Помоги проекту - поделись книгой:
Просто стыдно, мой драгоценный друг, что я лишь сегодня, спустя восемь дней после приезда сюда, нашел необходимое время, чтобы послать тебе небольшое свидетельство моей дружбы и любви. Я нашел здесь твое милое письмо от 4 ноября и другое, очень интересное, от Гедемана, которые оба ввели меня в курс дела обо всем происходящем с близкими. Путешествие почти через все части европейской России настолько умножило общественные связи и химерические представления о моей полезности для чего-либо, что я едва выдерживаю груз всех обязательств, которые накладывает на меня мое положение. Мое здоровье великолепно; император со свойственной ему деликатностью уже во время нашего пребывания в Москве пожаловал Розе и Эренбергу орден Св. Анны 2 степени. Мне же в самый день моего приезда сюда был вручен орден Св. Анны 1 класса с императорской короной (это соответствует бриллиантам, которые больше не присваиваются)210 в сопровождении чрезвычайно лестного письма. Е. И. В. передал мне свое сожаление, что болезнь все еще препятствует ему «приобщиться к моему просвещению» (
Я бесконечно рад, что твое здоровье после поездки улучшилось и что твои благочестивые хлопоты о памятнике увенчались успехом. Если бы я мог принять участие в траурной церемонии! О, бедные Кунт и Эйхлер… как исчезает все на Земле… Я не осуждаю, мой дорогой друг, твое пребывание в Тегеле, я буду заботиться там о тебе, какой бы суровой ни выдалась зима. Следует дать тебе возможность делать то, что тебе представляется правильным для своего покоя. Я никогда не осуждаю ничего, что может каким-либо образом способствовать твоему покою и принести немного радости, которую оставила тебе жизнь. Я совершенно сопереживаю тому, что происходит с тобой. Никто на свете не любит тебя искреннее, чем я. Моя жизнь всегда будет связана с твоей, мы никогда не будем разлучаться надолго. Тысячи сердечных приветов родным. Я напишу со следующим курьером несчастному Кунту, надеюсь, мое письмо еще застанет его. Скажи г-же Зайферт, что у ее супруга «все отлично».
А. Гумбольдт.
День восшествия на престол – хлопотливый и ужасный. Через час я должен произносить свою большую речь в Академии. Императрица не может быть из‐за болезни, но пошлет наследника212, великую княгиню Елену213, великого князя Михаила214, весь город, и женщин. Сегодня один из величайших дней в моей жизни. Полагаю, моя речь на французском о преимуществах протяженного пространства России и ее положения для естественных наук будет иметь резонанс. Я писал ее две ночи. 2 декабря я еще не смогу уехать. К сожалению, император был в серьезной опасности, но, слава Богу, замечательный правитель спасен. Он еще в постели, но уже на пути к выздоровлению. Он часто говорит обо мне и обязательно желает видеть меня до моего отъезда. До сих пор с ним виделся только Волк215. Возможно, мне придется ждать больше 8–10 дней, не знаю. Мое здоровье хорошее, дорогой друг, но все эти любезности меня убивают. Тысяча сердечных приветов родным.
А. Гумбольдт.
Мой дорогой друг, могу написать тебе лишь пару строк. Надеюсь, мне удастся уехать отсюда 12‐го или 14-го, хотя я еще должен дождаться второй аудиенции у императора, который уже пожаловал меня в воскресенье двухчасовой беседой, – милость тем более значительная, что даже не все министры могли еще видеть императора. Однако его выздоровление подвигается быстро. Он осыпал меня знаками благосклонного внимания. «Ваш приезд в Россию, – сказал он, – способствовал громадным успехам в моей стране. Везде, где Вы появляетесь, все оживает». Мне пожалована соболья шуба стоимостью 5 тысяч рублей ассигнациями и ваза такая же, как лучшие во дворце (7 футов высотой вместе с пьедесталом!), которую оценивают в 35–40 тысяч рублей ассигнациями. Я не могу сегодня утром написать г-же Кунт. Сделай милость, извести ее о том, что я сегодня писал даже напрямую королю, прося его об особенно хорошем с ней обращении, говоря о ее несчастье и заслугах ее мужа. Я написал первой почтой, получив в письме от 23 ноября от молодого Кунта известие о смерти.
Как я рад, что скоро смогу обнять тебя! Тысяча сердечных приветов родным.
А. Гумбольдт.
Мое здоровье в порядке, но на этих днях очень болит рука. Скажи г-же Зайферт, что у ее мужа все отлично.
Пробыв утром с обоими своими друзьями почти полтора часа у императрицы, а вечером с 8½ до 11 часов у императора и осыпанный знаками благоволения, я, к сожалению, не был в состоянии весь прошедший день нижайше поблагодарить Ваше Превосходительство за Ваши новые великолепные подарки, осмий и иридий. Сегодня наконец мне это удастся – чего я желаю тем более, что ночью с понедельника на вторник должен уезжать.
Ваше сиятельство изволите простить, что, несколько задеревенев от холода (до Полангена итальянская температура воздуха – 5–6° R, но на побережье – 18° R), сообщаю Вам о нашем благополучном прибытии в отечество и от имени своего и моих дорогих спутников еще раз выражаю мою искреннюю благодарность. Мы провели интересный день с Эверсом216, Струве, Ледебуром и Энгельгардтом в Дерпте: однако в исчислении вероятностей было записано, увы, что нельзя сделать 18 тысяч верст, хотя бы раз не перевернувшись. И подобно Немезиде исчисление вероятностей доказало свою правоту. Мы перевернулись у подножия небольшого возвышения на мельничном мосту, неподалеку от Энгельгардтсгофа в двух станциях от Риги из‐за заноса экипажа на повороте бесснежной, заледеневшей дороги, да так сильно, что экипаж с одной стороны весь разбит. Одна лошадь соскользнула с высоты 8 футов в воду. Ограждение моста, естественно, не выдержало, и мы очутились в весьма живописном положении, лежа в 4 дюймах от края моста. Никто из нас (я сидел с Эренбергом в застекленном экипаже!) не пострадал, мы даже, слава Провидению, не чувствовали никакой боли. Поскольку упало двое ученых и ученый егерь, то о причинах происшедшего возникли конкурирующие теории.
Ваше Сиятельство,
Спешу уведомить Вас через своего друга, замечательного полковника фон Штокгаузена217 (наставника Его Королевского Высочества принца Альбрехта Прусского218) о моем благополучном возвращении в Берлин в понедельник вечером 28 декабря, при лютом морозе. Красивое покрывало с цветами, произведение любезной графини, лежит вместе с подушками передо мной; все, что напоминает мне об этом путешествии, вновь вызывает в памяти чувство благодарности к Вам, глубокоуважаемый министр, и Вашему дому. Не буду утомлять Вас не раз уже повторенными выражениями этих чувств, которое столь искренне разделяют и оба моих спутника. В эту минуту я уезжаю вместе с королем в Потсдам и мне остается лишь время, чтобы передать Вам и г-же графине мои самые сердечные поздравления […] С благодарным почтением,
Вашего Сиятельства покорнейший слуга
Алекс. Гумбольдт.
ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Хронологическая документация путешествия Гумбольдта по России в сокращенной форме цитируется по: Alexander von Humboldt, Zentral-Asien. Untersuchungen zu den Gebirgsketten und zur vergleichenden Klimatologie, hrsg. von Oliver Lubrich, Frankfurt a. M. 2009, S. IX–CCVIII. С любезного разрешения издательства S. Fischer.
Отдельные фрагменты текста заимствованы из следующих источников:
Канкрину: Im Ural und Altai. Briefwechsel zwischen Alexander von Humboldt und Graf Georg von Cancrin aus den Jahren 1827–1832 [hrsg. von W. v. Schneider und F. Russow], Leipzig 1869 (в издании содержатся также письма Гумбольдта графине Канкриной и прусскому посланнику в Санкт-Петербурге барону Фридриху фон Шёлеру).
Вильгельму: Briefe Alexander von Humboldts an seinen Bruder Wilhelm, hrsg. von der Familie von Humboldt in Ottmachau, Berlin: Verlag der Gesellschaft deutscher Literaturfreunde, [1923] (содержит шесть писем из путешествий на немецком и тринадцать в оригинале на французском языках; перевод исправлен по французской версии в: Briefe Alexander’s von Humboldt an seinen Bruder Wilhelm, hrsg. von der Familie von Humboldt in Ottmachau, Stuttgart: J. G. Cotta, 1880).
Араго: «Lettre de M. de Humboldt à M. Arrago» (Oust-Camenogorsk, sur le haut Irtych, en Sibérie, le 1/13 août 1829. – Le 8/20 août) // Bulletin de la Société de Géographie 12:3/78 (октябрь 1829), S. 176–181.
Розе: Gustav Rose, Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere auf Befehl Sr. Majestät des Kaisers von Russland im Jahre 1829 ausgeführt von A. von Humboldt, G. Ehrenberg und G. Rose. Mineralogisch-geognostischer Theil und historischer Bericht der Reise, 2 Bde., Berlin 1837/1842 (S. 11–14 = Bd. 1, S. VII–X; S. 14–15 = Bd. 1, S. XII; S. 15–17 = Bd. 1, S. 1–2; S. 18–19 = Bd. 1, S. 15–16; S. 19 = Bd. 1, S. 16–17; S. 22–24 = Bd. 1, S. 36–38; S. 31–33 = Bd. 1, S. 61–64; S. 34–35 = Bd. 1, S. 71–73; S. 37 = Bd. 1, S. 82; S. 41–42 = Bd. 1, S. 110–111; S. 42 = Bd. 1, S. 123; S. 42–44 = Bd. 1, S. 130–132; S. 49–50 = Bd. 1, S. 280; S. 50–51 = Bd. 1, S. 341–342; S. 51–54 = Bd. 1, S. 352–355; S. 54 = Bd. 1, S. 383; S. 54–56 = Bd. 1, S. 385–388; S. 57 = Bd. 1, S. 430; S. 57 = Bd. 1, S. 471–472; S. 67 = Bd. 1, S. 485–487; S. 68–69 = Bd. 1, S. 487–491; S. 70 = Bd. 1, S. 492; S. 73–75 = Bd. 1, S. 498–500; S. 75 = Bd. 1, S. 503; S. 75–76 = Bd. 1, S. 519–520; S. 79–80 = Bd. 1, S. 522; S. 80 = Bd. 1, S. 577–578; S. 80–81 = Bd. 1, S. 579–580; S. 86–93 = Bd. 1, S. 600–608; S. 93–94 = Bd. 1, S. 608–609; S. 97–99 = Bd. 2, S. 1–4; S. 99 = Bd. 2, S. 8; S. 100 = Bd. 2, S. 13–14; S. 102–103 = Bd. 2, S. 105–106; S. 105–106 = Bd. 2, S. 108–109; S. 109–111 = Bd. 2, S. 187–189; S. 111 = Bd. 2, S. 195; S. 112–114 = Bd. 2, S. 197–200; S. 114–118 = Bd. 2, S. 212–216; S. 120–121 = Bd. 2, S. 232; S. 121 = Bd. 2, S. 247–248; S. 121–125 = Bd. 2, S. 248–251; S. 125–126 = Bd. 2, S. 252–259; S. 126–127 = Bd. 2, S. 272; S. 127 = Bd. 2, S. 277; S. 127–128 = Bd. 2, S. 277–278; S. 128 = Bd. 2, S. 278; S. 128–133 = Bd. 2, S. 280–286; S. 133–134 = Bd. 2, S. 289–291; S. 135 = Bd. 2, S. 291; S. 135–138 = Bd. 2, S. 293–298; S. 139–144 = Bd. 2, S. 300–306; S. 150 = Bd. 2, S. 309–310; S. 150–152 = Bd. 2, S. 312–314; S. 152–153 = Bd. 2, S. 322–323; S. 153–156 = Bd. 2, S. 325–329; S. 158–169 = Bd. 2, S. 334–346).
ЛИТЕРАТУРА, ИСПОЛЬЗОВАННАЯ В РУССКОМ ИЗДАНИИ, В ТОМ ЧИСЛЕ ПЕРЕВЕДЕННЫЕ ФРАГМЕНТЫ ТЕКСТА ИСТОЧНИКОВ И КОММЕНТАРИЕВ
Переписка Александра Гумбольдта с учеными и государственными деятелями России. Отв. ред. Д. И. Щербаков. М., 1962.
УЧЕНЫЙ, ПРИБЛИЖЕННЫЙ К ВЕНЦЕНОСНЫМ ОСОБАМ: ГУМБОЛЬДТ В СИБИРИ
Просто исчезнем? – сказал Гумбольдт. – Вот так, на пике жизни выйти в Каспийское море и никогда уже не вернуться назад?
Еще в юности Александр фон Гумбольдт сформулировал позицию, что «близость к венценосным особам даже самых умных людей лишает разума». Это высказывание из «рассказа», опубликованного в 1795 г. в журнале Шиллера «Оры» под заглавием «Жизненная сила, или родосский гений». Когда три с половиной десятилетия спустя Гумбольдт предпринял путешествие по империи Николая I, он сам оказался в этой опасной близости. Предупреждение времен его юности в России подверглось цензуре. В переводах его рассказа критическая формулировка была либо сглажена, либо вычеркнута. В русской версии 1829 г., года его путешествия в Сибирь (переведенной не с оригинала, а с французского собрания сочинений Гумбольдта), осталось лишь: «посещая великих мира, дарования нередко теряют часть своей очаровательности»220, а в варианте 1856 г. предложение опущено вовсе. О близости к венценосным особам уже не упоминалось – после того, как стали ясны ее щекотливые стороны. Единственный художественный текст Гумбольдта отражает, таким образом, его драму в России – драму между наукой и политикой. О ней говорят свидетельства его русского путешествия.
ПУТЕШЕСТВИЕ, ОБСТАВЛЕННОЕ УСЛОВИЯМИ
Что подвигло свободомыслящего берлинца к «близости к венценосным особам»? Как она стала для него проблемой? И в чем она отразилась?
История начинается с запроса о консультации. Министр финансов России Георг (Егор Францевич) Канкрин, немец по происхождению, обратился к Гумбольдту как к эксперту в денежно-валютных вопросах: имеет ли смысл использовать платину для чеканки монет? (15 августа 1827 г.) Ответ Гумбольдта был отрицательным. Однако итог у переписки получился иной. Канкрин намекнул, что места по ту сторону Урала, где добывали платину, «пожалуй, стоят того, чтобы их посетил какой-нибудь крупный естествоиспытатель» (22 октября 1827 г.). И Гумбольдт ухватился за этот намек: «Мое самое горячее желание – засвидетельствовать Вам свое почтение непосредственно в России. Милее всего для меня было бы увидеть Урал, в скором будущем русский Арарат, да даже озеро Байкал» (19 ноября 1827 г.). Канкрин немедленно ответил приглашением: «Монарх этого желает, ибо польза для империи и науки несомненно будет очень большой» (17 декабря 1827 г.). Гумбольдт принял предложение и повысил ожидания российской стороны, пообещав, что сможет «выполнить некоторые поручения, полезные для администрации» (26 февраля 1828 г.). В ответ министр пообещал полное финансирование экспедиции за счет российской казны (20 марта 1828 г.). Договорились, что Гумбольдт сможет сам выбрать себе маршрут и взять с собой химика и зоолога Кристиана Готфрида Эренберга, а российская сторона назначила ему в помощники чиновника Горного департамента Дмитрия Степановича Меньшенина. Российское правительство ожидало от опытного геолога и специалиста горного дела рекомендаций по освоению сокровищ земных недр. Гумбольдт должен был сделаться кладоискателем для царей. Есть и свидетельства того, что прусский король со своей стороны был рад спровадить на некоторое время критически мыслящего Гумбольдта за пределы страны.
Еще несколькими годами ранее Гумбольдт решил совершить второе дальнее путешествие, которое дополнило бы его первое: он хотел узнать два «света», исследовать оба «континента». Однако цена, которую он за это заплатил, была высока. Автор «Политических очерков» о Новой Испании (1808–1811) и Кубе (1826), в которых колония была названа «страной неравенства» и которые вылились в настоящий манифест против рабства, должен был вести себя аполитично. «Само собой разумеется», обещал Гумбольдт министру, что в своих отчетах о поездке он ограничится «только неживой природой» и будет «избегать всего касающегося общественных институтов и состояния низших народных классов: то, что может сообщить об этом чужеземец без знания языка, всегда спекулятивно, неточно и – в случае столь сложного механизма, какой представляют собой состояние и приобретенные некогда права высших сословий и обязанности низших – возбуждает эмоции, не имея ни малейшей практической пользы!» (17 июля 1829 г.) В отношении русской кампании против турок на Кавказе Гумбольдт лестно для России выражался о «неосмотрительном упорстве варваров» (10 января 1829 г.). Когда сражения закончились, он поздравлял по чувству долга: «Как я рад победам Вашего оружия!» (27 августа 1829 г.). После экспедиции в «Новый Свет» путешествие Гумбольдта в Россию – во многих отношениях «другое путешествие». Оно являет не прославленного вольнодумца и активного гуманиста, но менее известного и более проблематичного Гумбольдта.
Во время своей шестимесячной экспедиции ученый и его сопровождавшие были под постоянным присмотром. 21 июня 1829 г. он писал брату Вильгельму из Екатеринбурга: «Предусмотрительность правительства для нашего путешествия не передать словами: постоянные приветствия, встречи и выезды полицейских чинов, гражданских чиновников, казачьих караулов! Но, к сожалению, и почти ни мгновения, предоставленного самому себе, ни шага без того, чтобы тебя не вели под руки, как больного!»
Однако контроль со стороны царских властей осуществлялся и более деликатными методами. Выдающегося ученого и его спутников встречали местные сановники; размещали их в домах состоятельных горожан; экипировку им поставляли военные; в пути их сопровождали конвои; местная администрация оказывала им поддержку. Путешествие превращалось иногда в чреду торжеств и чествований. В Санкт-Петербурге Гумбольдт много раз был приглашен в гости к царю. Его завалили приветствиями, дипломами и орденами. Восемь грамот, принятых Гумбольдтом, находятся ныне в берлинском архиве.
Мотив надзора главенствует в новелле в письмах Кристофа Хайна «Письма из России егеря Иоганна Зайферта» (1980) – и подразумевает ГДР. Текст состоит из вымышленных посланий, который путешествующий с Гумбольдтом слуга мог бы написать своей жене, их язык Хайн шутливо стилизует. Не только абсурдная рамка, в которую Хайн помещает эти «документы», заставляет предположить, что под маской исторических обстоятельств речь на самом деле идет о Германии и ГДР: якобы обнаруженные в архивах гестапо, эти письма после войны были наклеены на стену в качестве прослойки для обоев. Их опубликованию «Центральным исследовательским институтом» предшествует в духе Штази (Министерства госбезопасности ГДР) «щекотливый момент внедрения в личное пространство и удаления обоев со стен». Послания Зайферта не дошли до адресата, они были «перехвачены» в России. На всех листах стоят «штампы петербургской тайной полиции, а также различные печати ведомств Пруссии и Германской империи». В рассказе слуги о путешествии речь идет о «взгляде через границу», о «страхе перед полицией», о «рабском наречии» и «самоцензуре». Лейтмотив – слежка: письма «вскрываются и с них снимают копии». Возникает недоверие друг к другу. Уж не агент ли тайной полиции Меньшенин, русский сопровождающий путешественников? В конце концов самому Зайферту предлагают написать осведомительское донесение о «мыслях» Гумбольдта и «сговорах со ссыльными и всяческими бунтовщиками». А если откажется, ему придется опасаться, что его не выпустят из страны.
Поездка Гумбольдта в Россию подводит нас к вечно актуальной проблеме: что значит совершать поездку в несвободной стране? Как можно посылать сообщения из полицейского государства? Как путешествовать по диктатуре, не компрометируя себя? Когда можно, а когда – нужно позволить себе выступить в защиту человечности, свободы мнений и заступаться за инакомыслящих? Перед прусским исследователем в России встали те же дилеммы, что перед сегодняшними корреспондентами и дипломатами: оказывать содействие или оказывать влияние? Вселять уверенность или вселять страх? Подпасть под обаяние или попасть под надзор? Собирать скрытую информацию или скрывать собранную? Подвергать себя цензуре или самоцензуре? Гумбольдту было известно, как жестко в международной экономической политике диктуется выбор между правами человека, сырьевой безопасностью и интересами экспорта. Как он вел себя в этих условиях? Скомпрометировал ли он себя? Или нашел средства в итоге с честью выйти из этой сложной ситуации?
В сохранившемся материале присутствует политическая проблематика. В дневнике Гумбольдта встречаются наблюдения явно политического характера, например о сосланных инакомыслящих: «утащенные души», «безвинно в Сибирь». Его заметки указывают на то, что он видел и о чем должен был молчать. Главный труд по итогам путешествия в Россию, «Центральная Азия», включает в себя зашифрованные намеки и непрямые политические высказывания. Собственно описание поездки Гумбольдт поручил Густаву Розе, так что итоги экспедиции рассказаны от лица нескольких лиц, и другой мог сообщить то, что было не позволено самому Гумбольдту. В своих письмах Гумбольдт использует по отношению к разным адресатам разные дискурсы, что одновременно и дипломатично, и двулично.
НАПИСАННОЕ МЕЖДУ СТРОК
Результаты Азиатской экспедиции 1829 г. изложены Гумбольдтом в ряде научных работ, опубликованных в журналах и газетах. Они касаются прежде всего географии, геологии, климатологии и экономики, например: «О горных кряжах и вулканах внутренней Азии» (1830), «О количестве золота, добываемого в Российской империи» (1830), «Исследования о климатах Азии» и сохранение доисторических зверей при определенных температурах почвы (1831), «Золотые прииски на Алтае» (1833), «О новых измерениях вершины Гоби между Ургой и Пекином» (1833), проект «Об исследовании земного магнетизма постоянными институтами и связанными между собой наблюдениями» (1836), «Изменения добычи золота в связи с проблемами экономики государств» (1838), «Относительный уровень Черного и Каспийского морей» (1838), «Находка большого золотого самородка на южном Урале» (1843), «Основание […] обсерватории в Санкт-Петербурге» (1843), «Сравнение астрономических определений мест в России и Сибири» (1844) или «Императорский ботанический сад в Санкт-Петербурге» (1850) (эти и многие другие тексты впервые переизданы в Бернском издании Собрания сочинений А. фон Гумбольдта в 2019 г.)221 А помимо этого – ботанические, зоологические, минералогические и филологические собрания, которые хранятся ныне в Ботаническом музее, Музее естествознания и Государственной библиотеке в Берлине.
Первую монографию Гумбольдт закончил уже через два года после экспедиции: Fragmens de géologie et de climatologie asiatique (Фрагменты по геологии и климатологии Азии. 1831. Т. 1–2). Но главный труд о путешествии по России и Сибири появился более чем десятилетие спустя: Asie centrale. Recherches sur les chaines de montagnes et la climatologie comparée (Центральная Азия. Исследование горных хребтов и сравнительная климатология. 1843. Т. 1–3). Здесь мы можем видеть, как Гумбольдт одновременно подчиняется политической цензуре и преодолевает ее. Он развил технику письма между строк, какую мы знаем у авторов произведений, живших при недавних диктатурах. Уже само посвящение царю, которое, как признавал Гумбольдт, ему «немало стоило», – подношение двусмысленное. Ученый иронично приписывает монарху поддержку стремлений, которые тот на самом деле подавлял всеми средствами: «свободное развитие умственных способностей».
В самом начале своей книги Гумбольдт упоминает о давлении, при котором путешествовал и писал, приводя саркастически двусмысленную цитату из самодержца: «Вы пожелали, чтобы „все, что касается материальных и местных интересов, играло в моих исследованиях лишь второстепенную роль“». Эти «материальные и местные интересы» следует понимать не только как практические стороны поездки, но скорее как общественно-политические проблемы, то есть именно то, о чем Гумбольдт должен был молчать.
Итак, с самого начала в текст проникает двусмысленность. Поэтому, если читать этот вроде бы аполитичный труд Гумбольдта, обращая внимание на тонкие намеки, можно увидеть, о чем нельзя (или нецелесообразно) было сказать напрямую. На первой странице «Введения» говорится, например, о
Помимо этого, Гумбольдт обходит и преодолевает запрет говорить об «общественных институтах» и другими путями. Ибо в «Центральной Азии» Гумбольдт представляет важные результаты своих исследований, которые косвенно являются и политическими. Он путешествует и описывает подчиненные Россией земли «Востока», но при этом критически переоценивает европейский «ориентализм» и в достаточной мере предоставляет голосам Азии высказаться самим за себя. Туземные мифы он понимает как «дикое знание», как самостоятельную форму познания природы. Он не экзотизирует Инаковое, но констатирует, что Москва на самом деле «как Шпандау» (неприметное местечко под Берлином, ныне входит в черту города). А на широких просторах Азии та же растительность, что и в обычном городском парке: «Вся Сибирь – продолжение нашего Хазенхайде»222.
Имея в «Центральной Азии» дело со сферами притяжения трех империализмов – не только русского (с запада), но и английского (с юга) и китайского (с востока), – Гумбольдт развивает диалектику колониализма: он признает, что завоевание и освоение способствуют исследованиям – и наоборот. Царским военным требовались географические карты и страноведение, знание языков и культур, информация о водоемах, горах и полезных ископаемых. Знание, понимает Гумбольдт, – это оборотная сторона власти, а он сам, ученый, сотрудничает с империей.
Но, осматривая рудники и металлоплавильные заводы в Сибири, Гумбольдт мог также видеть, как социальные условия тормозили экономическое развитие. Там царили феодальные условия при недостатке свободных и хорошо образованных специалистов. Одна из возможностей политической критики заключалась для Гумбольдта в том, чтобы высказывать ее в сочетании с рационализаторскими предложениями, которых от него ждали: так, он предложил на первый взгляд сугубо технические мероприятия по повышению производительности предприятий, в числе которых упомянул и переход от крепостного права к наемному труду. По тексту разбросаны намеки касательно российской «политической экономии», с критикой казенного владения и крепостного права, отношений собственности и условий производства. «Центральная Азия» вышла в Париже в те же годы, когда Карл Маркс изучал политическую экономию, за пять лет до «Коммунистического манифеста».
Своему покровителю Канкрину Гумбольдт пообещал (10 января 1829 г.), что будет обращать внимание «больше на вещи», чем «на людей». Но и решение ограничиться «неживой природой» может иметь непредвиденные последствия. В лесах Урала сформировалось открытие, имевшее далекоидущие перспективы. Осматривая рудники, прусский эксперт обнаружил, что характер и масштабы выработки энергии оказывали критическое воздействие на природу. Недостаточная эффективность российских предприятий, принадлежавших казне и использовавших труд крепостных, требовала неоправданно высокого потребления дров и, соответственно, рубки леса на обширных площадях: такое «обезлесение» (Entwaldung) Гумбольдт наблюдал еще в тропиках. Он знал, что леса и покрытые растительностью площади в целом являются «одним из наиболее интересных и наименее учитываемых» факторов, влияющих на климат страны. Исходя из этих наблюдений, Гумбольдт очерчивает ни много ни мало теорию антропогенного изменения климата: следует констатировать перемены, «которые человек производит на поверхности континентов, вырубая леса, изменяя распределение воды и производя в промышленных центрах выбросы в атмосферу большого количества паров и выхлопных газов». «Произошли довольно значительные изменения в составе земной оболочки» (атмосферы), резюмировал он, причем «вследствие прогресса человеческих обществ, когда они стали очень многочисленными и динамичными». При этом Гумбольдт подчеркивал: «Эти изменения, несомненно, важнее, чем принято считать». Именно занятия природой привели Гумбольдта к человеку, он осознал «социально-экологические» связи задолго до появления такого понятия. Ущерб окружающей среде в России был не в последнюю очередь результатом неправильной экономической модели при несправедливом общественном порядке. Экология изменения климата Гумбольдта была частью его критики политической экономии Российской империи.
МНОГОГОЛОСИЕ
В «Центральной Азии» Гумбольдт не стал рассказывать о своем путешествии, – точнее, не стал рассказывать в привычной форме. В центре должен был находиться не наблюдатель, а его наблюдения. Нет начальной и конечной точки, нет отъезда и возвращения, пути и путешествующих. Путешествующий растворяется в пройденной реальности. И тем не менее опыт экспедиции просвечивает в форме впечатлений, эпизодов, осколков пережитого. Александр фон Гумбольдт в определенной степени раздробил свой нарратив и рассыпал его по тексту в тысячах фрагментов.
Мы можем, однако, реконструировать хронологию экспедиции по другим свидетельствам. Спутник Гумбольдта в научном путешествии по испанским колониям в Новом Свете, французский врач и ботаник Эме Бонплан, не публиковал собственных трудов о поездке. Тогда как в случае с экспедицией в Россию и Сибирь мы можем сравнить перспективу Гумбольдта с его сотрудниками, а его труды дополнить их трудами. Кристиан Готфрид Эренберг (1795–1876) был автором трудов по микробиологии. Густав Розе (1798–1873) писал сочинения по минералогии. Но прежде всего он отвечал за подробный отчет о поездке, который поручил ему Гумбольдт: «Путешествие на Урал, Алтай и к Каспийскому морю» (1837/1842. 2 т.).
Насчитывающее более чем 1200 страниц объемистое описание путешествия Розе среди подробных научных описаний включает также яркие пассажи, которые складываются в единый рассказ. Розе описывает при этом то, что было запрещено описывать Гумбольдту, – ссылку инакомыслящих в Сибирь. «На этой дороге мы в первый раз видели арестантскую партию, идущую в Сибирь, состоявшую из женщин и девушек, числом от 60 до 80. Они шли свободно, то есть совершенные ими преступления не были тяжкими; [осужденные за более] тяжкие, которых мы встречали в ходе нашего дальнейшего путешествия, идут по обе стороны длинного каната, к которому они прикреплены одной рукой. […] При всех станциях по этому главному сибирскому тракту, отстоящих одна от другой верстах в тридцати, выстроены деревянные, обнесенные палисадами дома, в которых ссыльные, как в России называют людей, изгнанных в Сибирь, проводят ночи, а каждый четвертый день отдыхают. Частые встречи с ними делают сибирскую дорогу не слишком приятной».
Сам же Гумбольдт, хотя и не оставил описания путешествия, писал письма с дороги. В них он также говорит разными голосами, поскольку писал две серии писем, освещающих его экспедицию в очень разном свете. Одни – адресованные министру финансов России и спонсору всего предприятия Георгу (Егору Францевичу) Канкрину, его жене, графине Канкриной, и прусскому посланнику в российской столице, Санкт-Петербурге, генералу барону фон Шёлеру; другие – брату Вильгельму фон Гумбольдту в его родной Берлин и другу Франсуа Араго на его вторую родину, в Париж. Первая серия политическая, стратегическая и дипломатическая; вторая – личная, приватная и нередко саркастическая. Гумбольдт одновременно практикует официальный и неофициальный дискурс. Опытный автор, он владел различными языками, формами и жанрами; в своей ипостаси путешественника, оратора и советника прусского короля он имел практику общения с разными людьми. В поездке в Сибирь Гумбольдт знал, чьи ожидания он должен оправдать и кому он мог доверяться.
Однако в частных письмах брату речь идет не только о собственном путешествии и наблюдениях, которые он не мог доверить никому другому. Они также – о смерти, трауре и деликатном утешении. Супруга Вильгельма Каролина умерла в Берлине весной 1829 года. Александр старался из Сибири поддержать своего брата дома в Тегеле.
В своей ученой сатире «Измеряя мир» (2005) Даниэль Кельман показал не только абсурд путешествия в Россию, но и его меланхолию. Рассказ идет прежде всего о Гумбольдте в Америке, но заканчивается книга другим путешествием, в Россию. Глава под названием «Степь» начинается с вопроса не о конце путешествия, а о конце жизни: «Что такое смерть, любезные дамы и господа?» У Гумбольдта Кельмана появляется глубокий пессимизм: «Нет никакого предначертания, сказал Гумбольдт. Просто некоторые люди берут на себя смелость инсценировать его перед другими, а потом сами начинают в него верить». «Он ничего не знает», – говорит Гумбольдт калмыцкому ламе. «Нет никакого послания». Как будто тяжелые условия в России избавили его от иллюзий не только в политике, но и в науке, и в экзистенциальных вопросах. Незадолго до обратной поездки, в Астрахани, Гумбольдт представляет себе, что эта экспедиция может стать концом вообще всего: «Слиться с водными просторами, навсегда исчезнуть среди ландшафтов, о которых мечтал еще ребенком, войти в образ, выйти из него и никогда не возвратиться?» Так Россия могла бы стать ареной совсем другого путешествия: «Просто исчезнем? – сказал Гумбольдт. – Вот так, на пике жизни выйти в Каспийское море и никогда уже не вернуться назад?»
ПОСТСКРИПТУМ
Через более чем полвека Александр фон Гумбольдт переработал юношеское сочинение о «Жизненной силе» для третьего издания своей книги «Картины природы». При этом он добавил к сентенции о «близости к правителям» еще три слова: теперь она гласила не только, что «близость к венценосным особам даже самых умных людей лишает их ума», но «и их свободы»223.
ЛИТЕРАТУРА
Alexander von Humboldt «Die Lebenskraft oder der Rhodische Genius. Eine Erzählung» // Die Horen 1:5 (1795), S. 90–96, здесь S. 93.
Ansichten der Natur, mit wissenschaftlichen Erläuterungen, 3. Ausgabe, 2 Bde., Stuttgart/Tübingen 1849, Bd. 2, S. 303 et passim.
Asie centrale. Recherches sur les chaînes de montagnes et la climatologie comparée, vol. 1–3. Paris, 1843.
Briefe Alexander’s von Humboldt an seinen Bruder Wilhelm, hrsg. von der Familie von Humboldt in Ottmachau, Stuttgart, 1880, S. 165–213 (19 писем из путешествий, из них 13 на французском языке).
Briefe aus Russland 1829, hrsg. von Eberhard Knobloch, Ingo Schwarz und Christian Suckow, Berlin, 2009.
Briefe von Alexander von Humboldt an Varnhagen von Ense aus den Jahren 1827 bis 1858, Leipzig, 21860, S. 7 (26. April 1830), S. 52 (3. August 1838).
«Discours prononcé par M. Alexandre de Humboldt à la Séance extraordinaire de l’Académie Impériale des sciences de St.-Pétersbourg tenue le 16/28 Novembre 1829» // Hertha 14 (1829), S. 138–152.
Поделиться книгой: