Помоги проекту - поделись книгой:
Вчера я пережил здесь, на азиатской стороне Урала, мой 60‐й день рождения, – важная веха, поворотный пункт жизни, с которого приходится раскаиваться, что многое не удалось сделать раньше того времени, когда старость отнимает силы. Тридцать <лет> тому назад я был в лесах Ориноко и на Кордильерах. Вам обязан я, что нынешний год, благодаря массе новых идей, собранных на обширном пространстве (мы проехали уже более девяти тысяч верст от Петербурга), стал для меня важнейшим годом моей неспокойной жизни. А какие еще могут найтись минералогические и геологические ценности, когда мы с проф. Розе в Берлине окажемся в окружении коллекций с Урала и Алтая?
Мой день рождения самым дружеским образом был отпразднован здешними и приехавшими из Златоуста горными чиновниками. Благодарность за подаренную прекрасную саблю с дамасским клинком я, полагаю, должен выразить Вашему Превосходительству! Хотя от Мияска до Богословска мы изучили уже более 90 золотоносных отложений, тем не менее Мияские россыпи (где заслуживает чрезвычайной похвалы осушение болота Ташкутарган в долине Миасса (Miästa151)) дали нам много материала. На Соймоновских и Каслинских приисках, которые с 1822 г. дали уже 243 пуда золота (ровно столько же, как и за то же время Мияск), были, однако, найдены окатанные обломки змеевика с золотыми прожилками, а в геологической связи между золотом и платиной со змеевиком, тальковым сланцем и диабазом (все три составляют на Урале одну формацию, но все время разного залегания!) можно не сомневаться. Вашему Превосходительству, несомненно, будет приятно узнать, что наша поездка дала уверенность в наличии на Урале олова. Ископаемое, найденное на прошлой неделе в виде больших кристаллов в Ильменских горах здесь неподалеку от Мияска и принятое за рутил, является (согласно химическому анализу проф. Розе) касситеритом / оловянным камнем. Он выделил из него с помощью паяльной трубки олово. Возможно, олово вскоре будет найдено в больших количествах; всегда полезно обратить на это внимание. Настоящие рутилы и рубины (которые принимали за гиацинты) были присланы нам из Екатеринбурга замечательным г-ном Осиповым152.
[…] Урал – настоящее Дорадо, и я твердо стою на том (все аналогии с Бразилией позволяют мне уже два года это утверждать), что еще в Ваше министерство в золотых и платиновых россыпях Урала будут открыты алмазы. Я дал уверение в этом императрице при прощании, и если мои друзья и я сами не сделаем этого открытия, то наше путешествие все же послужит к тому, чтобы решительно убеждать действовать других.
О Колыванских рудниках все на словах. Г‐н Фролов – талантливый и образованный человек. В том, что подземные разработки и там искривленные, следует обвинять только предшественников. В Зыряновском, который один дает 400 пудов серебра (Змеиногорский упал до 72 пудов), очень хорошо устроенная подземная разработка. Устройство Барнаульского завода следует похвалить, но главное зло заключается в потере серебра до 27%. С 1826 по 1828 гг., за три года, добытая порода составляла 3743 пуда, а серебра получено только 2726 пудов. На некоторых шахтах потеря составляет 50%. Тонкое вкрапление и слишком тонкое распределение металла по роговому камню жильной породы очевидны, но сомневаюсь, что потери являются неизбежной болезнью. Здесь в Мияске и Златоусте на золотых приисках и оружейной фабрике под Вашим руководством царствуют порядок и любовь к своему делу. Г‐н фон Агте, г‐н Поросов153 и г-н Аносов154, ответственный за рафинирование стали, внушили мне глубокое уважение. Повторюсь также, что молодежь горного корпуса должна Вас порадовать. С удовольствием упоминаю тех, кто отличается знаниями и практической деятельностью в отношении гор, здесь это г‐н Лисенко155 из Малороссии […]
Гг. Гофман и Гельмерсен, сопровождающие нас до Кыштыма, – очень приятные и образованные молодые люди, сообщившие нам многое о геологическом строении южного Урала. Наша Колыванская геологическая коллекция будет неспешно отправлена весной с караваном. Екатеринбургская коллекция должна, вероятно, скоро прийти на адрес Берг-коллегии156. Она включает ящик с обещанными подписанными образцами горных пород для Вашего публичного кабинета. Отсюда мы высылаем сегодня последнюю коллекцию из восьми ящиков на адрес Вашего Превосходительства для последующей доставки в Пермь. Я уверен, что стоимость пересылки этих коллекций из Екатеринбурга и Мияска превышает 1000 рублей, и прошу Ваше Превосходительство, поскольку все это предназначено для Королевского музея в Берлине (у проф. Розе и у меня никогда не было собственных собраний), позволить мне возместить эти 1000 рублей при моем возвращении в Петербург.
Г-н фон Гумбольдт […] дабы не терять времени […] продолжил поездку в Оренбург уже с наступлением ночи, а я остался на ночь в Орске, чтобы иметь возможность наблюдать за переездом через Урал утром следующего дня. Вместе со мной остался также г‐н Гофман, который снова выказал самую любезную готовность быть моим спутником и проводником на этой экскурсии.
Итак, мы выехали утром 20 сентября, насколько возможно рано, выслав нашу повозку по большой дороге, которая идет на большем отдалении от реки Урал, в Хабарное, следующую, удаленную от Орска на 26 верст станцию, а сами верхами в сопровождении нескольких казаков157, которые должны были охранять нас от возможных нападений киргизов158, двинулись по пешеходной тропе, идущей вплотную к реке по ее правому берегу.
С наступлением ночи мы прибыли в Ильинскую, четвертую станцию от Орска. Здесь мы получили конвой из троих башкир, вооруженных луком и стрелами, в остроконечных шапках, которые некоторое время сопровождали нас, но затем исчезли в темноте ночи. На следующей станции мы не получили нового конвоя и большую часть ночи таким образом оставались без прикрытия, но, несмотря на это, никаких несчастий не произошло; утром 21 сентября мы благополучно достигли Красноярска159, а к обеду в 9 часов – Оренбурга.
Мы остановились в Оренбурге в доме г-на полковника Тимашева160, где нашел гостеприимный кров и г-н Гумбольдт, прибывший уже утром.
Оренбург – столица губернии, главная крепость Оренбургской линии и главный центр азиатской караванной торговли. Город значительный, с широкими, но немощеными улицами, с отдельно стоящими домами, среди которых встречается несколько импозантных каменных строений. Он находится непосредственно на правом берегу реки Урал, в трех верстах выше места впадения в Урал реки Сакмара, в высокой сухой степи, через которую Урал протекает, окруженный берегами высотой в десять–пятнадцать лахтеров; здесь можно видеть залегание горизонтальных пластов красного мелкозернистого известняка. При степном характере природы окружающей местности тем более удивляет и радует большой красивый парк на острове на Урале, точнее, между старым и новым руслом Урала, с высокими черными и серебристыми тополями и ивами. Для обширной торговли с киргизами, бухарцами и хивинцами на южной стороне Урала, в двух верстах от города, выстроен Азиатский Меновой двор. Он окружен большой каменной стеной в форме квадрата, каждая сторона которого составляет 100 саженей, с двумя входами – один для европейских, другой для азиатских купцов. Я видел его только издалека, так как еще в тот же день г‐н фон Гумбольдт посещал его вместе с начальником таможни Сушковым161.
Мы останавливались в Оренбурге на несколько дней, надеясь таким образом завести интереснейшие знакомства в этом главном центре сношений с Внутренней Азией. К сожалению, в отношении первого человека в губернии, генерал-губернатора Эссена162, эта надежда обманула нас: Эссен покинул Оренбург за несколько дней до нашего приезда ради инспекционной поездки по Оренбургской линии, где мы и увиделись с ним на несколько минут рано утром 18 сентября в Сыртинском редуте. Так как со всех сторон, и особенно от наших сопровождающих Гофмана и Гельмерсена, он был представлен нам как человек с умом и сердцем, который со всей энергией готов был бы поддержать любое научное начинание, мы тем более должны были сожалеть, что служебные обязанности заставили его покинуть Оренбург во время нашего пребывания там.
Но тем более счастливы мы были познакомиться с другим человеком, генерал-майором Генсом163, который внушил всем нам, и особенно г-ну фон Гумбольдту, большой интерес благодаря своим познаниям географии и политических отношений Средней Азии, которой он много занимался по собственному почину и благодаря своей должности председателя Азиатской Пограничной комиссии. От караванов, которые часто прибывают в Оренбург из Бухары, Ташкента, Коканда и Киргизской степи, он почерпнул много сведений об этих и граничащих с ними государствах. Они тем более ценны, что при труднодоступности этих государств для европейцев получить таковые прямым путем невозможно или очень тяжело. Он также собрал в большом количестве сведения о маршрутах караванов, сообщив их г-ну фон Гумбольдту, и здесь, как и в остальном, научился благодаря опыту и сравнению разных высказываний распознавать часто намеренно искаженную информацию, отделяя истинное от ложного. Кроме того, он сообщил нам много сведений о дарах природы из Киргизской степи и даже смог показать нам некоторые из них живьем: он держит у себя в конюшнях киргизского козла с длинной и мягкой шерстью, замечательного туркменского жеребца и т. п. Так как генерал Генс совершенно владеет немецким, беседы с ним были нам тем более приятны и содержательны.
Генерал Генс желал предоставить г-ну фон Гумбольдту возможность ближе познакомиться с киргизами приграничной степи и поэтому послал к ближним султанам курьеров с распоряжением подойти вместе со своими подданными в окрестности Оренбурга и устроить соревнования и игры. В результате этого распоряжения действительно подошло большое количество киргизов, они разбили свои юрты в нескольких верстах от Оренбурга в степи по дороге на Илецк, а около полудня 25 сентября их султаны лично явились к генералу Генсу, чтобы сопровождать его и г-на фон Гумбольдта на эти игры. Мы также немедленно выехали в их сопровождении к юртам и уже по дороге имели возможность любоваться их искусной ездой, так как многие киргизы из свиты султана скакали карьером вокруг наших повозок, опираясь руками на седло, головой вниз и вытянув ноги вверх.
Прибыв к их шатрам, мы были отведены сначала к султанским женам, которые выстроились в ряд в одной из больших юрт напротив входа; так как все они были без покрова, мы могли увидеть среди них лица хорошенькие в своем роде, со свежими румяными щеками. После короткого приветствия, заключавшегося в том, что мы по очереди подавали им руку, сразу начались состязания. Сначала нам представились киргизы, которые хотели участвовать в конных состязаниях: они проехали перед нами и неспешно отправились на рысях в место за семь верст отсюда, откуда должны были примчаться к нам. Между тем устраивались прочие игры: в образованный зрителями круг вышли два киргиза, которые, сбросив верхнюю одежду, захватили своими кожаными ремнями за спину друг друга и старались каждый повергнуть противника на землю – совершенно так же, как мы видели в поединках татар на праздник Сабан у Казани. Здесь победитель также оставался в круге, пока не был побежден. Как правило, это случалось уже в следующем бою, однако нашелся среди бойцов один, который положил на землю одного за другим пятерых и потерпел поражение лишь от шестого. Интерес, который остальные киргизы проявляли к этим играм, был так велик, что они напирали со всех сторон и круг становился все более узким; поэтому присматривавшие за порядком время от времени отгоняли их ударами бича. Как ни казалось нам это жестоким, никто ни разу не обиделся, все протекало в полном согласии. Жены султанов также вышли из своей юрты и, сгрудившись в кучу, смотрели на игры.
Бои продолжались довольно долго, после этого принесли большой железный котел, который был до половины наполнен сваренной кашей. Генерал Генс бросил в нее серебряный рубль и пригласил киргизов выловить его без помощи рук. Дышать в каше невозможно, поэтому попытка не могла быть долгой, к тому же ухватить зубами монету в гладком котле тяжело; у многих попытка не удалась, а вторую одному и тому же человеку не разрешали; под громкий смех присутствующих они вытаскивали голову, всю белую до плеч от приставшей каши, не достигнув цели. Было очень забавно наблюдать за усилиями, которые каждый прилагал, чтобы добиться успеха; наконец одному удалось подвинуть рубль ртом на край котла и там ухватить его зубами; другому удалось схватить следующий брошенный рубль зубами прямо на дне и успешно вытащить его; так игра продолжалась еще некоторое время с новыми рублями.
Потом в круг выступили два музыканта, старый и молодой, которые сели на корточки один против другого и извлекали из похожего на кларнет инструмента жалобные звуки, иногда поодиночке один за другим, иногда оба вместе. Судя по всему, особым искусством им представлялось извлекать долго звучащие звуки и при этом строить ужасные рожи. Особенно преуспел в этом старый, который явно очень гордился своим умением. Во всей их игре не слышалось и следа мелодии, но оба они пребывали в таком восторге, что их было трудно остановить, и они все время начинали сначала. Мы же хотели послушать и женщин, одна из которых, наконец, вошла под покрывалом в круг, села так же, как и мужчины, и начала петь, издавая такие же протяжные минорные звуки. После нее спели дуэтом две девушки: они сели близко, лицом друг к другу, подняв свои покрывала так, что они могли видеть друг друга; зрители же могли смотреть на них со стороны, но, очевидно, им это не мешало. Их пение прервало известие, что показались приближающиеся всадники. После чего они встали, а остальные зрители, постоянно понукаемые бичами надсмотрщиков, зашли за нас, чтобы дать возможность нам и женам увидеть приближавшихся всадников. Первым среди всех пришел мальчик; он выиграл приз, заключавшийся в верхней одежде, расшитой серебром, но и остальные пришедшие за ним получили по небольшому подарку.
После скачек под конец был еще устроен забег. Соперники удалились на расстояние полутора верст, откуда бежали к нам. Здесь первый приз – серебряный рубль – достался юному, но уже взрослому киргизу, остальные получили отрезы хлопчатобумажной ткани и другие небольшие подарки. Пришедший первым бегун преодолел дистанцию в полторы версты, то есть пятую часть немецкой мили, всего лишь за три минуты: мы были в состоянии определить это точно, так как могли ясно видеть, когда противники начали бежать, а в расстоянии не было сомнений, поскольку оно определялось по верстовым столбам, поставленным, как везде по почтовым трактам, и на дороге из Оренбурга в Илецк.
На этом игры, сопровождавшиеся безмятежной и прекрасной погодой, закончились. Они доставили нам большое удовольствие, которым мы были обязаны предупредительности генерала Генса. Было уже 6 часов вечера, и мы поспешили вернуться на квартиру, чтобы сделать приготовления для отъезда на следующее утро.
Вместе с двумя скромными и интересными путешественниками, Гофманом и Гельмерсеном, мы осмотрели южную часть Урала до выхода на равнину реки Урал около Орска с замечательными каменоломнями яшмы в диабазе и до Губерлинских возвышенностей. Прекрасные исследования и карты полковника Генса дали мне ясное представление о последних ответвлениях большого горного пояса, идущих через Джанбук-Караган, Кара-Айгур и Мугоджары к плато между Аральским озером и Каспийским морем. На наших русских картах ничего из этого еще не обозначено, а то, что на них (например, на большой карте Внутренней Азии Генерального Штаба) показано в виде горных цепей между Уралом и Алтаем, поперек степи, оказалось фантазией охочих до гор топографов. Очень низкую цепь Джанбук-Караган следует рассматривать как продолжение восточных Кордильер Урала, Ильменской цепи Мияска, где проф. Розе открыл оловянную руду. По крайней мере, золотоносные пески там, очевидно, прерываются, содержание золота падает до 1,5 зол[отника] (не больше!) до Верхне-Уральска (у татарской деревни Мансурово) и до Юлузской164. Возможно, если когда-нибудь будет занята Хива (и исправлены нравы тамошних кочевников!), то откроется, что золотоносные отложения начинаются вновь далее на юг, там, где намывают золото хивинцы. Ваше Превосходительство сами совершенно справедливо предполагали таковое продолжение в направлении Персии. Перерывы в зоне отложений встречаются и на самом российском Урале, где прииски сконцентрированы группами и где все, с моей точки зрения, обещает долгий срок для золотодобычи!
Мы провели время самым продуктивным образом здесь и в Илецкой Защите, среди карт и рукописей полковника Генса; в приятном гостеприимном доме директора таможни Сушкова; среди коллекций одного молодого казака, Ивана Иванова сына Карина, бедного, но талантливого молодого человека, который приобрел себе книги Кювье […] и Латрея165 и самостоятельно совершенно правильно определяет растения и насекомых166; на Вашем прекрасном Меновом дворе; на киргизском празднике со скачкой и борьбой (а также, увы! с вокальной музыкой татарских султанш). Илецкая (и я очень рад уверить в этом Ваше Превосходительство!) находится в замечательном порядке. Я видел много открытых разработок каменной соли, но никогда устройство выработок не было таким отлаженным, как здесь. Статский советник Струков167 заслуживает поэтому величайшего одобрения: мне также понравились устройства для вывоза; это не только примечательный, но и искусно вырабатываемый соляной пласт. Я высказался бы и за подземную выработку, если бы требовалось добывать больше соли. Однако о плюсах и минусах такого расширенного производства может правильно судить только Ваше Превосходительство как государственный человек, поскольку оно зависит от других связанных комбинаций – пермских контрактов, петербургской торговли, долгой транспортировки (Илецкая соль должна была бы стоить в северной России 1 руб. 40 коп. за пуд). При сем случае рекомендую Вам, досточтимый друг, предложения г-на Гельмса [Гельма] (из Екатеринбурга) по эксплуатации натриевых соленых озер, он очень знающий химик.
Со вчерашнего вечера опьянен радостью, получив известие о взятии Адрианополя. Это великое историческое событие должно навсегда прославить царствование Вашего замечательного монарха и привести вскоре к славному миру. Не сердитесь на меня, если я широко воспользуюсь Вашим разрешением и поеду обратно через Астрахань (наполненную азиатскими народностями, с некоторыми интересными заводами и видами рыб для Эренберга). Мы выезжаем сегодня утром через Уральск, Бузулук, Саратов и немецкие колонии. Не могу насытиться Вашей империей, не могу умереть, не повидав Каспийского моря! […]
Простите за не-министерскую форму моих писем. Вы по духу выше этого.
Уральск, расположенный при впадении Чагана в Урал, там, где последний уже начинает течь в южном направлении, – один из самых красивых городов, виденных нами после Москвы. Главная улица достаточно большая, по бокам ее много красивых и даже роскошных каменных зданий, свидетельствующих о зажиточности местных жителей. Один из самых красивых – дом атамана Бородина168, который предоставил нам кров; и внутри он обставлен чрезвычайно элегантно. Несколько пожаров поочередно, и в особенности последний, 1821 года, весьма способствовали украшению города.
В Вольске мы встретились с губернатором Саратовской губернии, кн. Голицыным169, который приехал сюда навстречу г-ну фон Гумбольдту, чтобы убедить его продолжить путешествие до Саратова по левому берегу Волги, где расположены важнейшие немецкие колонии, и предложил себя самого в качестве сопровождающего. Несмотря на спешку, какую требовало для нашей поездки скорое приближение зимы, и хотя мы намеревались посмотреть часть немецких колоний на правом берегу Волги ниже Саратова, г‐н фон Гумбольдт не счел себя вправе отказаться от предложения, сделанного с таким расположением к нам. При сопровождении князя оно означало минимальные затраты времени и в то же время давало нам возможность сравнить состояние немецких колоний на луговой левой стороне Волги с колониями на подгорной правой стороне.
Рано утром 3 октября наши повозки перевезли на пароме через Волгу, тогда как сами мы переплыли на лодке вместе с князем и гг. статскими советниками Штутцем и Эрнстом из Конторы опекунства170 немецких колоний, для чего нам потребовалось три четверти часа. Немецкие колонии начинаются сразу напротив Вольска с колонии Шафгаузен171 и тянутся по левому берегу Волги на некотором расстоянии от нее до колонии Красный Яр, расположенной в 25 верстах от русской деревни Покровская с переправой в Саратов. Кроме того, они располагаются вдоль по течению Большого и Малого Карамана, двух рек, протекающих неподалеку друг от друга и впадающих в Волгу еще до Красного Яра. Колонии, как правило, располагаются рядом друг с другом, как можно видеть из нижеследующего перечня, содержащего только названия и расстояния друг от друга колоний, мимо которых лежал наш путь.
Колонисты по большей части занимаются земледелием; они выращивают все виды зерновых, картофель, горох, чечевицу, просо, горчицу и лен, но прежде всего пшеницу и табак, – и то и другое отличного качества и очень востребованное. Особенно большой спрос у киргизов и калмыков прилегающих степей на табак, его выращивают только колонисты на луговой стороне, производимый объем оценивается в 250 тысяч пудов ежегодно. Почва черная, жирная и такая плодородная, что удобрять ее надо только для табака. Это тем более удобно, что за неимением другого горючего материала навоз приходится использовать как топливо. Однако воздух очень сухой, из‐за часто засушливого лета случаются нередко более или менее серьезные неурожаи. Сделаны также первые шаги по развитию шелководства, оно практикуется преимущественно в центре колонистов Екатериненштадт172 и в Шафгаузене. Но культивирование тутовых деревьев все еще сталкивается с трудностями; все, которые мы видели, были кустообразными, зимой их закрывают похожими на короб плетеными конструкциями, как посадки на большой дороге в Бузулуке. Помимо земледельцев, многие среди колонистов – ремесленники, проживающие в основном в Екатериненштадте, и таким образом, удовлетворяются все потребности. Колонисты частично протестанты, частично католики. Большинство, однако, протестантское: среди посещенных нами колоний католическими были только Золотурн, Панинское, Люцерн и Обермонжу, все остальные протестантские. У каждого из колонистов за домом сад; все виденные нами дома опрятные и чистые, свидетельствуют о благосостоянии жителей. Они выгодно отличаются этим от жилищ многих русских крестьян, притом что в целом колонисты уравнены по своему положению с государственными крестьянами и платят те же подати, с единственной разницей в том, что они лично свободные подданные, свободно распоряжаются собой, своей собственностью, имеют свою юрисдикцию и освобождены от воинской службы.
Нами овладело радостное и трогательное чувство, когда так далеко от родины и на таком большом протяжении мы слышали только родную речь и видели отечественные порядки и обычаи; мы были рады найти жителей этих колоний, благодаря заботам о них либерального и доброжелательного правительства, счастливыми и довольными их судьбой. Поэтому мы не могли не благодарить кн. Голицына, подвигнувшего нас к этой поездке, которая благодаря предпринятым им любезным мерам была равно и приятной, и полезной. Нынешние поколения пожинают плоды предыдущих, которые должны были столкнуться с трудностями первопоселенцев. Переселенцы прибыли в Россию в правление императрицы Екатерины II из разных частей Германии, в основном Вюртемберга, Гессена и Саксонии, однако это были по большей части фабричные или ремесленники, незнакомые с земледелием. Они были вынуждены вести совершенно иной, чем прежде, образ жизни и пользоваться землей, свойства которой им были совершенно неизвестны. Итак, первое поколение, несмотря на большие льготы, предоставленные им на первое время поселения, сошло в могилу под грузом тягот и забот, тоски по потерянной родине, работая на благо следующих поколений, родившихся и выросших в стране, которые знали ее особенности и преимущества и научились ими пользоваться.
Было 11 часов, когда мы приехали в Покровскую; в ту же ночь мы переправились в губернский город Саратов. Первоначально г‐н фон Гумбольдт намеревался провести здесь лишь остаток ночи и несколько часов на следующий день, чтобы определить склонение магнитной стрелки, но любезное гостеприимство князя сподвигло нас остаться в Саратове и на оставшуюся часть дня […] Мы выехали из Саратова утром 5 октября […] До второй колонии и третьей станции от Саратова, Усть-Салиха, мы добрались лишь на закате, через остальные проезжали ночью […]
Дубовка лежит вплотную к Волге на склоне возвышенностей, которые тут ниже остальных. Это оживленное место с развитой торговлей благодаря близости к Дону, который здесь приближается к Волге на расстояние 60 верст. Поэтому товары из Казани, Астрахани и с Урала перевозят тут на телегах к Дону, а по нему доставляют в гавани на Азовском море и далее в остальную Европу […]
В Дубовке мы узнали, что лошади, которые по приказу губернатора должны были перевозить нас от озера Эльтон173 в Дубовку, действительно приготовлены на разных станциях на этом пути. Поскольку мы могли попасть на них к озеру Эльтон, то, получив это известие, г‐н фон Гумбольдт принял решение […] устроить экскурсию на озеро, для чего немедленно были сделаны приготовления […]
Наконец, в 2 часа ночи мы достигли озера Эльтон, где нас, разумеется, никто не встречал и лишь с трудом впустили в одно из находящихся тут зданий на западной стороне озера. Зимой, когда работы не ведутся, на месте остается только один чиновник, который вместе с казачьим офицером и несколькими казаками следит за зданием и складом соли.
Способ, которым ломают соль, чрезвычайно прост. Рабочие в больших яловых сапогах двигаются в лодках до того места, где им назначено колоть, вылезают в воду и, стоя парами рядом друг с другом, откалывают деревянными шестами, снабженными на конце железным наконечником, куски от соляной корки на дне озера, которые они затем разбивают, собирают в кучи, смывают соляным раствором грязь и грузят в лодки. Откалывают только верхнюю корку в пять дюймов толщиной; лежащие ниже наслоения не используются как слишком загрязненные. Соль на лодках доставляют к берегу, выгружают и собирают в большие призматические кучи, которые оставляют, не закрывая, пока их не увозят дальше, на склады в Николаевскую и Покровскую против Камышина и Саратова. Ямы, возникающие в соляной корке дна после ломки, вскоре быстро заполняются новым осадком, так что уменьшения не заметно, и массу находящейся в озере Эльтон соли можно назвать неисчерпаемой.
Ломкой соли занимаются свободные работники, которых нанимает правительство, работы продолжаются с начала мая до середины сентября.
Первую половину дня 8 октября мы провели за осмотром озера. В сопровождении нескольких людей мы проплыли по каналам в озере, где нам продемонстрировали добычу соли. Люди вылезли босиком в озеро, наполнили солевым раствором, имевшим температуру 9,3° R, бутыль для анализа, запечатав ее хорошо притертой пробкой, и собрали пробы соли. После чего мы прошлись по берегам озера, чтобы познакомиться и с ними. По берегам озера огромное количество жуков и насекомых, особенно саранчи, которых сдувает порывами ветра в озеро, где они сохраняются совершенно целыми. Тут была налицо почти вся степная фауна, и проф. Эренберг собрал среди этих погибших в озере жуков и насекомых почти 200 видов.
На последней станции случилось небольшое происшествие: внезапно загорелись колесо и деревянная ось повозки, в которой ехал г‐н фон Гумбольдт. К счастью, это произошло недалеко от колодца, так что огонь вскоре был потушен, а ось с колесом повреждены не настолько, чтобы после того, как их вновь просмолили, нельзя было их использовать до Волги, до которой к тому же оставалось уже недалеко.
В Дубовке мы остановились лишь на время, необходимое, чтобы привести в порядок наши вещи, после чего немедленно продолжили наш путь.
Чем печальнее в общем картина, которую осенью являет степь, когда тюльпаны и ирисы, очаровательное украшение весенней флоры, давно спалены всеразрушающей жарой и засухой лета, а землю покрывает с печальной монотонностью серая полынь, тем более неожиданно начало степи с этой стороны; ибо здесь, еще по ту сторону реки Сарпа, у подножия Сарпинской возвышенности, располагается милый городок Сарепта, последняя немецкая колония на этом пути. Это поселение моравских братьев, того же рода, что и повсюду в Германии, но немецкая манера постройки домов, прямые, чистые и обсаженные пирамидальным тополем улицы, приветливая рыночная площадь в центре города с фонтаном и церковью на ней, – все это произвело на нас глубокое и приятное впечатление после того, как мы долго ехали по почти безлесным возвышенностям Волги и видели лишь лишенные деревьев русские деревни и города или и вовсе никаких. Мы снова слышали немецкий язык, видели везде немецкую обстановку и чувствовали себя снова среди соотечественников. А также нашли здесь хороший, опрятный постоялый двор, и в нем комфорт, которого давно уже были лишены.
Мы прибыли сюда около четырех часов пополудни и уже встретились с надворным советником Энгельке174, который не участвовал в поездке на озеро Эльтон и предварил нас в Сарепте. Он познакомил нас со старшинами общины Лангерфельдом и Цвикком175, которые обедали с нами и провели остаток вечера, знакомя нас с состоянием и учреждениями колонии. Колонисты занимались по большей части производством тканей разного рода, нюхательного табака, горчицы, настоек – товаров, обширную торговлю которыми они развернули вплоть до калмыков и донских казаков и имеют представительства в Саратове, Москве и прочих крупных городах. Кроме того, они занимаются скотоводством; в меньшей степени земледелием, которому не благоприятствуют засоленность почв и засушливость климата. Но у всех за домами есть сады разного размера, в которых они выращивают табак, фрукты и виноград, а из последнего делают довольно приличное вино.
Колония была заложена по специальному приглашению императрицы Екатерины II 1775 года общинам немецких гернгутеров селиться на Волге, при особых привилегиях и льготах. И уже вскоре благодаря этому, а также хорошему управлению старейшин и производству большого количества товаров, еще неизвестных или малодоступных в этой части России, а также торговле с приграничными калмыками, достигла цветущего состояния. В последнее время сбыт их продуктов, а с ним и один из главных источников доходов сильно сократился: товары, которые раньше производили только в этой общине, стали делать в Саратове, Астрахани и других местах. Вследствие этого, как и из‐за других прямых потерь, из‐за банкротства торговых домов, в которые они вложили свое состояние, в результате неоднократных больших пожаров, последний из которых случился в 1823 г. и следы которого мы все еще могли видеть во многих разрушенных зданиях, благосостояние колонии чрезвычайно упало. При сложностях, с которыми постоянно должны сталкиваться колонисты из‐за особенностей почв и климата, а также отдаленности от остального цивилизованного мира, это привело к удрученному состоянию духа среди них, которое мы часто могли заметить и в сегодняшний, и в последующие дни.
За эти следующие дни мы познакомились также с прочими должностными лицами колонии: г-ном пастором Ничманном, г-ном аптекарем Вундерлихом176 и с городским старостой (полицмейстером) г-ном Гамелем177. Старейшины показали нам молитвенный дом, богадельню для мужчин и женщин, пакгауз для товаров и аптеку, мы увидели учреждения колонии, такого же рода, как у остальных гернгутеров.
Очень интересными для нас оказались замечательные местные частные коллекции г-на Цвикка, который любезно согласился показать и рассказать нам о них. Они касаются степи и ее обитателей, калмыков, у которых г‐н Цвикк долгое время провел в качестве миссионера – последний раз он совершил к ним поездку в 1823 г. по поручению Российского Библейского общества. При частых путешествиях, зная в совершенстве язык и обычаи калмыков, г‐н Цвикк имел возможность собрать много предметов, которые служат важным вкладом в изучение этого замечательного народа. Мы увидели тут полное собрание всех предметов, употребляющихся при богослужениях, – бурханов, записанных молитв и прочих диковинок. Бурханы вылиты из меди и позолочены, обычно небольшого размера, редко больше фута длиной, они достаточно известны из описаний и рисунков Палласа. Все молитвы записаны на тибетском языке, поскольку священники используют только этот язык на богослужениях, хотя рядовые калмыки, а часто и сами священники, его совершенно не понимают. Обыкновенно их пишут на длинных полосах хлопчатобумажной ткани и помещают на высокие шесты, чтобы их сильно вращал ветер. При богослужениях калмыцкие священники не читают и не произносят их, но, как говорилось, оставляют на ветру подобно тому, как развеваются флаги. Калмыки полагают, что движение написанных молитв столь же действенно, как их произнесение. Большинство упомянутых вещей сложно приобрести: их получают не обменом или куплей-продажей, а в качестве подарка, а калмыки в этом отношении отнюдь не щедры. Однако при путешествии по степи часто предоставляется возможность собрать писаные молитвы, так как калмыки оставляют их в большом количестве в часовнях («цаца»), которые они сооружают посреди степи после смерти для своих лам – верховных священников, которых при жизни отличала особая святость.
Эти цацы небольшие, четырехугольные, построены из кирпичей, в связывающий раствор добавлен прах сожженного тела ламы; на некотором расстоянии от земли находится небольшое отверстие, куда при необходимости можно залезть. Калмыки оставляют нетронутыми положенные там молитвы, которые тут же и истлевают, если их кто-нибудь не заберет.
Кроме калмыцких редкостей, у г-на Цвикка есть еще собрание восточных монет, большая часть которых найдена в руинах на левой стороне Ахтубы178, а также замечательные зоологические и ботанические коллекции, которые познакомили нас с флорой и фауной степи. Самая богатая коллекция – энтомологическая, в которой г‐н Цвикк, имеющий очень основательные сведения по естественной истории, указал нам среди прочего ядовитых степных скорпионов, малоизвестный чрезвычайно ядовитый вид паука, которого калмыки называют черной вдовой и чрезвычайно боятся его укусов, и саранчу, ужасный бич степей, чьи затмевающие солнце рои опустошают всё, куда они попадают.
Утром 12 октября мы проехали мимо множества калмыцких кибиток, нам постоянно встречались толпы калмыков со своими лошадьми, овцами и верблюдами. Наш путь пролегал и мимо стоявшего почти одиноко, в окружении лишь нескольких кибиток, калмыцкого храма. Это было небольшое вытянутое в длину четырехугольное деревянное здание, на узкой стороне которого была дверь, на широкой – окна, при входе же стоял длинный шест, чтобы прикреплять к нему рукописные молитвы. Развевающиеся на этом шесте молитвы и громкая музыка, доносившаяся до нас из храма, подсказывали, что там совершалось богослужение. Нам было любопытно посмотреть на него, поэтому мы охотно последовали приглашению г-на Странака179 войти в храм, тем более что стоявшие перед ним калмыки нам никак в этом не препятствовали. Внутри здания у стены напротив входа размещался алтарь, который состоял из стола со ступенчатой надставкой, на ней фигуры истуканов из позолоченной латуни. Другие нарисованные кричащими цветами картины с божками были развешаны на остальных стенах справа и слева. Рядом с надставкой на столе стояло множество мисочек с фруктами, водой, вяленым мясом, сыром и разными прочими пожертвованиями. Между дверью и алтарем на земле со скрещенными ногами сидели шесть священнослужителей в два ряда напротив друг друга: вверху справа от алтаря лама, или верховный служитель, на остальных местах гелонги180 или служители. Они играли на разных инструментах громкую музыку, которую мы и слышали еще издалека. Лама использовал колокольчик, сидящий напротив него гелонг – две тарелки, которыми он энергично гремел друг о друга, третий и сидящий против него четвертый служитель – что-то вроде трубы, пятый – литавры, в которые он ударял изогнутыми, подбитыми мягким палочками, а шестой – раковину типа стромбус. Музыка этих инструментов, если можно так назвать ужасный шум, чередовалась с такими же песнопениями. После того, как то и другое продолжалось некоторое время, лама поднялся, и музыка прекратилась. До сих пор, подобно остальным, он не обращал на нас никакого внимания, теперь же подошел и приветствовал нас. Г‐н Странак обратился к нему на русском языке, который он понимал, и представил г-на фон Гумбольдта; тот в ответ спросил, может ли предложить нам чаю, но г‐н фон Гумбольдт вежливо отказался и вслед за тем отбыл вместе с нами.
Около Астрахани дорога становится оживленнее. Мы проезжали несколько лежащих справа и слева от дороги мыз и виноградников, в которых выращивается отличный астраханский виноград, и добрались до татарской деревни, которая тянется вдоль этого берега Волги, составляя своего рода предместье Астрахани, пока, наконец, перед нами не открылся на том берегу могучей реки сам город, почти заслоняемый мачтами стоящих перед ним судов, над которыми высоко сиял белый собор.
Жителей в Астрахани немного: число обитателей не превышает 40 тысяч181, еще меньше, чем в Казани. Однако редко где найдешь город со столь смешанным населением, привлеченным сюда торговыми интересами из самых отдаленных концов Европы и Азии. Ибо помимо русских, которые, похоже, составляют меньшинство жителей Астрахани, казаков и прочих проживающих тут европейцев, здесь представлены еще армяне, татары, грузины, бухарцы, хивинцы, туркмены, персы, индусы, киргизы и калмыки, – и соответственно, приверженцы различных религий – христиане, мусульмане, брамаисты [брахманы] и буддаисты [буддисты]182.
С этой пестрой смесью народностей мы смогли познакомиться уже утром 13 октября, когда представители большинства из них пришли в нашу квартиру засвидетельствовать свое почтение г-ну фон Гумбольдту и были по очереди представлены г-ном генерал-губернатором. Вначале появился бургомистр [городской голова] с купеческими старейшинами, которые по русскому обычаю оказали знаки почтения, но не хлебом и солью, как обычно, – здесь это был кекс, украшенный великолепными астраханскими фруктами – виноградом, крупными яичными сливами, грушами и яблоками, с солью. Затем появилось дворянство, офицеры гарнизона, а за ними представители армян, персов, индусов, татар и т. п. Самые многочисленные среди азиатских жителей Астрахани армяне, имеющие характерные национальные черты – овальное лицо, черные глаза и волосы, горбатый нос. Они носят тесно подогнанные сюртуки и сверху кафтаны с разрезными рукавами, белые штаны, узкие сапоги и высокие меховые шапки. Персы почти все высокие и поджарые, с узкими лицами и черными бородами. Они носят два кафтана один поверх другого, открытые спереди и схваченные кушаком. Нижний из цветастого ситца, верхний из однотонной материи, обычно синего сукна; рукава длинные, на нижнем кафтане обтягивающие, на верхнем разрезные, висящие вдоль тела. На ногах они носят короткие чулки из цветной шерсти с кожаными тапками, на голове – высокие меховые шапки. Индусы тоже высокие и поджарые, узнаваемые по их коричневой коже, одетые в длинные белые кафтаны и с белыми тюрбанами; татары не отличаются от прочих татар, живущих в России. Это основные собственно проживающие в Астрахани народности; поскольку казаки из станиц по дороге в Астрахань и калмыки с киргизами из степи хотя и часто встречаются на улицах города, но они бывают тут лишь по случаю, как и бухарцы, хивинцы и туркмены […]
После поездки по улицам, составив себе представление о внешнем виде города, мы поехали за город к одному из крупнейших виноградников, чтобы познакомиться со здешним виноградарством, составляющим столь важную пищевую отрасль в городе. В этом, как и в прочих местных виноградниках, лозы опираются не на отдельные шесты, а на шпалеры, стоящие рядами друг с другом. Летом из‐за большой сухости лозы поливают, зимой прикапывают. Для полива требуется очень много прилежания. Везде в виноградниках встречаются похожие на наши ветряные мельницы башни, которые построены над бассейнами, обычно обложенными камнем. Из них ведра, приводящиеся в движение колесами, поднимаются наверх и выливают воду в резервуар, из которого она затем по деревянным трубам поступает во все части сада, где это требуется, и через перекрываемые отверстия попадает в канавки, в которых растут лозы. В виноградниках выращивают разные сорта, но почти у всех крупные и сочные ягоды. Больше всего распространен сорт ягод с толстой кожей, но очень сладких и приятных на вкус, по виду и вкусу сравнимых с малагой. Кроме того, часто выращивается так называемый кишмиш, сорт винограда без косточек. Астраханский виноград по большей части употребляется в натуральном виде; он рассылается повсюду, обычно в небольших бочках, пересыпанный просом. Так они попадают в удаленный на 2142 версты Петербург, где без них не обходится стол ни одного значимого лица России, а также в другие русские города, куда только возможна перевозка водным путем. В меньшей степени виноград в Астрахани используют для отжима на вино, так как, по мнению Палласа, он слишком водянистый из‐за полива и не дает крепости. И действительно, местное вино, во всяком случае то, которое мы имели в Астрахани случай попробовать, не очень хорошее; самым приятным по вкусу из делающихся в южной России вин мы нашли производимое в Кизляре на Тереке, южнее Астрахани, недалеко от Каспийского моря, которое, пожалуй, близко к некоторым французским винам.
Интересны гостиные дворы различных живущих в Астрахани народностей, которые в основном находятся в Белом городе. Здесь расположены несколько русских, армянский, татарский, а также персидский и индийский гостиные дворы. Все они обыкновенно состоят из четырехугольного здания с выходящими на улицу лавками и внутренним двором, в который можно попасть извне через ворота. Персидский гостиный двор – это каменное здание, у которого на втором этаже расположены квартиры, где живет бóльшая часть персов, так как они преимущественно торговцы […]
Недалеко от персидского расположен индийский гостиный двор, он выстроен только из дерева. Индусов в Астрахани живет немного, по сведениям Эрдмана183 – семьдесят человек. Они из местности Мултан184 на Инде, частично занимаются торговыми операциями, частично ссужают деньги под высокие проценты (12–36%), чем и обогащаются, так как сами живут очень умеренно. Они также не женаты и поэтому берут к себе молодых людей из родственников и друзей, которым затем иногда передают роль помощников и компаньонов в своей торговле. В общем они славятся добродушием и честностью, как это видно и по внешнему облику, выгодно отличаясь этим от армян, у которых еще Гмелин185 яркими красками описал отсутствие характера. Индусы также живут на своем гостином дворе и отправляют там богослужения. Мы пожелали увидеть такое богослужение, и поэтому в один из дней к вечеру губернатор привез нас к индусам, – их молитвы всегда начинаются с закатом солнца.
Место, где индусы совершали богослужение, представляло собой низкую средних размеров комнату с двумя окнами, напротив которых располагался вход. За исключением небольшого пространства у входа, пол здесь был приподнятый и застелен коврами, к нему вела пара ступеней. Справа в углу у окна стоял убранный шелковыми тканями стол, а на нем пагода – надставка примерно полутора футов в длину и в ширину, со ступенчатым троном и балдахином на четырех небольших деревянных, выкрашенных красным столбах. На троне и рядом с ним были поставлены их боги, бесформенные человеческие фигуры от шести до двенадцати дюймов в высоту, отлитые из меди и позолоченные, некоторые с надетыми на них синими и красными шелковыми покровами, похожие на детские куклы. Перед ними помещался Селигран, черный бесформенный камень примерно двух дюймов в высоту и четырех в длину, который воплощает собой Вишну и который каждый раз при начале богослужения раскрашивается. Остальную часть стола украшают свежие цветы. В окне также стоял большой сальный светильник с двумя фитилями, который постоянно горел.
Когда мы вошли, брамин был занят раскрашиванием Селиграна. Он был обращен лицом к пагоде и продолжал свое занятие, не обращая на нас внимания; за ним стоял второй священник, также повернувшись к пагоде, а справа от него, лицом к окну – третий. У второго в каждой руке было по тарелке, третий держал правой рукой шнур, с помощью которого мог звонить в пару колоколов, висевших наверху стены. Вокруг этих священников в некотором отдалении от них со снятыми тапками стояли остальные индусы, числом около тридцати, здесь же встали и мы. После того, как первый брамин закончил свое дело, он положил Селигран перед собой, наполнил раковину водой из стоявшей справа чаши, вслед за тем левой рукой взялся за звонок и звонил ей, одновременно описывая правой рукой с раковиной круги вокруг фигур богов, время от времени отливая немного воды в чашу, пока раковина не опустела. После этого вместе со стоявшими за ним и рядом с ним священнослужителями он начал монотонное пение, все так же звоня, тогда как второй священнослужитель ударял в тарелки, а третий ритмично раскачивал шнуром колокола. Все это в небольшой комнате производило порядочный шум. Такое монотонное пение продолжалось несколько времени; закончив, первый священнослужитель взял немного хлеба и ел его, затем довольно большой ложкой черпал воду из чаши, пригубил ее, а затем дал отпить обоим другим священнослужителям и всем остальным индусам. Затем взял светильник с пятью маленькими восковыми свечами, зажег их от лампы и приближал горящий светильник к каждому из индусов, которые каждый благоговейно держали некоторое время над ним обе руки, а затем этими разогретыми руками касались глаз. На этом ритуал, который не мог не напоминать чем-то ритуалы христианской церкви, закончился. По окончании богослужения часть индусов разошлась, а нас брамины в той же комнате стали угощать виноградом, фруктами, финиками, абрикосами, фисташками, изюмом, леденцовым сахаром и прочими сладостями, от чего мы не могли отказаться.
Внутри гостиного двора стояло еще несколько деревянных зданий и был разбит небольшой сад, в котором выращивали цветы для украшения храма. Рядом с деревянными зданиями стояла еще загородка, там на дырявом деревянном полу, совершенно скорчившись и уткнувшись подбородком в колени, между которыми до земли спускалась длинная белая борода, сидел
Армяне, как уже говорилось, составляют наряду с русскими наиболее значительную часть населения Астрахани. В большинстве своем они купцы, так как их дворян русское правительство не признаёт, однако они могут получить русское дворянство на государственной службе. Среди них встречаются очень богатые люди. Так, мы познакомились поближе с армянином Семеном Юрьевичем Ивановым, который в своем роскошно обставленном доме давал пышный обед в честь г-на фон Гумбольдта, а вечером – блестящий бал. Интересно было наблюдать на этом балу пестрое смешение разных наций: наряду с европейцами, везде одинаковыми, тюрбаны армян, длинные фигуры персов в их синих кафтанах с разрезными рукавами и коричневые лица индусов с выбритыми посередине волосами. Точно так же контрастировали между собой французские моды русских дам с национальными нарядами армянок, которые нам особенно интересно было увидеть здесь, так как, появляясь на улице, армянки закутываются с ног до головы большим белым покрывалом и оставляют видимой лишь небольшую часть лица. На макушке они носят белый капор, на лбу и на затылке черную повязку, от которой от подбородка и на затылке углом вниз спускается белый шелковый платок, затем тяжелые шелковые платья темных цветов, реже белые; на шее толстые золотые цепи, часто с одной или несколькими золотыми медалями. Девушки отличаются от женщин тем, что у первых их черные волосы спадают косами из-под платка, тогда как у вторых волосы сплетены на голове. Столь же, как наряды, своеобразны их танцы, которые всегда танцует только одна пара и которые состоят единственно в том, что кавалер и дама с полуподнятыми руками по очереди мелкими шагами приближаются и отдаляются друг от друга. Как бы этот танец ни был прост, но он исполнялся армянками, у многих из которых при горящих черных глазах тонкие черты лица, с такой грацией, что смотреть на него было приятно. Помимо этих танцев исполнялись также обыкновенные полонезы, экосезы, вальсы и контрдансы, как в Берлине. Многие из знатных армянок между тем были не в своих национальных одеждах, а в европейских платьях.
Поделиться книгой: