Помоги проекту - поделись книгой:
Наталия Таньшина
Страшные сказки о России
Классики европейской русофобии и не только
© ООО Издательство «Питер», 2023
© Серия «ПИТЕР ПОКЕТ», 2023
© Наталия Таньшина, 2023
Введение
Людям нравятся сказки. Страшные сказки – еще больше. Такое уж человек существо, чемпион по стремлению чувствовать страх, ведь это очень сильная эмоция, воздействующая на биохимическом уровне. Как и любовь. К незнакомому,
Представителя иной культуры люди воспринимают по определенным стереотипам, которые меняются очень медленно, передаются и транслируются из поколения в поколение. Например, «педантичные немцы» или «чопорные англичане», хотя вовсе не все немцы и англичане являются именно такими. Можно вспомнить и совсем обидные прозвища, как, например, «макаронники»-итальянцы или «лягушатники»-французы, хотя большинство современных французов, возможно, и не пробовали лягушек, а макароны ест весь мир.
Такие стереотипы восприятия существуют и в отношении нашей страны, причем наряду с водкой, медведем и балалайкой распространились и стереотипы политические: жестокость, деспотизм, варварство, тотальное рабство и экспансионизм. Но среди них также и загадочная русская душа, и русская литература, и русские женщины – все это неизменно связывают с положительным образом России. Однако в разные исторические эпохи на первый план выходит либо одно, либо другое. Сейчас такое время, когда негативные образы встречаются гораздо чаще. Точнее, с помощью тотального воздействия СМИ навязываются западному обывателю посредством механизмов индоктринации, но опираются при этом на укоренившиеся коллективные архетипические представления, формировавшиеся на протяжении столетий.
Конечно, может возникнуть вопрос: а разве только в отношении русских существует какая-то неприязнь и даже фобия? И можно ли вообще говорить о фобии, то есть реальном страхе? Вспомним многовековое противостояние французов и немцев или англичан и французов. Да, людям свойственно относиться к представителям иной культуры, иностранцам как к
Безусловно, временами нашу страну видели совсем иначе. Когда на Западе в нас нуждались, когда на нас могли опереться при решении собственных проблем, тогда начинали смотреть другими глазами, а все негативные свойства тут же обращали в достоинства. А еще мы могли быть слабыми. И в таком случае нас уже не боялись, а просто пытались использовать либо старались научить. Эта оптика «учитель – ученик», этот взгляд из «цивилизованного» Запада на «статичный и отсталый» Восток/Россию имеет очень давние традиции.
Собственно, как и сам взгляд на нас как на
Ордынское иго было вторым важнейшим фактором, оказавшим влияние на восприятие нашей страны. Для европейцев мы стали наследниками Орды и перенесли на себя тот негатив, который прежде доставался Востоку. После того как Московскую Русь не удалось склонить к католической унии и использовать в борьбе с Османской империей, мы превратились из
Во времена «открытия» Московской Руси ренессансными путешественниками, торговцами и дипломатами была написана работа, ставшая одной из хрестоматийных в восприятии России. Это «Записки о Московии» австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна (1486–1566), опубликованные в 1549 году и составленные по итогам его миссий в нашу страну.
Правда, завершились они провалом, но свою неудачу Герберштейн объяснил ужасными свойствами русских и их неспособностью приобщаться к достижениям европейской цивилизации. В дальнейшем Россия станет меняться, однако иностранцы так и будут о ней судить по книге Герберштейна, которую даже отечественные исследователи выдавали за авторитетный источник информации.
Во времена Петра Великого, когда европейцы во второй раз «открывали» для себя Россию (а они всякий раз заново проделывали этот сизифов труд), появятся концепты «русского миража» и «русской угрозы». С одной стороны, идеализированное представление о России и ее просвещенных правителях, с другой – страх перед могучей державой, прорубившей окно в Европу и заявившей о своих претензиях на мировое господство. Именно тогда стараниями французских просветителей формируются два образа, два взгляда на Россию. Вольтер и ранний Дени Дидро воспринимали ее как полигон для прогрессивных преобразований, как площадку, на которой можно проводить грандиозные эксперименты. Жан-Жак Руссо и Шарль Луи Монтескье стояли у истоков иного, презрительно-высокомерного взгляда: Россия никогда не станет цивилизованной, в ней нет среднего класса, она всегда будет деспотичной и стремящейся к экспансии. Причем оба этих взгляда могли как последовательно сменять друг друга (в зависимости от политической и международной конъюнктуры), так и сосуществовать, поскольку в самом европейском обществе, да и в каждой конкретной стране был полный спектр взглядов на Россию. Если в глазах одних она представлялась надеждой рода человеческого, то для других являлась воплощением зла; если одни развивали тему «русского миража», то другие – «русской угрозы»; если одни видели в России союзника, то другие – грозного и непримиримого врага. Но в целом тот или иной образ России был необходим для решения собственных внутренних проблем и был обусловлен внутренней «повесткой дня», поэтому в зависимости от ситуации мог весьма быстро корректироваться, но глубинные его основы всегда сохранялись.
Увлечение Петром I и его преобразованиями прошло весьма быстро, и интерес к России вновь сменился недоверием, высокомерием, к которым добавился страх перед новой могущественной империей. А французы со времен Просвещения стали наиболее авторитетными специалистами по России, ведь французский язык был в XVIII–XIX столетиях языком «международного общения» европейской элиты, книги французских авторов расходились по всей Европе, и именно французов с полным основанием можно считать пионерами в области россики.
Итак, «русский мираж» весьма быстро потускнел, а начавшаяся во Франции в конце XVIII века революция окончательно его рассеяла. Образ варварской демонической России, готовой уничтожить передовые идеи свободы, равенства и братства, снова стал востребованным, а наполеоновская пропаганда создала портрет ужасного казака как воплощения страшной России, и со страниц наполеоновских газет этот растиражированный образ перекочевал в книги историков. Именно тогда, на завершающем этапе Наполеоновских войн, появился один из важнейших подложных документов, свидетельствующих о якобы амбициозных планах российских государей – так называемое «Завещание Петра Великого». Вовсе не случайно, что некоторые исследователи зарождение русофобии относят именно к завершающему этапу Наполеоновских войн.
Следует уточнить, что сам термин «русофобия» появляется позже – в английской прессе он встречается в 1836 году. Понятие «русофобия» ввели в оборот английские радикалы в полемических целях, дабы обозначить фантомный или преувеличенный страх перед «русской угрозой». Речь шла не о реальных планах России по завоеванию Индии и Константинополя, а об опасениях англичан потерять Индию и увидеть Россию в Константинополе, о «страхах фантазии», как их образно называет американский исследователь Ларри Вульф.
Характерно, что термин
В это время русофобия на Западе становится средством решения собственных внутренних проблем, механизмом партийной конкуренции, инструментом в борьбе за голоса избирателей. Поэтому русофобия – это не только архетипический иррациональный страх перед чужой и непонятной Россией, лежащий в глубинах коллективных представлений, это рациональный механизм и способ конкурентной борьбы с Россией. Шквал русофобии, захлестнувший «коллективный Запад» после февраля 2022 года, наглядно это подтверждает, только теперь главными выгодополучателями становятся уже не страны Западной Европы, как это было в XIX веке, а США. Запугивать обывателя «русской угрозой» и активно на этом зарабатывать, более того, бороться таким методом за мировое господство – вот каковы цели создания одиозного образа России. Ничего личного, только бизнес.
Мне могут возразить, что никакой русофобии нет, что это вообще медицинский термин, не имеющий отношения к гуманитарным наукам, и что «русофобию» сами русские и придумали. Да, такое мнение существует, даже в серьезных изданиях можно найти утверждение, будто это понятие придумали русские и встречается оно впервые в письме поэта и дипломата Ф. И. Тютчева дочери Анне от 26 сентября 1867 года, при этом Тютчев пишет о «русофобии некоторых русских людей». Но, как читатель уже знает, этот термин имеет западноевропейское происхождение. А если есть термин, значит, есть и явление.
Как упоминалось выше, XIX столетие – время становления классических идеологий. Либерализм, социализм, марксизм – все это формируется именно тогда. И русофобия как целостная идеология с устойчивым набором признаков утверждается в этот период, хотя, как уже отмечалось, мифы и стереотипы восприятия России, ставшие основными компонентами русофобского образа, сложились несколько столетий назад и неизменны вплоть до наших дней. Мы меняемся, Россия меняется, а западные представления о нас остаются прежними. Такие устойчивые идеологемы русофобии, как деспотизм, тотальное рабство, экспансия, отсутствие жизни и свободы, мрак и непроглядная серость, способность не к подлинному творчеству, а лишь к имитации, повсеместная ложь и смерть – все это есть в работах Сигизмунда Герберштейна, Астольфа де Кюстина, в фильмах Андрея Звягинцева, в массовом сознании западных обывателей как времен холодной войны, так и сейчас.
По окончании Наполеоновских войн тема России становится весьма популярной в Европе. Это было связано с огромными успехами нашей страны, одолевшей императора Наполеона, продемонстрировавшей свою военную мощь, когда русские войска оказались в самом сердце Европы. Могучая и сильная Россия, безусловно, начинает пугать европейцев, и писатели, политики, журналисты и ученые приступают к активной разработке русской темы. Посещают Россию, хотя далеко не всегда, ведь, как и во времена Возрождения и Просвещения, можно было совершить так называемый философский вояж, не покидая своего уютного кабинета в Париже или Лондоне. Приезжать в Россию было не обязательно, так как иностранец, как правило, заранее знал, что он напишет об этой стране, поскольку мифы и стереотипы уже были сформированы и каждая книга о России зачастую воспроизводила уже известную историю или сказку о ней. Конечно, книги были разные, и вовсе не сплошь негативные, и светлых образов нашей страны было создано немало. Но кому сейчас известны эти источники, эти добрые сказки о России? Разве что специалистам. А вот работы, в которых был создан ее демонический образ, пользовались большой популярностью и продавались весьма хорошо. Второй такой главной книгой о России после «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна явилась работа маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Эта книга стала настоящей библией русофобов, ее читают и интерпретируют по сию пору, хотя и относятся к ней по-разному, а кто-то и вовсе не считает ее русофобской, будучи искренне убежденным, что Кюстин лишь сказал правду о нашей стране.
Почему такое происходит? Потому что среди отечественной интеллигенции широко распространено мнение, что большое видится на расстоянии, что лицом к лицу лица не увидать, что взгляд со стороны всегда объективнее. Именно так порой воспринимают работы, написанные иностранцами о нашей стране, упуская из виду тот факт, что они создавались в рамках уже сформировавшегося политического мифа и транслировали уже укоренившиеся на Западе представления и стереотипы. Поэтому такие книги и были популярны: читатель видел и усваивал хорошо узнаваемый и привычный образ России.
Такому привычному, герберштейно-кюстиновскому взгляду европейцев на Россию посвящена эта книга. Каждый из писателей, чьи труды анализируются на ее страницах, создавал, казалось бы, свою страшную сказку о России, но все они почему-то оказывались очень похожими. И современные сказки о России не особенно отличаются от тех, что были выдуманы в позапрошлом веке. Еще раз напомню, что помимо страшных сказок о нашей стране тогда же было написано немало добрых историй, но этому взгляду будет посвящена уже другая книга.
Итак, страшные сказки о неизменно ужасной России… Не всегда, конечно, авторы этих произведений были последовательны в нагнетании страхов. Порой из создателей жутких сказок о России они превращались в добрых сказочников, и такие метаморфозы с ними случались весьма регулярно. Почему? Потому что изменялась международная ситуация, перестраивалась система союзов, и обществу требовался иной, выгодно подретушированный образ России. Читатель увидит, как на страницах работ одного и того же автора Россия превращалась из империи Зла если не в воплощение мирового Добра, то в совершенно неопасное государство, а может быть, даже в помощника и защитника.
Эта книга – вовсе не история русофобии, не обобщающий теоретический труд. Это некий эскиз, набросок, галерея образов России, составленная на основе анализа работ европейских авторов, преимущественно французских, писавших о нашей стране в XIX веке, побывавших здесь или никогда не приезжавших сюда. Были ли они убежденными русофобами, обычными конъюнктурщиками или просто следовали «модным тенденциям» – решать читателю. Многие из работ этих авторов на русский язык не переводились, поэтому, надеюсь, читателю будет интересно познакомиться с мнением образованных европейцев XIX века о нашей стране. Может быть, тогда не станут казаться столь удивительными метаморфозы, произошедшие с нынешними западными политиками или обывателями. Ведь и сейчас действуют те же самые мифы и стереотипы восприятия. Мы и в XXI столетии остаемся для Запада вечной и неизменной Россией.
Фальшивое «Завещание Петра Великого»: история одного фейка
Начнем галерею образов, пожалуй, с самой страшной сказки – о вечном российском экспансионизме.
В истории человечества есть немало фальсификаций, подложных документов. Откровенных фейков, говоря современным языком. Фальшивок, которым была уготована долгая историческая судьба и которые длительное время воспринимались как самые достоверные документы. Или их было выгодно считать таковыми, даже если в их подлинности изначально имелись сомнения. Ведь если фальшивка изобретена, значит, это кому-нибудь нужно. «Константинов дар», «Протоколы сионских мудрецов» – пожалуй, самые известные примеры. Но есть в мировой истории еще один сфабрикованный документ, сыгравший определяющую роль в формировании негативного имиджа нашей страны. Этот документ вошел в историю под названием «Завещание Петра Великого».
Основой «Завещания» стал один из масштабных антирусских мифов – о стремлении России подчинить себе весь мир. Этот миф формировался, конечно, гораздо раньше, еще на рубеже XV–XVI веков, во времена «открытия» далекой «Московии» ренессансными путешественниками и особенно в годы Ливонской войны (1558–1583), вызвавшей у европейских государей опасения по поводу возможной русской экспансии и поставившей перед ними вопрос: не окажется ли со временем «русская угроза» даже сильнее и серьезнее турецкой? Русские в глазах некоторых европейских политиков выглядели варварами, стремящимися уничтожить западную цивилизацию.
Начавшиеся петровские преобразования заставили вспомнить о «русской угрозе». После победы России в Северной войне (1700–1721) страх перед мужавшим в сражениях государством еще более крепчал. Если допетровская Россия воспринималась европейцами как тираническая и рабская страна, варварское захолустье, которое из всех возможных реакций вызывало только отвращение, то после триумфа под Полтавой (1709) все изменилось. Если Петр I прорубил «окно в Европу», то европейцы именно тогда уже во второй раз «открыли» для себя нашу страну. Европа неожиданно для себя увидела мощную Россию, стремительно выходившую на европейский уровень. И это не только вызвало изумление, но и посеяло в душах европейских политиков страх перед «русской угрозой».
Эти страхи перед Россией усилились в конце XVIII столетия, ставшего для Европы очень напряженным. Просветители во многом подготовили французское общество к революции, которая повлекла за собой войны, сначала революционные, а потом и наполеоновские. Именно в это время появляется документ, послуживший основой фальшивого «Завещания Петра Великого». «Завещание» можно рассматривать как апогей страхов перед Россией, причем «страхов фантазии», то есть воображаемых – перед «русской угрозой» и «русским экспансионизмом».
Эта подделка сама со временем обросла легендами и даже после ее разоблачения продолжала распространяться и служить подтверждением якобы неизменного стремления России к мировому господству. Небольшой документ, состоящий из четырнадцати пунктов (совсем как «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона), которому было суждено стать знаменем антирусской пропаганды.
Начнем с того, что император Петр I никакого завещания не оставил, а фальшивые завещания в XVIII веке были весьма распространенным явлением. Но кто являлся автором этого документа?
В 1958 году американский историк Раймонд Макнелли, а в 1967 году французская исследовательница Симона Блан пришли к выводу о том, что автором первоначального текста документа был польский генерал Михаил Сокольницкий (1760–1816), в 1792 году принимавший участие в кампании против русских войск. После подавления восстания Тадеуша Костюшко он был отправлен в Россию и занимался там научными изысканиями. На родину был отпущен после смерти императрицы Екатерины II. В 1797 году Сокольницкий уехал в Париж и поступил на службу во французскую армию. В том же году он написал документ под названием «Общий обзор России» и предложил его правительству Директории. Конечно, никаких симпатий к России он не испытывал, более того, она была для него главным врагом его родины. В документе Сокольницкий обращается с призывом к Франции, забывшей о своей политике союзницы и защитницы Польши и не ведающей, что не только Польше, но и всей Европе угрожает опасность в лице России. В конце текста содержался «план увеличения России» Петра, добытый, по словам автора, в русских архивах, захваченных в 1794 году в Варшаве. Этот документ тогда не был востребован правительством Директории, поскольку внешнеполитические задачи были иными.
Однако спустя много лет о «Завещании Петра Великого» вспомнил мастер политической пропаганды Наполеон Бонапарт, ставший в 1799 году первым консулом, а в 1804 году – императором французов, сам стремившийся к мировому господству, причем не мифическому, а вполне реальному, и готовившийся к войне с Россией. В 1811 году генерал Сокольницкий был вызван в Париж, где принимал активное участие в секретных приготовлениях к войне. Именно Наполеон, просмотрев и отредактировав текст Сокольницкого, приказал включить его в книгу историка и сотрудника министерства иностранных дел Шарля-Луи Лезюра (1770–1849) «О прогрессе Российской державы от ее истоков до начала XIX века». Книгу планировали издать накануне Русской кампании, поэтому «Завещание» должно было обосновать необходимость военного похода в далекую Россию. Несмотря на то что реальная цель Наполеона заключалась в том, чтобы «проучить» императора Александра I, заставить его присоединиться к «континентальной блокаде» и совместно действовать против Великобритании, целью пропаганды было внушить солдатам, что они отправляются в Россию сражаться против русского варварства, дабы тем самым предупредить русскую экспансию. Однако работу опубликовали только в октябре 1812 года, когда ситуация для Наполеона была уже совершенно иной.
В заключительной части одной из глав этой книги, где рассказывалось об императоре Петре Великом, на двух страницах приводится резюме «плана Петра I», лишь незначительной редакторской правкой и очень небольшими изменениями отличающееся от текста генерала Сокольницкого. Это не оставляет никаких сомнений в том, что перед нами один и тот же «документ».
По словам Лезюра, «преждевременная смерть Петра, может быть, спасла континент от большой катастрофы; но его проекты не сошли в могилу вместе с ним». Автор сообщает читателю, что в личных архивах русских императоров в Санкт-Петербурге хранятся секретные записки, сделанные рукой самого Петра I, в которых он изложил потомкам свои планы. Согласно этим «планам», Петр I советовал своим преемникам неуклонно преследовать во внутренней и внешней политике ряд задач, направленных на достижение заветной цели, а именно мирового господства России.
Документ можно условно разделить на две части. Первые двенадцать пунктов являются весьма сухим изложением принципов действий России, а также последовательных и конкретных внешнеполитических шагов, направленных на подготовку к установлению мирового господства. В соответствии с намеченной программой Россия должна предпринять следующее: приглашать из Европы «различных людей, особенно ученых» для использования западного опыта и укрепления своего потенциала; «поддерживать государство в системе непрерывной войны, для того чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку»; «всевозможными средствами расширять свои пределы к северу, вдоль Балтийского моря, и к югу, вдоль Черного моря»; «поддерживать в Англии, Дании и Бранденбурге недоброжелательство к Швеции» с целью ее окончательного покорения; «заинтересовать Австрийский дом в изгнании турок из Европы; под этим предлогом содержать постоянную армию и основывать по берегам Черного моря верфи и, постоянно подвигаясь вперед, достичь Константинополя»; «поддерживать анархию в Польше, влиять на ее сеймы и особенно на выборы королей, раздроблять ее при каждом удобном случае и, наконец, покорить»; «заключить тесный союз с Англией и поддерживать с нею прямые отношения посредством хорошего торгового договора…» с целью «благоприятствовать усовершенствованию и увеличению русского флота, при помощи которого тотчас же надлежит добиться господства над Балтийским и Черным морями…»; овладеть торговлей с Индией;
«углубиться до Персидского залива и озаботиться восстановлением прежней левантской торговли через Сирию»; «вмешиваться, невзирая ни на что, силою или хитростью, в распри Европы и особенно Германии…»;
«заискивать и поддерживать союз с Австрией, убаюкивать ее любимой ее мыслью о преобладании… с целью постепенного ее ослабления временами даже помогать ей, а между тем втайне создавать ей врагов в Европе и особенно в Германии…»; «в супруги русским монархам избирать германских принцесс и путем родственных отношений и выгод умножать союзы для увеличения русского влияния в этой империи»; «пользоваться религиозным влиянием на греко-восточных отщепенцев или схизматиков, распространенных в Венгрии, Турции и южных частях Польши, привлекать их к себе всевозможными прельщениями, навязываться в их покровители и добиваться над ними духовного главенства», подчинив в итоге Турцию и Польшу.
Последние пункты, 13-й и 14-й, посвящены непосредственно планам европейского господства России и являются откровенной русофобской фантазией, никак не связанной с объективной реальностью, но отражающей уже ставшие традиционными европейские страхи перед русским «варваром у ворот»: «необходимо втайне приготовить все средства для нанесения сильного удара, действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя». Сначала сделать предложение Версальскому двору, потом Венскому «относительно раздела между собой власти над всем миром». «Этот проект увлечет их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей…» И вот тогда «среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав», а Россия тем временем выдвинет свои войска на Рейн, вслед за которыми вышлет туда свои несметные азиатские орды. «И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под конвоем двух вооруженных флотов – Черноморского и Балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих кочевых, свирепых и жадных до добычи народов, которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность свержения ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всей силой, с полной уверенностью в победе и в покорении остальной Европы».
Совершенно очевидно, что Петр Великий никак не мог мыслить категориями «несметных азиатских орд», «кочевых, свирепых и жадных до добычи народов», «греко-восточных отщепенцев или схизматиков», равно как не мог писать о «пустынях Сибири», не говоря уже о допущенных в тексте фактических ошибках. В целом «Завещание» отражает внешнеполитические реалии конца XVIII века, но вовсе не петровской эпохи. Прежде всего, в этом документе прослеживаются политические интересы Польши и Франции. Однако поскольку содержание документа было созвучно уже укоренившемуся взгляду на Россию и ее внешнюю политику, да еще в условиях войны, на такие «мелочи» просто не обращали внимания. В результате, мешая правду с вымыслом, Лезюр завершал формирование стереотипа «русской опасности», соединявшегося в сознании европейцев с мифом о «русском варварстве».
Какое-то время книга Лезюра, в которой был помещен «план Петра I», оставалась достоянием весьма узкого круга лиц. Во всяком случае, ничего не известно о первых откликах на публикацию этой работы. Прошло некоторое время, и этот документ оказался очень востребованным.
Почему эта фальшивка понадобилась в 1830-е годы? По окончании Наполеоновских войн и триумфального вступления русских войск в Париж Россия стала влиятельной державой на континенте, поэтому ее могущество начало вызывать страхи у других участниц «европейского концерта». Но одно дело совместная борьба против общего врага в лице Наполеона Бонапарта, когда русская военная мощь была необходима, и совсем другое – активное участие России в делах Европы в рамках Венской системы международных отношений, закрепленной на одноименном конгрессе. Дальнейшие успехи России европейские пропагандисты начинают интерпретировать в духе «русской угрозы» и «врага у ворот», нагнетая страхи, что Россия, укрепляя свои позиции на Востоке, вскоре непременно обратит свой завоевательный взор на Европу. Конечно, надо понимать, что, как и прежде, это были «страхи фантазии», поскольку Россия вовсе не собиралась завоевывать Европу, но ее активная внешняя политика преподносилась именно таким образом. Адрианопольский договор по итогам Русско-турецкой войны 1828–1829 годов и особенно Ункяр-Искелесийский договор 1833 года, заключенный между Россией и Османской империей, – все это укрепляло позиции России на Востоке и в зоне Проливов и не могло не провоцировать раздражения у «коллег» по пентархии, то есть пятерки европейских лидеров.
Июльская революция 1830 года и приход к власти короля Луи-Филиппа Орлеанского вызвали у императора Николая I, убежденного защитника принципов легитимизма, на котором была основана Венская система, взрыв подлинного негодования, и в эмоциональном порыве государь был готов отправить во Францию войска для восстановления на французском престоле «легитимного» короля Карла Х. Точно так же он был готов оказать вооруженную помощь королю Нидерландов после произошедшей в августе 1830 года революции в Брюсселе и отделения Бельгии от Голландии. В итоге Николай I признал новый французский режим, российские войска в Европу так и не были отправлены, однако в глазах европейских либералов российский государь стал восприниматься как новый Аттила, а русские представлялись как гунны, готовые заполонить Европу. Французы же полагали, что от русской интервенции их спасло восстание в Польше, поглотившее силы России на целый год. Действительно, подавление Россией восстания в Царстве Польском 1830–1831 годов (а как иначе российские власти могли отнестись к мятежу на территории империи!) произвело крайне неблагоприятный эффект на общественное мнение Европы. Россию стали воспринимать душительницей польской свободы, а поляков – мучениками и борцами с русской тиранией. О том, что император Александр I в 1814 году даровал Царству Польскому конституцию и предоставил широкую автономию в составе Российской империи, в Европе вспоминать было не принято. В результате поляки стали любимцами «прогрессивной европейской общественности», а обратной стороной европейской любви к полякам стала ненависть к России.
Вовсе не случайно, что в 1830-е годы появляется целый ряд новых версий «Завещания Петра Великого». Упомянем лишь самые важные. В 1836 году увидели свет так называемые «Мемуары кавалера д’Эона», изданные Фредериком Гайарде, популярным тогда писателем, конкурентом и соавтором Александра Дюма. Почему «так называемые»? Потому что Гайарде, по сути, составил очередную мистификацию, соединив реальные записи одного из знаменитых авантюристов века Просвещения, французского дипломата кавалера д’Эона (1728–1810), с вымыслом: якобы кавалер д’Эон во время пребывания в дипломатической миссии в Петербурге в 1756–1760 годах (там он будто бы переодевался в женское платье и фигурировал под именем девицы Лии де Бомон, но эту легенду выдумал сам д’Эон, а Гайарде только дополнил и разнообразил его фантазию вымышленными подробностями) раздобыл в секретных архивах Санкт-Петербурга текст «Завещания» Петра. Книга стала весьма популярной и в 1866 году (опять-таки после польского восстания 1863–1864 годов и очередного всплеска антироссийских настроений в Европе) была переиздана, правда, Гайарде убрал из этого издания сочиненные им от лица д’Эона рассказы о якобы романтических похождениях дипломата.
В 1839 году текст фальшивого «Завещания» был опубликован в книге польского историка, активного участника польского восстания 1830–1831 годов Леонарда Ходзко «Историческая, литературная, монументальная и иллюстрированная Польша». Именно Ходзко впервые связал планы «Завещания» с реальной внешнеполитической деятельностью Петра I. Книга оказалась востребованной и только за период с 1839 по 1847 год выдержала шесть изданий, сыграв решающую роль в популяризации в европейских странах идеи о завоевательных намерениях русских государей.
Под названием «Завещание Петра Великого» текст многократно использовался в антирусских политических целях и регулярно переиздавался на английском и французском языках, став манифестом русофобской мысли ХIХ века, а штампы и стереотипы об «азиатских ордах» и «пустынях Сибири» воспроизводились в разных текстах с завидным постоянством.
Начиная с этого времени ни один серьезный кризис между Россией и Западом не обходился без мнимого «Завещания», которое неизменно привлекали как существенный аргумент в дискуссиях против российского «экспансионизма». Его поднимали на щит в ходе участия России в подавлении революции в Венгрии в 1849 году, активно использовали в годы Крымской войны. В частности, император Наполеон III приказал вывесить текст «Завещания» на общественных зданиях в Париже и по всей Франции.
Известный французский художник и график Гюстав Доре в 1854 году опубликовал книгу «Чрезвычайно образная, увлекательная и причудливая История Святой Руси». Это сатирическая, даже язвительная иллюстрированная история России, своеобразный прототип современных комиксов. В этой книге Доре, обыгрывая тему «Завещания», сообщает о том, что Петр Великий оставил своим потомкам в наследство самое дорогое, что у него было, а именно «могучий свой аппетит», а перед смертью заявил: «Вам, думаю, известно, что Европа – это всего лишь провинция России. Управляется же она несколькими сомнительными господами, вообразившими себя, с позволения сказать, монархами. Вам надлежит сорвать с нее печать, притом без всяких формальностей, и входящие в нее страны принять в состав нашей великой державы». И вывод Петра таков: «Губите Европу, бог с ней, но не Россию!»
Что интересно, при анализе деятельности Петра I Доре ссылается на «высокоуважаемого Франсуа Рабле, лучшего из знатоков российской истории, в особенности того периода, когда страной управлял Петр Первый». Он иронично подчеркивает, что «неважно, что родился мэтр Франсуа почти на двести лет раньше русского властителя, ибо гению дано быть пророком». Тем более что Рабле действительно ставил в один ряд «московитов, индейцев, персов и троглодитов». Ирония иронией, но Доре, вероятно, не желая того, озвучил очень важный тезис: у Запада была и есть своя Россия, вовсе на нашу страну не похожая. Образ такой России является не результатом ее тщательного и вдумчивого изучения, а лишь продуктом европейской фантазии, «конструктом воображаемого», и в этом творческом деле можно хоть всю историю России, вплоть до настоящего времени, изучать, ссылаясь на «мэтра Франсуа».
Даже после того, как в 1879 году было доказано, что «Завещание Петра Великого» является фальсификацией, на этот документ продолжали ссылаться в пропагандистских целях. Ведь в пропаганде важна не истина, а формирование нужного мнения. Вот почему данный документ активно использовался в годы Первой мировой войны; потом этот текст был переиздан в нацистской Германии. Фальшивое «Завещание» оказалось очень востребовано сразу после окончания Второй мировой войны, а уже в преддверии холодной войны в 1945 году о нем вспомнил президент США Гарри Трумэн в беседах с американским дипломатом Джорджем Фростом Кеннаном[2]. Сторонники фальшивого «Завещания Петра Великого» оказали непосредственное влияние на Уинстона Черчилля, произнесшего в 1946 году знаменитую Фултонскую речь о «железном занавесе». Эта мистификация активно эксплуатировалась в Соединенных Штатах в эпоху разгула маккартизма, а потом в Великобритании после ввода советских войск в Афганистан.
Как видим, этому документу была уготована долгая историческая жизнь, поскольку он оказался универсальным средством антироссийской пропаганды. Как только отношения между Россией и Западом обостряются, как только Россия начинает усиливать свои позиции или активно заявлять о защите своих национальных интересов, сразу раздаются крики о «варваре у ворот», «русской экспансии» и «русской угрозе». В феврале – марте 2022 года европейские обыватели всерьез ожидали прихода «русских варваров» и «азиатских орд», готовых уже в который раз завоевать Европу, поработить ее жителей и угнать их в «пустыни Сибири».
Конечно, пройдет какое-то время, и о фальшивом «Завещании Петра Великого» европейцы позабудут, но лишь для того, чтобы достать его из закромов исторической памяти в очередной раз – и снова поскачут жадные до добычи орды по пылающим страницам русофобской пропаганды.
«История казаков» Шарля-Луи Лезюра
Шарль-Луи Лезюр известен не только как автор книги, в которой было размещено фальшивое «Завещание Петра Великого». Он был еще и большим специалистом по истории казаков, образ которых в наполеоновской пропаганде стал квинтэссенцией русских как таковых. «Человеческого у казака только руки и ноги», – так писали наполеоновские газеты. Они постарались на славу, чтобы дегуманизировать образ ужасных казаков, мародеров и насильников. В начале 1813 года Наполеон заказал Лезюру, не скрывавшему своей неприязни к России, исследование о русских, при этом пожелал уделить особое внимание истории, географии и этнографии. Лезюр с такой задачей справился, но его двухтомная книга «История казаков» вышла в свет лишь в 1814 году, когда русские войска уже перешли Рейн, о чем он сообщает в предисловии. Поскольку работа появилась после поражения Великой армии, Лезюру пришлось внести некоторые уточнения: автор пишет о казаках и русских уже как о «врагах-союзниках», а императору Александру I воздает хвалу, благодаря чему книга получила одобрение российского государя. Однако в самом тексте, по его словам, он оставил все так, как было им написано в конце 1813 года.
В предисловии Лезюр отмечает, что ему «кажется пикантным показать старой Европе, столь гордящейся своей цивилизацией, полуварварский народ, привлекательный в своей дикой простоте, герои которого вовсе не похожи на героев культурных наций». Как и авторы эпохи Просвещения, он заново открывает Америку, точнее Россию, сообщая читателям, что, несмотря на наличие научных трудов, истоки этого народа еще малоизвестны, а его история описана лишь фрагментарно.
В книге Лезюра самой важной частью, пусть и утратившей актуальность, но преследующей исключительно пропагандистские цели, является заключение, в котором представлен доведенный до высшей степени преувеличения образ дикого и необузданного казака-варвара, скорее зверя, нежели человека, воинственного, алчного, жаждущего добычи и разрушающего все на своем пути. Именно такой образ казака создавался наполеоновской пропагандой в ходе войны.
Лезюр рассказывает читателям о «диких ордах казаков», их неукротимой страсти к опустошительным войнам, о том, что их неоспоримые боевые качества сближают их с животными, сравнивает их с древними варварами, а по происхождению относит не к славянам, а к скифам, тем самым прочно вписывая предмет изображения в историко-мифологический контекст.
Во внешнем облике и привычках казаков, отмечает Лезюр, прослеживаются азиатские черты. Роста они среднего, но сложения крепкого, образ жизни и климат закалили их, глаза почти у всех голубые, волосы светло-коричневые, а борода скорее русая, чем черная. Поскольку они скифы, с русскими их сближают лишь религия и «испорченный» язык. По нравам казаки тоже противоположны русским. Русские смиренны, трудолюбивы, ведут оседлый образ жизни, занимаются ремеслами; казаки, напротив, нетерпеливы, ведут кочевой образ жизни, не занимаются ни сельским хозяйством, ни торговлей, ни ремеслами. У одних – свобода, воля, дикие нравы независимой и полукочевой жизни, у других – хитрость, покорность и уже ставшая привычной склонность к длительному рабству. Как видим, если наполеоновская пропаганда в целом отождествляла казака с русскими как таковыми, то Лезюр вносит определенное разграничение между ними.
Воинские качества казаков Лезюр оценивает как не особенно высокие, и виной тому, по его мнению, является отвращение к порядку и дисциплине. Однако они очень выносливы, в походе не знают «ни жажды, ни голода, ни холода, ни усталости», спят на сырой земле, прислонившись к лошадям. Они такие же храбрые, как русские, но «однажды сбитые с толку, становятся добычей более слабого противника». И все же казаки обладают инстинктами животных, что дает им неоспоримое преимущество: «Горе врагу, не принявшему мер предосторожности против их тревожной зоркости, их безрассудного любопытства, их повторяющихся и всегда неожиданных атак! Ничто не скроется от их зоркого глаза, от их натренированного слуха, я бы сказал, от их почти утонченного обоняния». По мнению Лезюра, отличительное свойство казаков – их «неослабевающий инстинкт к грабежам и опустошениям, вошедший в поговорку у современных народов», и в этом отношении Лезюр сравнивает казаков с гуннами: «…никакое войско в мире не может сравниться с ними. Те самые люди, которые у себя дома гостеприимны, которые в порыве щедрости могут помочь своему врагу, не знают больше ни уважения, ни законов, ни ограничений, когда право войны предоставляет новые возможности для их жадности; как только они оказываются на территории, где встречают сопротивление, они взламывают двери, убивают жителей, пытающихся их остановить, опустошают дома от подвалов до чердаков, с невероятной быстротой разделяют добычу, крушат мебель, разбрасывают зерно, которое не могут потребить, разбивают и портят все, что не могут унести». Они похваляются, по примеру древних татар, что трава не должна больше расти на земле врага, по которой они прошли. По словам Лезюра, такая жестокость зачастую ослепляет их самих, поэтому они уничтожают средства, необходимые для их собственного существования. Ни самая суровая дисциплина, ни самые жесткие наказания не могут удержать их от этих эксцессов. Главным побудительным мотивом действий казака является добыча, но как только таких возможностей не будет, тут же пропадет весь их воинственный пыл.
Русские войска, вступившие в Париж 31 марта 1814 года, вызвали у обработанного наполеоновской пропагандой населения самый настоящий когнитивный диссонанс: парижане не могли поверить, что галантные, красивые, говорящие на прекрасном французском языке русские – это и есть ужасные казаки, «глотатели свечей» и «пожиратели детей». Париж тогда охватила настоящая александромания. Императора Александра I было за что любить: именно он настоял на сохранении Франции как великой державы, на возвращении на престол династии Бурбонов и на даровании Франции либеральной конституции. Но добро быстро забывается. Чем дальше отступал страх перед «маленьким капралом», Наполеоном Бонапартом, тем сильнее разгонялся страх перед мощной Россией.
Российская империя, будучи тогда лидирующей силой на континенте, не собиралась никого порабощать, однако уже в первые послевоенные годы в Европе, прежде всего во Франции и Великобритании, появляется значительное количество работ, поднимающих тему «русской угрозы».
Французские книги-близнецы о России
Для французов негативный, презрительно-высокомерный взгляд на Россию после Наполеоновских войн стал своего рода компенсаторной реакцией:
Франция потеряла свое положение лидирующей державы на континенте, именно в России она потерпела сокрушительное поражение, именно поход в Россию стал для Великой армии «началом конца». Однако такой взгляд через оптику превосходства вполне уживался с интересом, и особенно возросло внимание к России после смерти императора Александра I в 1825 году и восшествия на престол его брата, императора Николая Павловича. Французы размышляли о будущей политике России, тем более что воцарение Николая I было омрачено восстанием декабристов.
Но если в правящих кругах Франции шли дискуссии о дальнейшем внешнеполитическом курсе в рамках ненавистной большинству французов Венской системы, то общественное мнение в целом было настроено антироссийски. Причем штампы и клише восприятия уже были отработаны, и читающая публика ожидала, видела и воспринимала узнаваемый и привычный образ России. Поэтому, несмотря на то что книг о России было написано много, они были очень похожими, как, например, работы Альфонса Рабба, Ниелона Жильбера или Дж. Обернона, увидевшие свет во второй половине 1820-х годов.
Авторы используют одни и те же приемы, различаясь лишь степенью художественного мастерства, или, говоря ненаучным языком, художественного свиста. Однако историческая правда в таких произведениях и не требовалась, поскольку они соответствовали логике политического мифа, а исторические факты излагались так, чтобы образы и персонажи выглядели правдоподобными, то есть отвечали стереотипным представлениям читателей. К тому же авторы, писавшие о России, были уверены, что читатели не отправятся в далекую страну, чтобы проверить степень достоверности прочитанного.
В 1826 году Альфонс Рабб, весьма известный в то время писатель, опубликовал труд под названием «История Александра». Вероятно, он получил от издателя заказ написать книгу о России сразу после смерти императора Александра I. Возможно, для того, чтобы хоть чем-то привлечь внимание (в его произведении отсутствует какой-либо свежий взгляд, и это общее место: каждый иностранец открывает для себя Россию заново, но исходя из уже давно сформировавшихся стереотипов), он решил запугать читателя «русской угрозой» и опасностью нового нашествия варваров на Европу. Очевидно, дело было не столько в желании удивить, ведь к такому образу воинственной России читатель уже успел привыкнуть под давлением наполеоновской пропаганды. Для Рабба нападки на Россию и педалирование темы «русской угрозы» являлись скорее средством решения внутриполитических задач. Главная цель автора – критика ненавистной французам Венской системы; запугивание читателя «русской угрозой» является отличным пропагандистским приемом:
враг у ворот, но французы не готовы противостоять этой опасности, поскольку Венская система ограничивает возможности Франции и в целом лишает ее величия.
Книга Рабба интересна прежде всего тем, что в ней автор ставит проблему взаимоотношений Европы и России, рассматривая ее через призму «русской угрозы». Россия – страна, угрожающая независимости Европы, занимающая слишком непропорциональное место в системе баланса сил, если вообще можно говорить о каком-то балансе. Автор прекрасно знаком с работами просветителей и отмечает, что о «русской угрозе» предупреждал еще Ж.-Ж. Руссо, к словам которого, однако, современники не прислушались, да и сам он, по мнению Рабба, вероятно, не особенно верил, что наступит время, когда «орды калмыков разместятся лагерем под стенами Лувра». И вот теперь европейцы могут быть завоеваны «легионами воинственных варваров». Напомню, речь идет не о 1814-м годе, а о 1826-м, но Рабб запугивает читателя: враг у ворот. Содержание книги Рабба не оставляет сомнений в том, что ему хорошо известны и работа Ш.-Л. Лезюра, и фальшивое «Завещание Петра Великого», достаточно прочитать, например, строки о «быстром прогрессе, захватнических намерениях, свирепом и диком гении этой державы».
По словам А. Рабба, успехи России были связаны с ее уникальным устройством, состоящим «из элементов, присущих двум крайностям общественной жизни народов: пассивного послушания, слепой преданности, свойственных нациям, находящимся в состоянии детства, в сочетании с опытом, эгоизмом и упрямой жадностью народов, имеющих долгий опыт исторического развития». При этом европейцы, если верить Раббу, отчасти были сами виноваты в усилении России, поскольку именно они «научили русских варваров языкам, а также искусству сражаться и побеждать». Именно такое сочетание варварства и цивилизации и делало русских столь сильными: одно начало просвещало и направляло, другое наносило удар и уничтожало. Автор задается вопросом: неужели Европа вернется к тем временам, когда «гунны, готы и вандалы заполонили своим варварством римский мир», но теперь это будут «варвары Севера».
Однако, достаточно запугав читателя, Рабб немного успокаивает его, заверяя, что Европа весьма сильна, чтобы противостоять России. Более того, он надеется на возможный распад этой страны и революцию в ней как средство ее ослабления. И такие надежды, особенно среди левых политических сил, станут весьма распространенными.
Итак, страхи перед мощью России, ее преобладающим положением в Европе, ужас перед неминуемым русским нашествием и надежда на русскую революцию или какое-то иное социальное потрясение, которое может если не уничтожить Россию, то ослабить ее, – таковы главные выводы писателя. И на фоне этого нагнетания страхов перед Россией автор развивает основную тему: жесткую критику Венской системы. Создание именно такого ужасного образа России позволяло формировать общественное мнение и оказывать давление на правительство, а использование темы «русской угрозы» являлось механизмом решения собственных внутриполитических задач.
В 1827 году была опубликована похожая книга Дж. Обернона «Размышления о России, Австрии и Пруссии». Работа стала популярной, в том же году вышло еще два издания. Как и А. Рабб, Обернон главную причину зла видит в Венской системе, а в России усматривает основное препятствие для развития Франции, настаивая на союзе с Великобританией. Как и в случае с предыдущей работой, критика России и нагнетание темы «русской угрозы» являются способом решения французских проблем. Как и Рабб, автор преувеличивает потенциал России и пишет о ее поразительной мощи:
«Что значит Россия, неизвестная истории древних времен, чуждая сотню лет назад интересам Европы, которая сейчас видна повсюду, которая вмешивается везде, заставляет прогибаться перед собой наши древние монархии и находит способы и исполнителей, столь подходящих для расширения ее могущества?» Россию он характеризует следующим образом: «Россия – славянская империя. Славяне, наследники скифов, создавшие арьергард от варваров, нашествие которых разрушило Римскую империю. Они продвинулись по стопам готов, вандалов, гуннов, лангобардов и германцев, дойдя до берегов Эльбы, Дуная и Адриатики». Возглавляется Россия самодержцем, и такой смесью разных народов на обширной территории можно управлять «только с помощью войны и завоевания». Власть самодержца имеет военизированный характер и напоминает азиатский деспотизм. Крестьяне – это 50 миллионов крепостных, являющихся просто инструментами, вещами, а не людьми. Это не граждане, а лишь солдаты и труженики, сервильные и бесправные.
Россия – держава-завоевательница, при этом воинственная страсть дворянства и армии толкает эту страну к внешней экспансии и завоеваниям даже больше, нежели личные амбиции самодержца. В результате Россия методично, упорядоченно и с уже меньшими издержками проводит политику завоеваний. Она начала с подчинения Востока, чтобы потом прийти на Запад.
Русским, продолжает Обернон, кто бы ими ни управлял, имманентно присуща тяга к выходу за пределы своих национальных границ. И дальше автор буквально по пунктам перечисляет положения фальшивого «Завещания Петра Великого», не называя этого документа, но подчеркивая, что завоевательный дух жив и русские готовы и дальше следовать предначертаниям Петра Великого.
Россия увеличивает свою армию, угрожает Европе и ее соседям. Россия подчинила Польшу, сейчас угроза нависла над Османской империей, на очереди стоит Германия. Можно ли все это остановить? Таким вопросом задается Обернон.
Как видим, старые, известные со времен Сигизмунда Герберштейна клише о русском варварстве, экспансионизме, деспотизме, тотальном рабстве подданных, дополненные пунктами из мнимого «Завещания Петра Великого», вновь оказались на повестке дня. Причем такой панический, точнее, псевдопанический настрой Обернона напугал даже самих французов.
К концу 1820-х годов тема «русской угрозы» стала особенно актуальной по причине активной политики России на Востоке, связанной с Греческой революцией, Русско-персидской и Русско-турецкой войнами, хотя в Наваринской битве 8 (20) октября 1827 года против турецко-египетского флота выступили совместно флоты России, Великобритании и Франции, а в 1829 году возник даже план франко-русского сближения (речь идет о плане главы французского кабинета князя Ж. де Полиньяка. Согласно этому плану, предполагалось совместными усилиями основательно перекроить карту Европы: Россия будет укреплять свои позиции в Константинополе, а Франция расширит свои территории в Европе). Здесь мы выходим на важную проблему соотношения настроений общественного мнения и политики властей и видим, что они не всегда солидаризируются.
Подобного рода книг в эти годы было опубликовано немало. Например, в 1828 году Ниелон Жильбер напечатал антироссийский памфлет под названием «Россия, или Взгляд на положение этой империи». Цель автора – разубедить читателей в том, что Россия является естественной защитницей греков перед турками. В ней автор видит нацию-завоевательницу, за короткий исторический отрезок времени занявшую огромную территорию.
Если верить писателю, Греция для России выступает лишь предлогом. Россия воюет вовсе не за греков, а исключительно за расширение своих владений, за завоевание преобладающего положения в зоне Черноморских проливов. И далее он вспоминает фальшивое «Завещание Петра Великого», не называя его, но подчеркивая, что еще Петр предсказал, будто именно с Черного моря «его нация однажды будет доминировать над остальной Европой», в результате чего «Европа снова погрузится в мрак первых веков истории».
При этом экспансия является естественным состоянием России. Спокойствие для нее гибельно, потому что оно парализует воинственный дух, который и есть ее сущность. Как видим, перед нами изложение еще одного из пунктов так называемого «Завещания Петра Великого»: держать армию в состоянии постоянной боевой готовности.
Русские из своих пустынь (
Пятьдесят лет назад Россия была равной Польше и Швеции. Сегодня одна из этих наций стала ее провинцией, а другая не может больше сопротивляться соседу, отобравшему у нее самые плодородные земли. До Французской революции Россия могла вести войну только против державы второстепенного порядка; после 1815 года кабинет Санкт-Петербурга мог опасаться лишь коалиции самых сильных держав. Россия, по словам Жильбера, руководила действиями Священного союза против Неаполя, Пьемонта и Испании, хотя, как известно, именно «кучер Европы», австрийский князь Меттерних, был ревностным сторонником принципа интервенции, и именно австрийские войска подавляли революционные движения в Неаполе и Пьемонте, а в Испанию вообще интервенцию осуществляли французские войска. Если Россия, утверждает Жильбер, победит на Востоке, то на Западе она продолжит «инквизицию» против либерализма, о котором мечтают все народы.
Вывод Жильбера таков: у России есть все возможности для того, чтобы начать экспансию на Запад. Основными компонентами этого являются амбиции деспотичной власти и аристократии, слепая готовность рабов обслуживать эти амбиции, огромные ресурсы России и ее безмерные силы. Более того, по его словам, Россия может повторить то, что она уже сделала в 1813 году, а ее имидж страны-освободительницы будет лишь предлогом для идеологического воздействия на массы.
Жильбер сравнивает Россию с небесным светилом, появившимся на горизонте, и если его не затмит какая-то туча, то европейцы увидят повторение истории веков Цезаря, Чингисхана, Тамерлана и Магомета. Поэтому Европа, имеющая общие моральные принципы, основанные на единстве интересов, должна объединиться против этого духа завоеваний.
Итак, мы рассмотрели лишь несколько работ о России.
Возможно, у читателя сложится впечатление, что написаны они одним человеком либо французы пересказывают прочитанное друг у друга. Это вполне понятно, поскольку авторы, каждый раз открывая для себя Россию, упорно описывали Россию не реальную, а воображаемую, исходя из уже сформировавшихся стереотипных представлений о ней, транслировали изобретенные их предшественниками страхи, дополняя их конкретными деталями текущей повестки дня. То есть действовали, как сегодня принято говорить в журналистских кругах, «по одной методичке»: открывали для себя Россию и разоблачали ее лживость, деспотизм, варварство, тотальное отсутствие свободы, запугивали Европу новым нашествием варваров и штамповали эти расхожие стереотипы из одной работы в работу. Вполне логично, что такие модные пропагандистские брошюры быстро забывались, но слова-маркеры оставались и западали в память.
Конечно, были и другие работы, благожелательные к России, как, например, книга «Отшельник» Эмиля Дюпре де Сен-Мора, увидевшая свет в 1828 году и написанная по мотивам его пятилетнего пребывания в России, или опубликованная в 1826 году «Жизнь Александра I» Адриена Сезара Эгрона. Что характерно, эти работы известный французский историк ХХ века Шарль Корбе занес в разряд сервильных или легковесных, пустой болтовни и анекдотов. Для Корбе, очень серьезного исследователя, положительная оценка действий российского императора является всего лишь «глупейшим панегириком». Характерно, что примерно такие работы об Александре I принадлежат перу современной французской исследовательницы Мари-Пьер Рей. Интересно, они тоже представляют собой «глупейший панегирик» с точки зрения нынешней антирусской пропаганды? Что касается произведения Дюпре де Сен-Мора, то оно, на мой взгляд, прекрасный пример серьезного имагологического исследования. Проведя несколько лет в России, он написал книгу, в которой во многом развенчал существовавшие стереотипы, а квинтэссенцией работы могут служить его слова:
«Я живу среди варваров, но не вижу варварства». Как видим, работы публиковались разные, но книги с негативным образом России преобладали и были более востребованными, поскольку в них перед читателем представал, как сказано выше, привычный и узнаваемый образ далекой страны.
«Англичанин гадит»: самый известный английский русофоб Дэвид Уркварт
Поделиться книгой: