Помоги проекту - поделись книгой:
Что же, наконец, до татар, то они потомки прежних обитателей города и страны, многочисленные и по сей день. Они схожи с казанскими татарами; как в Астрахани, так и в Казани они основные заводчики – прежде всего красильщики, кожевенники и мыловары. Широко известна Астраханская краповая красильня; я осматривал таковую не у татарина, а у армянина по имени Сахаров, к которому меня отвел г‐н Странак. Армянин очень любезно продемонстрировал мне весь процесс, рассказав о нем то же, что описано у Палласа, поэтому не воспроизвожу это здесь. Он жаловался на плохие времена, когда он окрашивает всего лишь 200–250 пудов хлопчатобумажной пряжи, тогда как окрашивал 2000 пудов. Крап он получает из Дербента, а окрашенную пряжу везет в основном на Нижегородскую ярмарку. После чего он отвел меня еще к одному красильщику, который окрашивает шелк индиго и серпухой в синий, зеленый и желтый цвета; серпуху для окрашивания в желтый он получает из Саратова, где ее выращивают.
Наш путь здесь только что перевалил за 12 тысяч верст от Петербурга, и, соответственно этому, 48 тысяч толчков (я скромно считаю по четыре тряских переезда через мосты на одну версту) пошли моему брюшку на пользу. Мне кажется, что я меньше стал мучиться животом, хотя жирные сибирские соусы и фруктовые настойки, которые именуются вином, вполне можно назвать отравой. Почти никогда больше в своей беспокойной жизни за такое короткое время (шесть месяцев) и одновременно на таком огромном пространственном протяжении я не собирал подобной массы наблюдений и идей. Я также воспользовался возможностями (щедростью императора, постоянной прекрасной погодой) так, что смог расширить свое путешествие за счет Алтая и Каспийского моря. Самые приятные воспоминания у нас оставили: пространство на юго-восток от Тобольска между Томском, Колыванью и Усть-Каменогорском; великолепная местная Швейцария у Зыряновских снеговых гор Алтая; визит на китайский форпост Хонимайле-ху в китайской Джунгарии; путешествие вдоль казачьей линии от Нарыма, через Семипалатинск, Омск, Петропавловск, Троицк, Оренбург и Уральск; озерный край южной части Уральских гор вокруг Златоуста и Мияска.
На едином протяжении более чем в 700 немецких миль мы видели все казачьи колонии Иртыша, Тобола, Яика, башкир, Оренбурга и Астрахани (в обильных верблюдами степях между Доном и Волгой) и были приятно впечатлены их нравами и порядком. Для военного такая двухмесячная поездка вдоль линии многое бы дала. В качестве ярких моментов и приятных воспоминаний я бы также назвал скачки и музыкальный (!) киргизский праздник в степи под Оренбургом; поездку с кн. Голицыным (саратовским губернатором) по замечательно благоденствующим немецким колониям на Волге; нашу экскурсию на соленое озеро Эльтон из Царицына; пребывание в небольшой общине гернгутеров в Сарепте. Наше пребывание здесь украшено великолепными плодами и азиатскими впечатлениями (ты знаком со здешними обычаями гостеприимства); сегодня в моем салоне выстраивались шеренгами одновременно и офицеры астраханского гарнизона, и депутации армянских, бухарских, узбекских, персидских, индийских, татарско-туркоманских и калмыцких купцов, в своих пестрых национальных одеждах. Сегодня утром на казенном пароходе мы выходим в дельту Волги и будем заниматься определением высот на Каспийском море и сбором морских обитателей восемь дней до 9 октября ст. стиля, затем через Воронеж и Тулу поедем в Москву, так что надеемся между 28 и 30 октября ст. стиля быть в Петербурге. С большой радостью и искренней благодарностью принимаю твое дружеское приглашение остановиться у тебя и на обратном пути. Возможность быть в непосредственной близости от тебя представляется мне удовольствием и большим облегчением в жизни, одна лишь просьба: могу ли я разместиться вместе с обоими моими спутниками в маленьком примыкающем здании? Там достаточно места, и в этом случае я, мой дорогой генерал, тебя менее бы стеснил.
Ал. Гумбольдт
[…] Несмотря на то, что я настолько продлил свое путешествие, до Колыванских гор (Алтая) и Каспийского моря, и должен был угощать множество людей, которые сопровождали нас из вежливости от одного губернатора к другому, я все же надеюсь из данных мне 20 тысяч рублей выплатить обратно почти половину.
Еще раз посылаю эти строки нашему замечательному Гедеману, хотя мне представляется более чем вероятным, что, подкрепленный ваннами, ты снова пребываешь в Тегельском одиночестве. О, это одиночество! Не могу насладиться им ни на один день, мою жизнь я провожу «представительно». Только сегодня утром в великолепном помещении я принимал весь офицерский корпус Астрахани, делегации от армянских купцов, бухарцев из Бухары, узбеков из Хивы, калмыков, индусов из Бомбея (почти все огнепоклонники), персов, татар, туркмен, выстроившихся в разнообразнейших костюмах. Я не жалуюсь на это представительство, поскольку оно обогащает мир моих представлений многими новыми идеями. Ты должен был узнать из моего оренбургского письма, драгоценный друг, что хороший сезон и близость Каспийского моря (1800 верст) манили нас посетить Астрахань. Увидеть своими глазами это внутреннее море и собрать из него образцы стало одним из лучших моментов в моей жизни. Это настолько же значимо, как и выехать 80 в.[ерст] за сибирскую границу в китайскую Джунгарию. Первоначально я хотел спуститься по Яику, ныне называемому Уралом, до Гурьева на Каспийском море, а оттуда на корабле до дельты Волги. Однако плавание на корабле было невозможно, поскольку мы путешествуем на трех повозках, и потому, что ветры в это время дуют с юго-западных возвышенностей Персии. Поэтому нам пришлось делать большой крюк, ибо если путешествовать через резиденцию хана Внутренней киргизской орды (очень оригинальный хан, или князь, который живет летом в юрте, а зимой в прекрасном доме; у которого есть при себе инженер, г‐н Карели[н], князь успешно учится у него математике; женат на дочери верховного муфтия казанских татар; говорит по-французски и к большому негодованию своих подданных играет в юрте на пианино), так вот, если путешествовать через резиденцию хана Внутренней орды, то необходимо проехать 500 верст вне деревень и населенных мест. Так что мы предпочли путешествовать через Уральск, столицу уральских казаков, где восхищались ночной ловлей рыб (казаки, ныряя, достают из воды осетров, рыбин по 5,5 футов длиной). Из Уральска, где атаман Бородин живет на прекрасной вилле в парижском стиле, мы пересекли Киргизскую степь до Вольска, оттуда в Саратов (чрезвычайно плодородная земля), немецкие поволжские колонии, где на дистанции в 180 верст кучера говорят только по-немецки («Боже милостивый, у меня голова кругом от этих калмыцких лошадей!»). Прекрасная колония гернгутеров Сарепта, где есть тибетские рукописи, купленные калмыцкими буддийскими ламами; оттуда через Калмыцкую степь в Астрахань, где сказочные фрукты, где мемельскую зиму сменяет неаполитанское лето. Мы уже приняли участие в шумном буддийском богослужении, священные тибетские книги лежали на алтаре, украшенном индийскими божками. Сегодня утром отплываем на пароходе к устью Волги и совершим поездку по Каспийскому морю. Мы останемся в этой восхитительной местности на восемь дней. 9 октября ([старого] стиля) уезжаем отсюда и думаем через Тулу и Москву быть 28–30‐го в Санкт-Петербурге, где нас снова примет у себя Шёлер, а 2 (14) декабря (?) – в Берлине. Состояние моего здоровья улучшилось, вероятно, благодаря толчкам в экипаже. От Петербурга мы уже проделали двенадцать тысяч верст. Из 20 тысяч рублей, предоставленных в мое распоряжение правительством при приезде в Петербург, я смогу, вероятно, вернуть больше половины. Я только устрою так, чтобы не нести расходов на обратную поездку в Берлин. Поступать так необходимо, чтобы делать честь имени, которое мы носим. Прощай, дорогой друг, какое счастье, что через восемь недель я снова тебя увижу! Я завершаю замечательное путешествие, которое опишу в небольшом сочинении, при этом опубликую исключительно касающееся неорганической природы. «Путешествие иждивением Е. И. В. императора Р. в Уральские и Колыванские горы, на границу китайской Джунгарии и побережье Каспийского моря; с изложением геологических, магнитных и астрономических наблюдений». Я опубликую ее на французском языке, Розе позднее напишет толстый немецкий том. Должен выразить самую высокую похвалу двум своим спутникам. Розе эрудированный и добродушный; Эренб.[ерг] умнее, чем полагают, но всё меряет аршином египтян и арабов. Тысяча нежных приветов дорогому Гедеману и прочим своим, особенно Каролинхен.
А. Гумбольдт.
Астрахань, 2 (14) октября, при 18° R. 1829 г.
Его Превосходительству г-ну барону фон Гумбольдту,
государственному министру, в Берлин.
При его отсутствии вскрыть г-ну полковнику фон Гедеману.
Г-н фон Гумбольдт нанял для нашей поездки большой пароход Евреинова186 с двумя паровыми машинами, каждая на 30 л. с., и 30-дюймовым паровым цилиндром. Мы собирались отплыть на нем уже утром, но разные необходимые починки и сильный ветер с вест-зюйд-веста отсрочили наше отправление на после полудня. Наконец, в 4 часа мы выбрали якорь и теперь уже быстро двинулись вперед. Погода стояла исключительно приятная, небо ясное, температура воздуха 12° R. Мы прошли мимо судовой верфи и многочисленных волжских кораблей, стоящих на якоре перед Астраханью, и еще долго видели высокий собор и прочие многочисленные башни города, пока около 5:30 солнце не село и наступившая темнота не скрыла вида. Всю ночь мы шли по широкой Волге, на ее заболоченном заросшем камышами берегу нашего внимания ничто не привлекало; в 7 утра мы добрались до небольшого острова Бирючья коса с правой стороны в устье Волги на расстоянии 85 верст от Астрахани. Мы прибыли бы сюда раньше, но ночью попали на мелководье и простояли до рассвета, чтобы ночью опять не попасть на такое же.
Собрав образцы этого (оставленного кораблями в качестве ненужного балласта на Бирючьей косе. –
Когда г‐н фон Гумбольдт закончил свои наблюдения, как раз прибыл казенный пароход, стоявший неподалеку, и после обеда мы сели на него, чтобы совершить поездку далее по Каспийскому морю […] За Бирючьей косой мы вышли в открытое море; по левому борту земля исчезла из вида, лишь по правому мы еще прошли несколько камышовых островов, которые тянутся вдоль северо-западного побережья Каспийского моря, пока за островом Четыре бугра не исчезли и они […] Был теплый прекрасный вечер, который еще надолго задержал на палубе, пока мы, наконец, не разошлись по каютам.
Мы пристали поблизости от красивого здания, которое г‐н Сапожников196 распорядился выстроить по случаю поездки императора Александра I на Урал в 1824 г. в надежде, что император посетит Астрахань и будет осматривать рыбные ловли, чего, однако, не случилось. Извещенный еще до нашего приезда, г‐н Сапожников оказал нам радушный прием и сразу после завтрака отвел к ловцам. Рыба здесь, как и на других рыбных ловлях Волги, – та же, которая встречается и в реке Урал […] Для своего передвижения она предпочитает использовать одни и те же пути, выбирая преимущественно определенные рукава Волги, которые уже точно известны и на которых по преимуществу и закладываются рыбные ловли. Чаган – один из самых богатых рыбой рукавов дельты, может быть, из‐за особенно густо поросшего камышом берега. Здесь, как и на Урале, мы видели учуг – плетеную перегородку, которая идет зигзагом с тупым углом через всю реку. На входящих углах учуга, если идти вверх по течению, были сделаны отверстия, которые на внешней стороне на некотором расстоянии закрывались плетеными конструкциями полуциркульной формы, достававшими до дна. Большие белуги и осетры плывут вверх по течению через отверстие учуга в камеры, окруженные плетенкой, из которых уже не могут выбраться из‐за неудобства повернуть назад, и время от времени их вытаскивают багром.
Потом перешли к изготовлению икры, которое состоит лишь в следующем: чтобы отделить икру от сопутствующего жира и клетчатки, ее руками пропускают через грубое сито, стоящее на большом, открытом сверху ящике, а затем пропущенные через сито икринки солят. Количество соли зависит от того, какое по длительности время должна храниться икра. Для краткосрочного хранения добавляют лишь немного соли, для долгосрочного же икру помещают в очень сильно посоленную воду и перемешивают там. Затем ее раскладывают в льняные мешки, отжимают – сначала руками, потом специальными прессами – и упаковывают в определенные для пересылки бочки, где заливают сверху рыбьим жиром. Остающиеся в сите жир и клетчатку не выбрасывают, но вместе с внутренностями используют для ворвани.
Количество икры, содержащееся в этих рыбах, невероятно. Большие белуги, согласно Палласу, дают до пяти пудов икры; а так как согласно тому же естествоиспытателю пять икринок белуги весят один гран, то в таких белугах должно быть до семи миллионов икринок, чем объясняется их необычайное размножение. У осетров и севрюг икры меньше: первые, по Палласу, дают не более тридцати, вторые не более десяти–двенадцати фунтов икры. Икринки этих осетровых мельче, гран составляет семь икринок. В то же время осетровая, севрюжья и особенно стерляжья икра считается лучше по вкусу и продается дороже, чем белужья, которая из‐за большого количества слизи составляет низший сорт.
Для приготовления белужьего клея плавательные пузыри разрезают, промывают и оставляют на некоторое время на воздухе; затем, пока они еще влажные, внутреннюю белую кожу, которая только и идет в дело, отделяют от внешней, сушат, обычные сорта без дополнительных операций, лучшие же после того, как их сплетают и определенным способом выгибают лиро- или подковообразно […] Спинной хрящ разрезают в длину, сушат на воздухе и продают под названием
Разделанных рыб разрезают еще на несколько кусков, держат пару дней в соленой воде, а затем в специальных емкостях со слоями соли. Эти емкости лежат в своего рода подвалах, которые выкопаны на склоне возвышенного берега Волги так, что крыша находится вровень с землей, а передняя сторона на одном уровне со склоном высокого берега. В плане они прямоугольные; в центре передней узкой стороны подвала находится вход, и от него по всей длине подвала идет коридор, справа и слева от которого находятся емкости, по три больших углубленных четырехугольных ящика с каждой стороны, в которых слои разделанной рыбы чередуются со слоями соли. Сверху над центральным коридором сделано несколько люков, через которые в подвал проникает свет; чтобы сохранять в подвале холод, три его внешних стены под землей обложены толстым слоем льда в 2,5 сажени толщиной и 19 футов высотой. Этот слой тает летом до четверти своей первоначальной толщины и каждую зиму обновляется вновь.
Хотя белужье мясо более вкусное, но так как оно хуже усваивается, чем осетрина и севрюжина, то его ставят ниже их, во всяком случае осетрины. Больше всего среди осетровых ценится мясо стерлядей, поэтому их перевозят при больших затратах живьем из Астрахани и верхней Волги, а также ее притоков Камы и Оки, где они еще водятся во множестве, вплоть до Петербурга и там продают втридорога.
Кроме рыбной ловли г-на Сапожникова, в других местах рукавов Волги есть и другие; лучшие принадлежат уже упомянутому греку, майору Варваци. Хотя император Александр и объявил рыболовство на Волге свободным, оно все еще, как и раньше, остается монополией отдельных лиц, поскольку лучшие места, где предпочтительно ходит рыба, некогда уже были отданы в собственность, и богатые владельцы имеющихся рыбных ловлей употребляют все средства, чтобы не допустить новых.
Г-н Сапожников лишь берет свои ловли в аренду, выплачивая за них владельцам кн. Куракину, гр. Безбородко и Всеволожскому ежегодную плату – соответственно 500, 175 и 300 тысяч рублей197. Учитывая, каких расходов требует, кроме того, содержание оборудования и большого количества занятых при этом людей, можно составить себе представление о значении этих ловлей для Астрахани. Согласно Палласу, они намного превосходят прочие ловли не только в России, но и, исключая Ньюфаундленд, за границей. Их значение для России тем больше, что они дают основное питание для русского населения на время предписанных греческой церковью постов, составляющих более чем треть года.
Дорогой мой брат, у меня есть лишь время сообщить тебе, что сегодня, 9 (21) октября, мы уезжаем из Астрахани, после восьми дней, проведенных в открытом море, на Волге и в городе. Это было сплошное наслаждение. Я приобрел прекрасные персидские и арабские рукописи. Теперь мы возвращаемся напрямую через Тулу и Москву. Погода мягкая, +8° R. Пожалуйста, помести небольшое объявление в «Штатс-цайтунг». Первую часть я послал дорогому Гедеману. Нежно обнимаю всех твоих и тебя.
А. Гумбольдт.
Мы даже обнаружили тут кающегося индийского факира, который нагим (лишь накрытый овчиной) лежит и зимой и летом во дворе индийского храма. Он из Лукнора198.
Ваше Превосходительство,
Передаю Вам сегодня мое самое сердечное поздравление с миром, безусловно славным, поскольку он заключен перед вратами Константинополя199. Все остальное меркнет по сравнению с интересом к этому событию. Россия должна с благодарностью признать, насколько этому счастливому событию способствовали Вы и Ваша замечательная финансовая система, в остальной Европе это и так широко известно. Радуюсь Вашей радости!
О себе и своих приятелях сообщу Вашему Превосходительству сегодня лишь то, что мы провели здесь, в Астрахани, четыре дня и ночи на Каспийском море, в устье Волги и на небольших островах Каспийского моря, на замечательных виноградниках, в татарских красильнях, в небольших храмах Брахмы и Будды и на балу армян самое счастливое и приятное время, при постоянно державшейся хорошей погоде. Сегодня утром мы начинаем обратный путь через Сарепту, Тулу и Москву.
Итак, мы осмотрели самые достопримечательные предметы в Астрахани и ее округе, и нам хотелось лишь познакомиться с калмыками и особенно с их замечательным князем Серед-Джабом200, выделяющимся среди прочих калмыцких князей своим образованием и научными познаниями. Он князь Хошоутовского улуса, кочующего по богатым лугам между Волгой и Ахтубой. Туда же он прибыл из западной степи лишь после великого побега калмыков восточной степи 1770 г. с разрешения правительства. В качестве предводителя калмыков не только своего улуса, но и улусов западной степи князь Серед-Джаб принимал участие в последних войнах русских с французами, побывал в Париже, сделался русским полковником и кавалером нескольких орденов. После его возвращения недалеко от берега Волги русские мастеровые возвели для него великолепный деревянный дом, в котором он по меньшей мере проводит зиму, хотя и, следуя обычаям своего народа, кочует летом в степи. Кроме того, неподалеку он распорядился своим священникам возвести каменный храм, который разрешалось строить им одним.
Так как дом князя Серед-Джаба находится недалеко от Волги вблизи Семеновской, третьей станции от Астрахани по дороге в Сарепту, было решено посетить его на обратном пути отсюда, так как ехать по левому берегу Волги невозможно из‐за множества каналов и рек между Волгой и Ахтубой. Итак, мы покинули Астрахань 21 октября, рано утром в сопровождении г-на Осипова201 переправились на маленькой лодке через Волгу и ждали на том берегу в расположенном здесь доме г-жи Заварыкиной (?) прибытия наших экипажей, которым требовалось больше времени на переправу, так как их требовалось погрузить на более крупные лодки. К 10 часам и это было закончено, после чего мы попрощались с г-ном Осиповым, сердечно поблагодарив за все оказанное нам внимание, и по уже знакомому пути выехали в обратный путь.
При песчаном характере первой части пути мы прибыли в Семеновскую, в 66 верстах от Астрахани, лишь вечером. Так как мы должны были переправляться отсюда в Тюменевку, резиденцию кн. Серед-Джаба, то остались тут на ночь. Но в тот же вечер прибыл младший брат князя Серен-Норва, которого извещенный о нашем приезде князь послал навстречу, чтобы объявить, что князь ожидает нас на следующий день. Это был молодой человек, одетый на черкесский манер в короткий синий с серебряным позументом сюртук с газырями с двух сторон. Он остался с нами на ночь в Семеновской, а на следующее утро на своей лодке с 12 крепкими калмыцкими гребцами перевез нас через Волгу.
Ночь была довольно холодной, и теперь, утром в 9 часов, при нашей переправе температура воздуха составляла всего 3° R. Намного меньше остыла вода в Волге, ее температура составляла все еще 7,5° R. Из-за нагревания находящегося над ней слоя воздуха возникали миражи настолько замечательные, какие мы видели разве что в середине лета в алтайских степях. Возвышенные предметы на противоположном берегу казались нам приподнятыми и искаженными внизу, как бывает, когда предметы отражаются в воде. Мы проплыли несколько поросших тополями и ивами островов и остановились наконец на некотором расстоянии от противоположного берега, поскольку на сам берег мы не могли попасть на лодке из‐за мелководья на месте причаливания. Наши гребцы-калмыки прыгнули поэтому в воду и вынесли нас по двое на руках, образуя из них сиденье, на берег. Здесь нас уже ожидали кареты, запряженные четверкой и парой лошадей, а также большое количество верховых: кн. Серед-Джаб выслал нам их навстречу в ожидании того, что г‐н фон Гумбольдт прибудет с гораздо более многочисленной свитой.
Тюменевка, резиденция князя, находится еще в 12 верстах от места нашей высадки далее вверх по Волге. Она уже достаточно похожа на русскую деревню и состоит из большого количества беспорядочно расположенных деревянных изб и кибиток, среди которых возвышается деревянная усадьба князя. Это здание в два этажа около 30 шагов в длину, второй этаж несколько отступает назад и окружен перилами, а в середине накрыт стеклянным куполом. В окружающих кибитках живут калмыки, в избах же преимущественно русские, осевшие у князя и несущие у него службу.
Князь Серед-Джаб встретил нас у дверей своего дома. Это был мужчина средних лет, одетый в темно-зеленую куртку русского полковника, со всеми своими орденами. Его сопровождал третий брат Серен-Дандук в черкесском наряде, похожем на тот, что был на четвертом брате Серен-Норве, сопровождавшем нас с Семеновской. Его второй брат Батур-Убаши, как мы узнали после, был болен и не показывался. Нас ввели в узкую глубокую залу, посередине которой стоял бильярд, а вдоль стены – мебель красного дерева, зеркала и часы с боем. Из него нас провели в небольшую боковую комнату, в которой г‐н фон Гумбольдт и князь расположились на красном сафьянном канапе против окна, а остальное общество – в мягких креслах красного дерева, обитых персидской шелковой материей, вокруг большого круглого стола, стоявшего перед канапе. Над ним на стене висели написанные масляными красками и удачно передававшие сходство портреты императора и императрицы. Князь свободно говорил по-русски и разговаривал с г-ном фон Гумбольдтом через гг. Меньшенина и Странака (последнего мы все еще имели счастье видеть, так как он сопровождал нас до того места, где встретил, т. е. до границы губернии). Беседа только началась, как вдруг вошел в богатом костюме молодой человек с монгольскими, но приятными чертами, оказавшийся ханом Букеевской киргизской орды Джангиром202 со своей свитой. Как мы узнали, он приехал с визитом к своему соседу, князю Серед-Джаба, хотел уезжать уже за день до того, но при известии о приезде г-на фон Гумбольдта решил остаться. На нем был широкий, распахнутый спереди халат из синего сукна с золотым позументом по краям, надетый на такого же цвета прилегающий к телу архалук, перетянутый широким поясом, но несколько открытый на груди. Там был виден вышитый серебром жилет и большая золотая, усыпанная бриллиантами медаль, пожалованная ему императором Александром. Кроме того, на нем были широкие шаровары из фиолетового бархата, а на голове небольшая заостренная тюбетейка синего сукна, вышитая золотом и обложенная внизу кругом соболем; при выходе из дома хан надел на нее сверху другую подобную, но более просторную из красного бархата, которую, войдя, держал в руках. Он также говорил свободно по-русски, но изъяснялся по-персидски и по-арабски, так что г‐н Эренберг мог завести с ним беседу непосредственно на этом языке. Он очень жалел, что мы не поехали из Оренбурга через его степи, как он рассчитывал, для чего уже выставил лошадей в степи. Г‐н фон Гумбольдт заговорил с ним о его учителе Карелине в Оренбурге, который долго оставался при нем в степи и к которому хан, очевидно, был очень расположен. Между тем в стаканах на парадном подносе из лакированной жести подали кумыс, или чигян, как калмыки называют кисломолочный напиток из кобыльего молока, любимый у них и киргизов.
Пробыв там некоторое время, в сопровождении киргизского хана мы поехали к храму [хурулу], в котором князь устроил торжество по поводу счастливого окончания войны русских с турками. Храм находился на некотором отдалении от княжеского дома в степи и представлял собой продолговатое четырехугольное здание с японской (китайской. –
Внутри храм по расположению отдельных частей очень напоминал внутренность калмыцкого храма, виденного нами на пути в Астрахань, только здесь все было выдержано в более роскошном стиле. Внутреннее пространство в общем было светлым, окна размещались на продольных стенах, все скамьи выкрашены в белый цвет. С обеих сторон от двери по всей длине храма шли два ряда столбов, деля помещение на три равных части, две внешних и внутреннюю. Внутренняя часть уходила дальше в глубину, образовывая в конце несколько затемненное пространство. Здесь, напротив входа, находился алтарь с надставкой уступами, на которых стояли фигуры божков и который тут освещался зажженными светильниками. На стенах внешних отделений, между и под окнами, висели изображения божков: бурханов, или добрых духов – Джакджимуни, Абиды и Майдарина – в молитвенной позе со скрещенными ногами, фигура стоящего в угрожающей позе злого духа Эрлик-Кана. В центральной части и тут сидели жрецы, как в храме под Астраханью, в два ряда рядом друг с другом со скрещенными ногами, спиной к колоннам, лицом друг к другу и на похожих инструментах производили схожий грохот. Только здесь их было по шести в каждом ряду; они были также одеты в более величественные яркие наряды с очень своеобразными шестиугольными, заостренными, подвернутыми вниз полями шапками на голове; подвернутые части были вырезаны в форме готических окон и на каждом из этих заостренных полей было нарисовано по божку. У ламы справа от алтаря был звонок, у гелонгов тарелки, литавры, стоявшие на особой подставке, маленькие прямые рожки или большие конхи. Но музыка, которую они извлекали на этих инструментах, была тут еще более оглушительной, поскольку ее усиливали выдуваемые двумя гелонгами звуки пары стоявших на особых опорах труб длиной около 8 футов каждая. Они сидели каждый во внешней части храма лицом ко входу.
Музыка чередовалась с пением, ее звуки доносились до нас уже издалека и продолжались и после нашего прибытия. Мы остались стоять и слушать во внутреннем проходе между жрецами и дверью, во главе с князем Серед-Джабом, причем хан Джангир не без усмешки – ибо он как мусульманин презирает буддизм калмыков. Во время музицирования один из нижних гелонгов встал, взял с подножия алтаря кадильницу, раздул дым и после этого подержал сосуд перед лицом у каждого жреца. По окончании церемонии через некоторое время князь обменялся несколькими словами с ламой, после чего музыка продолжилась вновь и вся церемония повторилась тем же манером: нам показалось поэтому, что князь просто распорядился повторить.
Г-н фон Гумбольдт еще до осмотра храма выразил князю Серед-Джабу свое желание посмотреть на приготовление из кумыса водки; поэтому князь распорядился устроить такую перегонку и повел нас к кибитке, где ее производили. Перегонка была здесь уже в самом разгаре. Посередине кибитки развели костер, на нем стоял железный треножник с полукруглым железным котлом в качестве дистиллятора, наполненный кумысом. Он был закрыт двустворчатой деревянной крышкой, в одной створке имелось одно, в другой – два круглых отверстия. Первое служило для заливания и подливания кумыса, из других двух из каждого изогнутая деревянная трубка вела к круглому чугунному горшку, который служил конденсатором и стоял в сосуде с холодной водой. Каждая из трубок была соединена со своим конденсатором, в охлаждающем сосуде их стояло два. Места соединения трубок с крышкой дистиллятора и с конденсатором обмазывались смесью земли и конского навоза, из нее же состояла заглушка, закрывавшая отверстие в крышке для подливания кумыса. Эта заглушка каждый раз делается только тогда, когда кумыс начинает кипеть, после чего огонь под котлом уменьшают. Первый дистиллят, получаемый таким образом, коричневатый на вид, с выраженным сивушным привкусом, называемый арака. После повторной перегонки получают дистиллят белого цвета, более крепкий, хотя и все еще с немного сивушным привкусом, называемый арса. Из шести ведер чигана, или кумыса, получают одно ведро араки, из 96 штофов араки – восемь штофов арсы, или из 72 мер чигана – одну меру арсы.
Но такую водку калмыки делают не только из сквашенного кобыльего молока; зимой, когда кобылы дают меньше молока, используется сквашенное коровье молоко, которое называется арьян, а сделанная из него водка – айрак. Однако такая водка не только слабее арсы, но и получается в меньших количествах.
Готовят чиган следующим образом: только что надоенное кобылье молоко разливают в бурдюки из овечьих шкур и энергично взбалтывают. Обычно для сквашивания уже достаточно того, что емкости не вымыты, но похоже, еще немного чигана оставляют и в бурдюках, когда разливают свежее молоко, после чего оно быстро сквашивается. Правильно сделанный чиган, как уже упоминалось выше при описании сабана у татар, где нас им также угощали, имеет слегка кислый, очень приятный вкус и должен быть очень сытным. Изготовленный из коровьего молока айрак более густой и менее приятный на вкус.
Серед-Джаб – большой любитель охоты, особенно соколиной, поэтому держит у себя калмыков, занятых единственно натаскиванием соколов. Так как г‐н фон Гумбольдт высказал пожелание познакомиться с этим родом охоты, Серед-Джаб распорядился взять сокола и лебедя, на которого должен был падать сокол. Сокол поднялся на высоту, едва увидев лебедя, упал на него и стал яростно долбить ему голову своим клювом. Он бы заклевал лебедя, если бы последнему предусмотрительно не надели на голову толстую шерстяную повязку. Но и она не спасла бы его, если бы его поскорее не освободили из лап сокола.
Посмотрев затем фруктовый сад князя рядом с его домом и его аргамаков, или бухарских лошадей, которых выводили из конюшни по одному, мы вернулись в дом. Нас провели в большую комнату, слева от бильярдной, в которой был накрыт стол. За ним заняли места, кроме нас, только князь, оба его брата, русский секретарь князя и хан Джангир; свита хана обедала в соседней комнате. Жен князя, как и вообще женщин-калмычек, мы не видели. Братья князя накладывали кушанья. Они были прекрасно приготовлены, так как повар князя – русский, знающий свое дело, и поэтому же все они были совершенно европейскими. Присутствовало лишь одно специфически калмыцкое блюдо, называемое ишки-цин-махан, которое состояло из мелко нарезанных кусочков вареной баранины. Оно следовало сразу же за стерляжьей ухой, с которой начали. Не было недостатка в шампанском и прочих французских и местных винах. Во время обеда хор музыкантов-калмыков под управлением русского капельмейстера с большим искусством исполнял увертюры Моцарта, Россини, а также марши и танцевальную музыку. Но все же было странно видеть, как наши музыканты с их коричневыми, толстыми, плутовскими калмыцкими лицами виртуозно обращались с европейскими инструментами. После обеда подали кофе, после чего, очень довольные столь замечательно проведенным днем, мы откланялись. Князь подарил нам еще на прощание по бутылке араки и арсы, о которых мы просили, а также по калмыцкой кожаной фляге. Затем нас перевезли через Волгу, а затем в экипажах князя, которые доставили заранее, в сопровождении молодого князя Серен-Дандука мы доехали до четвертой станции от Астрахани, Сероглазинской. Сюда же мы распорядились прислать наши экипажи и на них продолжили наше путешествие, хорошо закутавшись, так как было холодно – скорыми шагами приближалась зима.
В последующие дни вся местность вокруг нас уже оказалась покрыта снегом. Мы следовали в обратном направлении по пройденной на пути туда дороге до Царицына, затем по перешейку между Волгой и Доном и, поскольку Московская дорога не вела непосредственно к Дону, предприняли из станицы Тишанской, ближайшей к этой реке точки, собственную экскурсию к Дону и сделали на его берегу измерения с помощью барометра. Это было последнее из многих барометрических измерений, которые мы делали на всем протяжении Волги, на пути туда и обратно до сего места, прежде всего с намерением внести свой вклад в решение вопроса об относительной высоте Каспийского моря. Наблюдения мы сравнили со сделанными в то же время в Казани; в целом они показали, что перепад высот между Каспийским морем и бассейном Атлантического океана далеко не так значителен, как следовало из предпринятого Парротом204 и Энгельгардтом в 1811 г. барометрического нивелирования между Каспийским и Черным морем. И все же найденная разница была достаточной для того, чтобы г‐н фон Гумбольдт критически высказался о результатах нового, предпринятого Парротом в 1829 г. барометрического нивелирования, согласно которому перепада высот между Черным и Каспийским морем практически нет вообще. Я, впрочем, не буду приводить эти наблюдения подробно, так как это имеет ныне лишь исторический интерес: проблема решена благодаря проведенному по распоряжению императора Николая I гг. Г. Фуссом, Саблером и Савичем тригонометрическому нивелированию между Каспийским и Черным морем205. Им было доказано более низменное расположение первого, перепад составляет 76,0 пар[ижских] футов.
Остальная часть нашей обратной поездки предоставляла мало возможностей для наблюдений. Через Воронеж, Тулу и Москву мы добрались до Петербурга и после четырехнедельного пребывания в императорской столице вернулись в Берлин, куда прибыли 28 декабря в 10 вечера после почти 9-месячного отсутствия счастливыми и здоровыми.
Ваше Превосходительство,
Вы с улыбкой увидите из содержания этого письма, что мы – я и оба моих спутника – как будто бы вернулись из другого мира. Лишь тут, вторично проезжая Сарепту, мы узнали из немецкой «Петербургской газеты», что Его Императорское Величество при заключении славного мира соблаговолил пожаловать Вашему имени и внешний блеск. Этот внешний блеск, который перейдет и на позднейших потомков, будет напоминать о замечательной эпохе, в которой под Вашим руководством финансы России продолжали процветать и при судьбоносной войне. Момент, который монарх избрал, чтобы пожаловать фамилии Вашего Превосходительства графское достоинство, – это самое красноречивое выражение признательности в искусном преодолении этих препятствий. Примите же, достопочтенный государственный муж, из этого мирного уединенного места самые сердечные поздравления мои и моих спутников, Эренберга и Розе, Вам и любезной графине Канкриной.
Вчера мы провели интересный день в калмыцкой степи у князя Сереб-Джаб Тюменева, бывшего в Париже, вместе с очень образованным, говорящим по-русски, по-персидски и по-арабски молодым ханом Внутренней киргизской орды Джегангиром Букеевым. Ламаитский храм князя с 28 одетыми в богатые ризы гелонгами и ламами был настоящим оперным представлением; он вызывает снова нескромный вопрос, передали ли тибетцам эти церемонии несторианские христиане или сами получили их от последних? Мы отъезжаем этой ночью при наступающем чувствительном морозе через Воронеж и Тулу в Москву, куда хотим прибыть 20–22 октября (ст. стиля).
Наше путешествие закончено; ибо после 14 тысяч пройденных верст Москва кажется мне ближе к Берлину, чем Шарлоттенбург. […] Наше возвращение прошло благополучнее и легче, чем можно было бы предположить. Снег выпал лишь около Воронежа, температура воздуха очень умеренная, так что я продолжаю свою магнитные наблюдения в палатке, без шубы и шапки; экипажи, которыми мы обязаны Вашей заботе и доброте, прекрасно держались; нельзя не восхищаться солидной работой моего земляка (г-на Иохима)206 и качеством русского железа. Полагаю, что Вашими заботами мы столь же благополучно доберемся до Петербурга. Тула стала для нас важным пунктом благодаря прекрасно устроенным машинам и любезному приему генерала Штадена207. Думаю, что мы сможем выехать из Москвы 28 октября (9 ноября) и что до Петербурга, несмотря на снег, нам не потребуется более 3,5–4 дней. Мое здоровье (боли в желудке) весьма поправилось благодаря путешествию и пребыванию на свежем воздухе. Оба моих друга рекомендуют себя в милость Вашего Превосходительства. Считаю своим приятным долгом рекомендовать Вашей милости как главе горного ведомства нашего сопровождающего, г-на обер-гиттенфервальтера Меньшенина, здоровье которого не самое крепкое и для которого быстрая поездка была более утомительной, чем для нас. Важное открытие алмазов графом Полье не оставляет у меня никаких моральных сомнений208. Почему русские смотрители лишь показали а.[лмаз], не приписав себе чести его открытия? Молодой Шмидт (саксонец) неспособен ни на какой обман, он никогда не был на Качканаре, не говорит ни слова по-русски, оставил нас всего за три дня до того и поэтому не мог бы ни о чем сговориться с русским смотрителем. Три алмаза были найдены один за другим. Я счастлив, что такое открытие сделано в Ваше министерство и во время моего путешествия; надеюсь, что вскоре будет найдено больше. Лишь бы только мое путешествие не стало причиной болезни графа Полье! Это славный, любезный человек, очень преданный Вам. Сказанное Вашим Превосходительством о геологических феноменах степей и о контрасте отмирающего, закостенелого исламизма с привлекательной природой христианства настолько же верно, насколько удачно и умно сформулировано.
Дорогой друг, 22 октября (3 ноября) я прибыл сюда через Воронеж и Тулу; итак, наше большое путешествие (14 тысяч верст при возвращении в Петербург), скажем так, осталось позади. Снег выпал только пять дней назад, холод едва достигает 3° R. Как видишь, мы не нарадуемся нашей удаче: никто не заболел (фурункул я мог бы заработать и в Берлине); пару раз мы загоняли лошадей, так как в большую жару ехали со скоростью 16–18 верст в час. Ямщики, безрассудство которых в казацких землях не поддается описанию, часто сваливались под экипаж и смеясь, выныривали между задних колес. Но мы ни разу не перевернулись, не было ни одного несчастного случая… При возвращении из китайской Монголии Москва представляется мне как Шпандау. Остаток путешествия – это уже малость. Думаем быть 31 октября (12 ноября) у Шёлера в Петербурге, который снова принимает нас у себя, а 15 декабря нового стиля, плюс-минус пару дней, – в Берлине. Здесь в Москве меня застало твое трогательное письмо (из Гастайна от 3 сентября) и письмо Гедемана (от 11 сентября). Не могу выразить, как я рад, что ты избавился от своих ревматических болей еще до того, как поехал в Гастайн. Надеюсь, поездка укрепила твое здоровье. Это составляет теперь мой самый живой интерес на этом свете. Очень хотел бы видеть тебя зимой в Берлине у себя; одним из главных резонов, чтобы оставить Париж, было для меня оказаться ближе к тебе. Боюсь, в твоем отшельничестве ты работаешь слишком много, но, когда любишь, можно отказаться от всего. Прошу, поступай по своему разумению. Я никогда не буду жалеть, что приехал в Берлин. Мне достаточно знать, что ты рядом. Каждую неделю я буду по несколько раз навещать тебя в Тегеле. Ничто больше не должно нас разлучить; я знаю, в чем мое счастье. Оно рядом с тобой. Мое здоровье во время поездки намного улучшилось. Надеюсь, это улучшение продолжится. Когда я говорил, что некоторые боялись твоего затворничества в Тегеле, я имел в виду, что эти некоторые желали добра и нам, и себе. Они хотели [твоего] согласия принять должность только затем, чтобы ее не получили те, кого терпеть не могут. Такова жизнь. Я, впрочем, совершенно одобряю твои действия. Я рад назначению графа Брюля, и сопротивлялся бы до последнего, если бы мне предложили постоянную должность. Прощай, драгоценный друг, почта отправляется.
Высокородный г‐н граф, высокочтимый г‐н министр финансов!
Если возможности научного исследования обширной части земной поверхности я обязан милостям великого монарха, если это путешествие, сегодня завершенное мной, дало мне восхитительные случаи наслаждаться природой, то моим первым и святым долгом было приношение моей самой почтительной благодарности. Мог ли я ожидать большего, чем то, что мы получили за семь месяцев?
Как исчезли все «препятствия», когда отеческая забота правительства открывала «на Урале и Алтае» в равной мере все пути? Поэтому новое подтверждение высочайшей милости Е. И. В., полученное мной только что из рук Вашего Сиятельства, заставило меня покраснеть209. С почтительной благодарностью принимаю этот публичный знак монаршей милости, который навсегда останется дорогим для меня, потому что ею оказан почет науке, а ей с ранней юности и в течение всей моей переменчивой жизни были посвящены все мои силы. Подарок великого дарителя становится еще прекраснее благодаря сопровождающим его любезным словам Вашего Превосходительства. Что из всего этого надлежит Вам, хорошо знаю и я, и мои ученые друзья Эренберг и Розе. Если бы у нас нескромно вскружились головы, мы бы добавили здесь, что благодаря нам об этом будут знать и потомки.
С совершеннейшим почтением и преданностью
Вашего Сиятельства
покорнейший слуга
Александр Гумбольдт.
Поделиться книгой: