены слова известного американского политолога и государственного деятеля, поляка по происхождению Збигнева Бжезинского: «Ни один советолог еще ничего не добавил к прозрениям Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы».
В 1989 году на английском языке увидело свет новое, полное издание книги Кюстина с подзаголовком: «Царская империя. Путешествие по Вечной России». Предисловие было написано известным историком Дэниэлом Бурстином. По его словам, если маркиз был в России всего лишь около трех месяцев, он «угадал тысячелетие позади и столетие впереди своего времени <…> Кюстин может исцелить нашу современную политическую близорукость. Его вдохновенный и красноречивый рассказ напоминает нам, что под покрывалом СССР все еще скрывается Россия – наследница Империи Царей».
Как справедливо пишет Л. Вульф, «настаивая на антиисторической неизменности России, подобные изречения еще более подчеркивают неизменность жестких формул, при помощи которых ее описывают иностранные наблюдатели». А сам Кюстин отмечал, что он о многом догадался. Догадался, точнее, воспроизвел уже сформировавшиеся стереотипы, выдавая их за свои «догадки». Кюстин не открывает что-то новое ни для себя, ни для читателя, он в красочной, увлекательной, порой пугающей форме создает тот образ России, к которому на Западе давно привыкли и который хотели увидеть. Тем более что на волне антирусских настроений в Европе такой хрестоматийно-узнаваемый образ деспотичной, варварской России был как никогда созвучен настроениям момента, поэтому книга Кюстина воспринималась как «пророчество» и оказалась ко времени и к месту. В ней весьма много разных оттенков и красок, в целом картина весьма мозаичная, поэтому каждый читатель может найти в ней что-то свое.
Жермен де Ланьи: кнут как квинтэссенция России
В 1830–1840-е годы европейское общественное мнение в большинстве своем уже было антирусским. В то же время в международных отношениях продолжали действовать пентархия, «европейский концерт», предполагавший коллективное решение возникавших споров дипломатическим путем. Однако Венская система подверглась серьезному кризису в ходе так называемых синхронных революций, прокатившихся по континентальной Европе в 1848–1849 годах. После них, как и по окончании Наполеоновских войн, авторитет России значительно возрос, не случайно императора Николая Павловича тогда в Европе сравнивали с Наполеоном. Но это могущество вызывало страх, раздражение и зависть.
«Седлайте своих коней, господа! Во Франции провозглашена республика!» – императору Николаю Павловичу приписывают эту фразу, якобы произнесенную на балу у наследника. Эти слова являются апокрифом, но именно такие преувеличенные страхи были распространены в Европе, особенно нагнетаемые либералами и радикалами.
В результате европейское общественное мнение и европейские политики солидаризировались; те и другие начали воспринимать Россию как угрозу существующему равновесию сил. Именно общественное мнение стало фактором, склонившим правящие круги Франции и Великобритании к вступлению в войну, и роль книги маркиза де Кюстина в идеологической подготовке Крымской войны нельзя недооценивать. Вовсе не случайно, что пятое, дешевое «издание для народа» книги Кюстина появилось в 1854 году. Война перьев превратилась в самую настоящую войну пушек, но и пропагандисты старались на славу.
Не стоит удивляться, что антирусская кампания обострилась в тот момент, когда Франция отправила свой флот к острову Саламин[6], после того как русские войска вступили на территорию Молдавии и Валахии (21 июня (3 июля) 1853 года). Это нашло отражение в ряде работ, среди которых особенно выделяется памфлет с говорящим названием «Кнут и русские. Нравы и устройство России» Жермена де Ланьи. Про автора сведений мало: он некоторое время жил в России, был известным путешественником и написал две книги об охоте.
Название книги красноречиво само по себе и демонстрирует всю ее концепцию. Работа имела целью утолить потребность части французской общественности видеть Россию на самой нижней ступеньке лестницы цивилизации.
Автор с этой задачей справился, хотя книга получилась не столь категоричной, как могло бы следовать из названия. Несмотря на то что образ кнута в этой книге является олицетворением грубой и репрессивной силы, по ее прочтении вовсе не складывается гнетущее впечатление о России, а образ императора, более того, выписан безукоризненным. В остальном же это ужасное антироссийское досье.
Жермен де Ланьи, как и большинство его соотечественников, заново открывает для читателя Россию и пишет о ней так, будто до него никто о нашей стране не писал, а если и писал, то одни небылицы и мифы: «Относительно этой страны царит полное неведение», а в книгах «вымысел занимает место правды». При этом, по словам де Ланьи, русские историки не могли быть беспристрастными: «Национальные историки не имеют права писать по совести: их оценка зависит от золота правительства». Что касается путешественников, то и они, по его словам, тоже не могли показывать объективную картину: «…они находятся под таким строгим надзором, что могут составить только такие впечатления от путешествия, какие позволяет сделать русская полиция». Автор имеет в виду, что все письма подвергались перлюстрации.
Все это, по словам писателя, «объясняет, почему так мало знают об этом колоссе». Но чем обоснован интерес самого Жермена де Ланьи к России? Россия, отмечает он, проводит настолько активную политику, что всюду это вызывает беспокойство и любопытство. По его словам, вся Европа ненавидит Россию и русских: «В Германии, как, впрочем, повсюду, одно только русское имя вызывает омерзение. Оно есть самое полное олицетворение варварства и дикости, и для большинства европейских наций Россия – это все еще кочевая Тартария Чингисхана или Тамерлана». Автор согласен, что так оно и было, но, на его взгляд, это осталось в истории: «Да, в этом наблюдении есть доля правды <…> но все это было во время царей, пьяных от вина и крови, когда по улицам и площадям Москвы и Новгорода бродили медведи, волки и голодные собаки, чтобы сожрать изуродованные и окровавленные тела жертв, убитых этими царями и выброшенных в сточную канаву».
Но это осталось в прошлом: «Нет больше тех времен, когда царь Петр Великий вершил правосудие с саблей в руке, отрубив лично одиннадцать голов во время стрелецкого бунта и десять дней присутствуя при самых ужасных пытках». В то же время Россия и при Николае I остается такой же монструозной: «Сегодня варварство – такое же, как прежде, только оно приняло более лицемерные и, я бы рискнул сказать, более цивилизованные формы». То есть перед нами все тот же взгляд на Россию как на варварскую деспотичную страну, лишь слегка «приглаженную» цивилизованными нормами.
Автор задается вопросом: почему до сих пор Европа находится во власти предрассудков и заблуждений относительно России? Виной тому сами русские: «Привычка к маскировке и лести зашла у них так далеко, что все без исключения становятся защитниками царя и его правительства, обманывая себя и вводя в заблуждение путешественников, которые могли бы своим беспристрастным и пытливым умом расширить свои знания и увидеть эту страну в ее истинном свете». Как видим, образ России как «царства фасадов» очень прочно закрепился в сознании.
Россия – это не только «царство фасадов», это еще и царство кнута! Кнут олицетворяет грубую власть силы, жестокости и деспотизма: «Кнут! Нет ни во французском языке, ни в языке другого цивилизованного народа слова, которое одно воплощает в себе столько сверхчеловеческих жестокостей и страданий!» Именно кнутом, то есть насилием и страхом, достигается рабская покорность народа: «Кнут! От одного этого слова у русского холодеет сердце, кровь стынет в жилах, это слово бросает в жар, поселяет ужас в душе и подавляет шестидесятимиллионный народ. Но знаете ли вы, что такое кнут? Это – смерть, – скажете вы. Нет, это не смерть, это в тысячу раз хуже».
Если Россия – царство кнута, то император в такой стране непременно должен персонифицировать деспотичную грубую власть. Между тем ничего подобного в тексте де Ланьи мы не находим, даже наоборот! «Император Николай, безусловно, самый достойный человек в своей империи, равно как самый красивый, самый справедливый, самый гуманный и самый просвещенный. Он внушает уважение и почтение всем, кто его окружает или имеет счастье к нему приблизиться, не столько из-за преклонения перед священной властью, сколько из-за его редких и великих качеств».
При этом Николай является достойным продолжателем дела Петра, на которого он очень похож (и это тоже частые сравнения у иностранцев), прежде всего своим неизбывным трудолюбием и энергией: «Здоровья крепкого и железной энергии, невероятной трудоспособности, он утомляет своих министров и секретарей работой. Все свое время и все свои силы он отдает управлению своей обширной империей, он всегда первым встает и последним ложится». «Армия, финансы, морской флот, торговля, сельское хозяйство – он за всем наблюдает, будучи предельно ответственным и честным». Единственное, что ему не под силу, – это «продажность, от которой страдает империя». Тут, как пишет де Ланьи, «его власть побеждена».
Итак, образ Николая I в интерпретации де Ланьи – это образ идеального правителя. Управляет страной этот идеальный правитель как абсолютный самодержец, он и есть олицетворение власти как таковой: «Он правит страной согласно только своим собственным намерениям, всегда сообразуясь только со своей собственной волей. Находиться под чьим-то влиянием было бы для него равнозначным отречению». Император – как Левиафан Гоббса, все нити и рычаги управления сходятся к нему, он обладает всей полнотой власти: «Религия, Бог, поп и закон персонифицируются в царе». «Указы, регламенты, решения, смертные приговоры, помилования – все зависит от императорской воли».
Но пресловутая жестокость Николая оправдана дикостью народа: «Он понимает, что его народ, который он очень хорошо знает, совершенно не способен жить при режиме, находящемся в гармонии с евангельскими заповедями». Это общее место авторов, доброжелательных по отношению к России, хотя де Ланьи к таким не относится: они оправдывают абсолютную власть, подчеркивая, что только таким образом можно управлять русскими: «Чтобы управлять таким народом, нужны кровавые и суровые законы, сеющие ужас в душах, поражающие всех, от малого до великого».
Однако нет особой нужды применять кнут, ведь народ и без того покорен и безропотен. А это является следствием крепостного права, которое ввергло народ в рабское состояние: «Приученный к покорности и ужасающему рабству, крестьянин совершенно безразличен ко всему, что его окружает. Управляющий его обкрадывает, хозяин, дабы удовлетворить свою похоть, забирает его дочь, а он благодарит его за честь, оказанную его семье».
Крестьяне – абсолютно бесправны, закон их не защищает: «Закон защищает только жизнь и имущество бояр. Крепостной, рассматриваемый как пахотная машина, не нуждается в законах; плуг может провести ночь на улице, на снегу, под дождем. То есть что еще крепостной в России, как не бродячий плуг?» Соответственно, «для крепостного нет закона, нет судов, нет правильной процедуры. Для него есть только помещик; суд – это тоже помещик». Собственности – тоже нет: «Для крепостного собственность – это вещь неизвестная, этого слова не существует в его языке». Равным образом в русском лексиконе нет слов «гражданин» и «свобода».
Вместе с тем на каждый тезис Ланьи выдвигает антитезис: он осуждает крепостничество, но подчеркивает, что в российских реалиях крепостное право предпочтительнее того положения, которое ожидает крестьян на свободе. Поэтому он согласен с утверждением, что «у русских крестьян нет стремления к свободе, и они счастливы в условиях рабства <…> Если крестьяне становятся свободными фермерами, они всё должны выращивать на свой страх и риск, и хозяин им не обязан помогать. Поэтому они предпочитают крепостническое состояние, позволяющее им не думать о будущем и о свободе, призывающей их к труду. Есть что-то негритянское в природе русских».
Прилагательное «негритянское» здесь вовсе не случайное. Русский народ, по словам Ланьи, пребывает еще в детском, читай – диком, состоянии: «Нравы русского крестьянина – это нравы ребенка». Это, как читатель уже знает, тоже общий взгляд на Россию: наша страна далеко отстоит от Запада, русскому народу еще предстоит пройти путь, который уже давно прошли все цивилизованные народы.
Какой же вывод делает автор этой книги? Россия – это не только «царство фасадов», это страна парадоксов.
Вроде бы все плохо, но для русских – вовсе нет, поэтому весь набор негативных штампов – самодержавие, деспотизм, крепостничество – на деле не столь однозначен. В то же время де Ланьи уверяет читателя, что европейцам нечего опасаться России, ведь она колосс на глиняных ногах, и это тоже общее место! Несмотря на то что Россия «по численности населения и своему географическому положению является, без всякого сомнения, державой первого порядка, она есть держава пассивная», поскольку ее внешняя политика не самостоятельна и зависит от других государств (снова мы имеем дело с общим местом, как раз эту несамостоятельность иллюстрирует образ России-медведя в ошейнике, символизирующем прежде всего зависимость внешней политики)[7]. Поэтому «не надо верить в то невероятное будущее, которое ей предсказывают большинство государственных людей, видевших эту страну только на карте».
Книга Жермена де Ланьи, хоть и не стала таким бестселлером, как работа Астольфа де Кюстина, пользовалась популярностью у издателей, что было связано, вероятно, с читательским спросом на подобного рода продукцию. Ее регулярно переиздают до сих пор, она переведена на английский, немецкий, шведский языки. А несколько лет назад появилась публикация и на украинском.
«История Святой Руси» Гюстава Доре: крестовый поход цивилизации против варварства
Не только политики, писатели и публицисты горячо откликались на вопросы текущей политики, но и художники. Во Франции жанр политической карикатуры был весьма популярен уже в годы Июльской монархии, достаточно вспомнить жесткие социальные карикатуры Оноре Домье.
В годы Крымской войны во Франции была опубликована книга, весьма необычная по своему жанру – «История Святой Руси», написанная известным живописцем, графиком, иллюстратором Гюставом Доре (1832–1883).
В этой работе, которую можно считать настоящим русофобским бестселлером, происхождение России, ее история, политическое устройство получили фантастическую и крайне язвительную интерпретацию. Сам жанр работы был новаторским – графический роман, иллюстрированная история, где под иллюстрациями представлены краткие тексты. Сочетая карикатурные изображения с едкими комментариями, Доре создает гротескный образ России. Это подчеркнуто уже в самом названии: «Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая история Святой Руси по старинным источникам и историкам: Нестору, Никону, Сильвестру, Карамзину, Сегюру и др. в 500 рисунках с комментариями». Свою книгу Доре начинает с изображения черного квадрата, поясняя, что «в непроглядной тьме затеряно начало истории России», а первый русский появился в результате «порочной связи» белого медведя и моржихи: «Если верить древнейшим источникам, между 2-м и 3-м годами могучий белый медведь Полнор пленился многообещающей улыбкой красотки-моржихи. В результате этой порочной связи на свет появился русский». Правда, сообщает он, «другие летописцы в качестве прародительницы русских упоминают не красотку-моржиху, а заурядную самку пингвина».
Древние русские занимались постоянными драками, в которых калечили друг друга. В один прекрасный момент они поняли, что должны выбрать себе правителя. «После недолгого выяснения отношений спорящие партии сошлись на том, что для управления народом требуется один, однако целый, мужчина. В ходе усиленных поисков обнаружилось, что среди уцелевших никто (даже люди, имевшие при себе все конечности) не жаждет возглавить массы. «Таким образом, возникла необходимость пригласить претендента – из соседней Азии». Так появился Рюрик, который, заполучив трон, тотчас же направил свои стопы к Константинополю. «Но вскоре ему пришлось возвратиться домой, чтобы умереть от почечной колики <…> Его престолонаследник Игорь также направил свои стопы к Константинополю, но вскоре вернулся в Новгород, где, подобно Рюрику, поспешил умереть от почечной колики <…> Когда же и унаследовавший трон Изяслав обнаружил у себя симптомы этой семейной болезни, лейб-медик дал ему совет: чтобы победить Турцию, достаточно овладеть Черным морем да излечиться от воображаемой хвори».
Ивана Грозного Доре даже не желает описывать: «Многие историки (чтобы не сказать все) посвятили толстые тома эпохе правления этого чудовища. Нам же, любезный читатель, лучше забыть о кровавом демоне, созерцание которого столь ужасно, что способно огрубить чувства».
А вот при анализе деятельности Петра I автор решил сослаться на «высокоуважаемого Франсуа Рабле, лучшего из знатоков российской истории, в особенности того периода, когда страной управлял Петр Первый (неважно, что родился мэтр Франсуа почти на двести лет раньше русского властителя, ибо гению дано быть пророком)». Петр стремился все познать и всему научиться, и «столь разнообразная деятельность привела к тому, что взор его утратил прежнюю выразительность, ибо один глаз стал глядеть на Восток, а другой – на Запад».
Главная идея Петра – это идея мирового господства: «В ту роковую ночь посетили его невероятные честолюбивые грезы. Снилось Петру, что, укрывшись за Северным полюсом, сдирает он с глобуса карту Европы и, макая в татарский соус, поедает ее с недюжинным аппетитом <…> Но жесткие Франция и Англия ухитряются так расцарапать ему нёбо, что он немедленно извергает их из себя, чтобы не задохнуться».
Рабле является у Доре главным специалистом и по николаевской эпохе. У Николая та же цель, что у Петра: «водрузить русские знамена во всех столицах варварской, многогрешной Европы. О, этот боевой клич: “1812-й! 1812-й!” В какое лихорадочное возбуждение он меня приводит! Я буквально плачу от гордости и от счастья».
Однако все усилия России по достижению мирового господства тщетны, и Доре изображает это в виде оплавленной свечи, на которую безуспешно пытаются вскарабкаться русские, поскольку оплывающий свиной жир обрушивается на взбирающихся по шесту смельчаков. Свеча у Доре становится символом напрасных усилий России, которые тают при свете дня, а также символом недоступного для России просвещения, невозможности ее участия в делах цивилизованного мира. Подобраться к пламени смогла лишь русская летучая мышь, но в результате несчастное животное осталось без крыльев.
Произвольно излагая историю России, Доре намеренно искажает последовательность правителей, родственные связи и даже имена. Ряд иллюстраций сопровождается насмешливыми стихотворными подписями. Тот факт, что Доре ссылается на Рабле, который, по понятным причинам, ни о Петре, ни о Николае писать никак не мог, на мой взгляд, весьма показателен. Доре это превращает в шутку, но эта шутка лишний раз доказывает, что иностранцы зачастую и не пытались узнать русских, они заранее знали, что о них напишут и какими их представят. Поэтому к Рабле можно апеллировать буквально по всем вопросам, ведь свой вывод о России французы уже сделали.
Когда по окончании Крымской войны в Париже начала работу мирная конференция, книга была выкуплена в магазинах и уничтожена, поскольку вести переговоры с державой, чей облик выставлен в столь карикатурном виде, было совсем не дипломатичным, тем более что Наполеон III был настроен на сближение с Россией.
В Германии полное издание книги Доре вышло в 1937 году небольшим тиражом для библиофилов, но было тут же арестовано – вероятно, из-за интриг внутри фашистской верхушки. Официальный запрет звучал удивительно: данное произведение представляет собой большевистскую пропаганду, поскольку царские времена представлены в черном цвете. Только часть тиража дошла до подписчиков, остальная часть, непереплетенная, погибла на складе.
Метаморфозы Рауля Бурдье: война как фактор превращения путешественника в пропагандиста
Поделиться книгой: