Доктор Яд. О том, кто тихо убивал молодых женщин, пока все боялись Джека-потрошителя

Доктор Флок отложил слушание, чтобы собрать как можно больше свидетелей. Ему пришлось отследить передвижения Гарднер за несколько дней до ее смерти, ведь он должен был установить личность отца ее ребенка и найти источник хлороформа. Теперь он искал убийцу.

* * *

Когда расследование возобновилось во второй половине дня 7 мая, еще два врача выступили в поддержку теории доктора Нивена. По их словам, носовой платок, найденный рядом с телом Гарднер, слишком мал, чтобы впитать достаточно хлороформа для самоубийства. Должно быть, он был хорошо пропитан и не раз подносился к ее лицу. Кроме того, Гарднер потеряла бы сознание прежде, чем смогла бы вдохнуть смертельную дозу. Один из врачей, Чарльз Мур, проверил руки убитой. «На них не обнаружено пятен хлороформа», – сообщил он.

Лондон кишел слухами о том, кто мог совершить такое зверство. На дознании постоянно всплывало одно и то же имя. В последний раз Гарднер видели живой в пятницу вечером, незадолго до ее смерти, когда она шла по Дандас-стрит к кабинету Крима.

Сара Лонг, горничная из отеля «Дом Текумсе», жившая в одной комнате с Гарднер, опознала отца ребенка как мужчину по имени Джонсон, который жил в другом городе. Затем она шокировала слушателей зловещей историей об обмане и попытке шантажа. Гарднер обратилась к Криму с просьбой сделать аборт, но он отказался предоставить лекарства или провести операцию. Вместо этого, как утверждала Лонг, Крим убедил Гарднер соблазнить одного из жителей «Текумсе», богатого бизнесмена по имени Уильям Х. Биррелл. Затем она могла бы заявить, что Биррелл – отец, и Крим, как ее врач, пообещал бы поддержать заявление об отцовстве. Предполагалось, что заговор будет секретным – Крим, по словам Лонг, приказал Гарднер «никогда не произносить его имени».

Следующим свидетелем стал Биррелл, который заверил Флока, что никогда не встречался и не разговаривал с Гарднер. Затем настала очередь Крима. Он признал, что познакомился с Гарднер вскоре после приезда в город – она была пресвитерианкой, и они, возможно, знали друг друга по церкви. Позже он иногда лечил ее от незначительных недугов, а во время обследования, проведенного 5 апреля, подтвердил, что она беременна.

«Она предложила мне 100 долларов, чтобы я сделал аборт. Я сказал, что не прикоснусь к ней и за 1000 долларов, – сказал он. – Она заплакала, а затем пригрозила, что отравится. Я сказал, что ничего не могу для нее сделать». По его словам, три дня спустя под дверь его кабинета подсунули письмо. Внизу стояло имя Гарднер, и Крим сказал, что узнал ее почерк. Он передал его коронеру ранее в тот же день:

«Я заходила сегодня днем, чтобы снова встретиться с вами по поводу того, о чем мы говорили в прошлую субботу, но узнала, что вы не у себя. Мне становится хуже, и я полнею с каждым днем. Как я уже говорила вам раньше, мистер У. Х. Биррелл – это причина моих бед. Он говорит, что хорошо заплатит вам, если вы все уладите, потому что он очень беспокоится обо мне.

Я не смогу прийти завтра, но попробую увидеться с вами в четверг, и тогда вы, надеюсь, согласитесь сделать то, о чем я прошу».

Крим настаивал, что видел ее в последний раз 20 апреля, и утверждал, что в его кабинете нет хлороформа. Удивительно, но его не допрашивали о предполагаемом заговоре с целью шантажа.

У Крима не было реального алиби на ночь перед тем, как нашли ее тело. Он сказал, что отсутствовал большую часть вечера, прежде чем вернуться в свой кабинет в 11 вечера и переночевать там. По его собственному признанию, он был рядом, когда ее тело находилось в уборной. Что касается письма, которое, как он утверждал, пришло от Гарднер и в котором заявлялось, что Биррелл – отец ее ребенка, то оно не выглядело подлинным. Сара Лонг просмотрела его и сказала, что подпись и почерк не совпадают с другими письмами Гарднер, которые ей доводилось видеть. Роберт Гарднер, брат умершей, был уверен, что «узнал бы ее почерк где угодно», и поклялся, что письмо написано кем-то другим.

Присяжные заседатели совещались более полутора часов, прежде чем объявить вердикт: Кэтрин Гарднер убили – отравили хлороформом, «введенным ей каким-то неизвестным нам лицом или лицами». Хотя они и не видели ее тела, они пришли к выводу, что его перенесли туда после смерти, чтобы преступление выглядело как самоубийство. Присяжные также признали некоего Джонсона отцом будущего ребенка Гарднер, сняв с Биррелла «всю вину».

У Крима, который оставался главным подозреваемым, не было убедительного оправдания. The Free Press призвала лондонцев сохранять непредвзятость. В то время как врач, по-видимому, «знал о некоторых деталях дела», вышедшая через два дня после оглашения вердикта статья предупредила: «Доказательства не связывают его с этим каким-либо определенным образом». Крим был «решительно против» того, чтобы помочь Гарднер прервать беременность, и не было никаких доказательств того, что у кого-либо, включая врача, имелся мотив для убийства женщины. Это следовало иметь в виду, как считал автор статьи, «прежде чем какое-либо лицо заподозрят в совершении такого тяжкого преступления, как убийство».

Днем позже в газете The Free Press опубликовали письмо редактору, в котором Крима назвали жертвой «крайне предвзятого» расследования. Автор письма считал, что, если у полиции оставались сомнения относительно письма, которое написал Крим, им следовало проконсультироваться с экспертами, чтобы определить, было ли оно написано рукой Гарднер. «Честное расследование не проведено, – говорилось в письме, – а в деле слишком много слепых пятен». Письмо было подписано псевдонимом Веритас (от лат. veritas – «истина»).

Кто убил Гарднер? Где и когда она умерла? Улики, указывающие на Крима, были косвенными, но изобличающими. Он был ее врачом. Она умоляла его «исправить все» и, по его собственному признанию, предложила солидный гонорар, если он предоставит нужные лекарства или сделает аборт. Когда Гарднер в последний раз видели живой, она направлялась к его кабинету. Ее тело нашли всего в нескольких шагах от дома Крима, и он был одним из первых людей, прибывших на место происшествия после того, как обнаружили ее труп. Ходили слухи, что он ввел хлороформ в качестве анестетика, чтобы сделать аборт, но химическое вещество убило ее, а потому Крим подбросил ее тело в уборную, инсценировав самоубийство.

Коронер Флок мог бы проконсультироваться с экспертом, как предположил автор письма, Веритас, чтобы определить, написала ли Гарднер письмо, обвинявшее другого возможного подозреваемого в ее смерти. Анализ почерка сыграл ключевую роль в громком процессе по делу об убийстве в Бостоне тремя десятилетиями ранее, и в Великобритании эксперты регулярно консультировали суд во время уголовных и гражданских дел, когда авторство документов казалось спорным. Уильям Бойз в своем руководстве для коронеров Онтарио говорил, что если свидетели, знакомые с чьим-либо стилем письма, выражали сомнения – такие, как Сара Лонг и брат Гарднер, – этого достаточно, чтобы отклонить документ как подделку. Бойз также предупреждал коронеров, чтобы они остерегались свидетелей, подобных Криму, – таких, которые, защищаясь, делали все возможное, чтобы оправдать себя или привлечь к ответственности других. «Преступник, – говорилось в его руководстве по расследованию, – склонен выдавать себя чрезмерной осторожностью или многочисленными и невероятными предположениями относительно причины смерти».

Доктор Флок не предпринял никаких попыток оспорить корыстные заявления Крима или проверить, написала ли Гарднер то письмо. Выполняя последний долг коронера, он представил вердикт и стенограмму судебного разбирательства местному прокурору. Власти, однако, не предприняли никаких дальнейших действий. Убийство Гарднер так и не раскрыли.

Коронер и прокурор могли бы проявить больше подозрительности и провести более тщательное расследование, если бы знали об аборте Флоры Брукс или о теме диссертации Крима в Макгиллском университете – хлороформе.

И никто не понимал, насколько искусным благодаря происходящему становился Крим – в подделке писем, отводе обвинений и планировании шантажа.

* * *

Крим вернулся в полицейский магистратский суд 27 мая, когда ему исполнилось 29, и признал себя виновным по обвинению в занятиях медициной без лицензии. Его обязали заплатить чуть больше 29 долларов – минимальный штраф плюс судебные издержки. В местных газетах не появлялось никаких сообщений о незаконности его практики, но его внезапная дурная слава вкупе с оставшимися без ответа вопросами о смерти Гарднер сделали невозможным дальнейшее пребывание в Лондоне. «Хотя он и был невиновен в глазах закона, – вспоминал его коллега из Лондона Джеймс Рид, – даже друзья считали его виновным, и это не давало клейму позора исчезнуть».

Пятого июля, в душный, жаркий летний день, Крим покинул город и направился на запад.

* * *

Тринадцать лет спустя, почти в тот же день, поезд доставил инспектора Фредерика Смита Джарвиса в канадский Лондон. Наводка, которую он получил от монреальского врача Герберта Редди, оказалась верной: бывший однокурсник Редди по Макгиллскому университету, Крим, был причастен к смерти местной женщины. Джарвис встретился с начальником городской полиции, который рассказал об обнаружении тела Кэтрин Гарднер в уборной за кабинетом Крима, ожогах на ее лице и бутылке с хлороформом рядом. Джарвис, как и коронерское жюри, расследовавшее это дело, был убежден, что это убийство, а не самоубийство. «Хлороформ прижимали к лицу в течение значительного времени, чего покойная не могла сделать сама, – сообщил он Скотленд-Ярду. – Она почти сразу потеряла бы сознание и, следовательно, не смогла бы держать руку у лица достаточно долго, чтобы вызвать ожоги». Но Крим отрицал, что видел ее в ту ночь, как отметил Джарвис, «и не было никаких доказательств, опровергающих это».

Тем временем начальство Джарвиса в Англии также пыталось разобраться в прошлом Крима. Скотленд-Ярд готовил дело для обвинения Крима в одном или нескольких убийствах в Ламбете, и первым шагом стало коронерское расследование смерти Матильды Кловер. Инспектор Джон Беннет Танбридж, ведущий следователь, наткнулся на слухи о том, что Крим причастен к гибели еще нескольких женщин в Чикаго. Затем в Скотленд Ярд пришло письмо из Национального детективного агентства Пинкертона. Фрэнк Мюррей, суперинтендант чикагского отделения агентства, прочитал сообщения об аресте Крима в местных газетах и был уверен, что человек, назвавшийся Томасом Нилом, был тем, кто отбывал срок в тюрьме штата Иллинойс за убийство.

Танбридж распорядился, чтобы новую информацию передали Джарвису «с наименьшей возможной задержкой». В то время как следствие продолжалось в Лондоне, североамериканская фаза расследования преступлений Томаса Нила Крима вскоре должна была привести детективов в Соединенные Штаты.

IV. Расследование

Лондон, июнь – июль 1892 года

Глава 23. Недостающие звенья

Инспектор Танбридж остановился у аптеки Бенджамина Приста в доме 22 по Парламент-стрит. Детективу не терпелось узнать побольше о флаконе со стрихнином, который Крим привез из Америки в кожаном футляре с образцами лекарств от «Компании Г. Ф. Харви». Он выбрал магазин священника, потому что тот был недалеко от Скотленд-Ярда. И там его ждал сюрприз.

«Как ни странно, – обнаружил он, – персонал знал Крима». Клерки подтвердили визиты Крима прошлой осенью и предъявили бланк заказа, заполненный его почерком. Записи в магазине показали, что Крим купил стрихнин за пару дней до смерти Эллен Донворт, 13 октября, «в достаточном количестве», как отметил Танбридж, «чтобы вызвать смерть нескольких человек». Джон Киркби рассказал о покупке Кримом пустых желатиновых капсул и показал инспектору некоторые из тех, что были у них на складе. Танбридж вспомнил слова Эммы Шривелл о неких длинных таблетках, предоставленных ей Фредом. Капсулы были продолговатыми, отметил он, «и «длинная таблетка» вполне соответствовала их описанию». Записи священника показали, что Крим получил капсулы в середине октября, через несколько дней после того, как Донворт отравили. Танбридж понял, что это объясняет, почему для ее убийства он добавил стрихнин в напиток – капсулы появились в его распоряжении лишь неделю спустя. Следующую жертву, Матильду Кловер, он убил с их помощью.

Танбридж наткнулся по крайней мере на один из источников стрихнина для Крима. До этого открытия полицейские рассредотачивались по всему Лондону в поисках аптекаря, оптового торговца медицинскими товарами или врача, который снабдил удлиненными таблетками и стрихнином человека, подходящего под описание Фреда, но не могли справиться с задачей. Так или иначе, выяснилось, что поставщик находился почти по соседству со штаб-квартирой столичной полиции. Либо аптеку на Парламент-стрит пропустили во время расследования, либо сотрудники священника не смогли установить связь до визита Танбриджа.

Ведущего следователя по делу об отравлении в Ламбете ждал еще больший шок. В июне, через несколько дней после ареста Крима, Танбридж обнаружил, что письмо с шантажом, отправленное доктору Уильяму Бродбенту, хранилось в архиве Скотленд-Ярда с прошлой осени. В нем выдающийся врач обвинялся в отравлении Матильды Кловер стрихнином. Танбридж мгновенно осознал важность этого документа. «Тот факт, что Кловер умерла от отравления стрихнином, известен только человеку, который его вводил, – отметил он в отчете от 6 июня, после того как ее останки эксгумировали и изучили. – Следовательно, смею предположить, что автор письма и является отравителем».

Он сравнил письмо с образцами почерка Крима, и стало ясно, что они написаны одной рукой.

Поразительным было то, что важнейшая улика все это время находилась в руках Скотленд-Ярда и игнорировалась в течение нескольких месяцев.

Было и второе письмо, в котором Фредерик Смит, член парламента, обвинялся в убийстве Эллен Донворт, – его тоже написал Крим. В полицейских досье имелись ссылки на еще одно письмо, адресованное графине Мейбл Рассел, в котором ее муж обвинялся в отравлении Кловер. Если его тоже написал Крим, то это было еще одним доказательством того, что он является убийцей. Однако офицер, который общался с кучером Рассела, забыл сохранить письмо. Танбридж отметил, что следует связаться с графиней и попросить передать его «без промедления».

Расследование за пределами Лондона дало больше доказательств. Танбридж допросил Лауру Саббатини в доме ее матери в Беркхамстеде. Оскорбленная тем, что ее связывают с подозреваемым в убийстве и шантажистом, она неохотно отдала подписанные Кримом документы. И все же, к моменту возвращения в Лондон, инспектор завладел завещанием Крима и письмом, которое тот написал, когда Саббатини приняла его предложение руки и сердца. Еще одна зацепка – клочок бумаги с именами Элис Марш и Эммы Шривелл и их адресом на Стэмфорд-стрит – привела его в Брайтон. Сестра Марш, Фанни Тейлор, узнала почерк своей сестры. Бумагу нашли во время обыска в комнате Крима на Ламбет-Пэлас-роуд – она лежала в кармане его брюк.

Письмо, написанное характерным почерком Крима его бывшей невесте Лауре Саббатини (Научная и общественная фотобиблиотека, Лондон, изображение 10658283)

Записка, очевидно, связывала Крима с двумя его жертвами, но Скотленд-Ярду нужно было нечто большее: свидетели, которые могли бы опознать подозреваемого как таинственного Фреда или, что еще лучше, видели его с убитыми женщинами. Это была трудная, неприятная задача, и решалась она крайне медленно. Танбридж договорился с Люси Роуз, горничной в квартире Кловер, чтобы она понаблюдала за Кримом и другими мужчинами, прогуливающимися по Вестминстер-Бридж-роуд, прежде чем его арестуют в надежде, что она сможет опознать его как мужчину, с которым Кловер виделась в ночь перед смертью. По словам Танбриджа, Роуз «внимательно рассмотрела» Крима, когда тот проходил мимо, и сказала, что он соответствует «росту и общему виду Фреда». Однако у того, кого она видела при тусклом свете лампы семь месяцев назад, усы были темнее, цвет лица бледнее, и, более того, он не носил очков. «Следовательно, – с разочарованием отметил Танбридж, – она не думала, что это он».

Констанс Линфилд, которая видела мужчину с Эллен Донворт в ту ночь, когда ее отравили, также не узнала Крима. Чарльз Бердетт, театральный деятель и друг Элис Марш, опознал Крима как «капитана», которого он видел на Стэмфорд-стрит. Проблема в том, что неделями ранее кто-то – возможно, офицер полиции – указал Бердетту на Крима как на подозреваемого в убийствах, и это сделало его показания в суде бесполезными. Опознание организовали в полицейском участке на Боу-стрит перед тем, как Крим предстал перед судом по обвинению в шантаже. Для одного из опознаний привлекли несколько газетных репортеров, и они стояли рядом с человеком, о котором писали, когда мимо проходили два свидетеля. Никто не узнал Крима, и, что еще хуже, один из свидетелей указал на известного журналиста и объявил, что он «похож на человека, которого я видел».

Лондонские газеты быстро связали обвинение в шантаже с расследованием убийств в Ламбете. Через несколько дней после предъявления обвинения Криму появились сообщения о том, что Скотленд-Ярд пытался связать подозреваемого, находящегося под стражей, с отравлениями. «Были и другие случаи отравления, которые должным образом не расследовали, – отметили в газете The Observer, – и подозрение в отношении всех случаев пало именно на этого человека». Имя человека не называлось. Британские судьи неодобрительно относились к разбирательствам со стороны газет и могли использовать свои полномочия, чтобы обвинить журналистов в неуважении к суду или даже оштрафовать или посадить в тюрьму тех, кто поспешил с выводами и предположил, что подозреваемый виновен.

Чтобы предупредить читателей о личности этого человека, не раздражая суд, одна газета ловко сообщила о доказательствах, указывающих на вину неназванного человека, а затем перешла к обновленной информации о преследовании Крима за шантаж. В The Pall Mall Gazette полагали, что у полиции есть доказательства, «указывающие на систематическое отравление женщин и девочек», в то время как авторы The Standard заверили общественность, что «обнаружение недостающих звеньев – всего лишь вопрос времени». The Daily News и вовсе пыталась понять извращенный ум убийцы. «Он страдает от особой формы психического расстройства, которое находит выражение в желании лишать жизни», – предположили редакторы газеты, прежде чем сравнить отравителя проституток с самым известным лондонским убийцей всех времен, Джеком-потрошителем. «Как показывает история убийств в Уайтчепеле, потворство этой склонности к убийству женщин, находящихся в особенно беззащитном положении, не является для отравителя из Ламбета чем-то необычным».

В Америке журналисты были менее осмотрительны, чем их британские коллеги, и находились вне досягаемости британских судей, наделенных полномочиями обвинить в неуважении к суду, а потому они быстро окрестили Крима подозреваемым в убийстве. Заголовки и истории, связывающие его с отравлениями, появились в Филадельфии и Цинциннати всего через неделю после предъявления ему обвинения в шантаже. Согласно лондонскому сообщению в The Cincinnati Inquirer, он «находился под самым серьезным подозрением в отравлении стрихнином четырех или, возможно, большего количества девушек аморального поведения». «Сотрудники Скотленд-Ярда, – добавлялось в статье, – рассчитывают привлечь Нила к ответственности за восемь преступлений такого рода». В The New York Times Нила назвали подозреваемым в убийствах Кловер, Донворт, Шривелл и Марш. «Общее впечатление таково, что Нил, пытаясь прибегнуть к шантажу, попал в затруднительное положение, для выхода из которого потребуется предельная изобретательность, – сообщили читателям в The Times. – Предполагается, что вскоре против него будет выдвинуто обвинение в умышленном убийстве». Редакторы The Buffalo Morning Express в Нью-Йорке не видели необходимости ждать предъявления обвинений, не говоря уже о вынесении обвинительного приговора. Обновленная информация об уликах, изобличающих Крима, увенчалась заголовком «Джек-отравитель».

Однако главный следователь Скотленд-Ярда все еще собирал «недостающие звенья», необходимые для подтверждения обвинений в убийстве. Предстоящее коронерское расследование смерти Матильды Кловер обещало выявить новые улики и зацепки, которые связали бы Крима с ней и тремя другими отравленными женщинами. К тому же полицейский преисполнился решимости найти Луизу Харви, пятую жертву, о которой Крим упоминал в разговорах с Джоном Хейнсом и сержантом Патриком Макинтайром. Офицерам подразделений Скотленд-Ярда по всему городу приказали просмотреть записи о каждой смерти, зарегистрированной в Лондоне в течение последних четырех месяцев 1891 года. Танбридж был убежден, что установление даты ее убийства – это только вопрос времени.

* * *

Матильду Кловер похоронили за шесть месяцев до того, как полиция решила исследовать ее тело на наличие яда. После эксгумации ее останки еще семь недель хранились в сарае на кладбище Ламбет, в южном пригороде Лондона Тутинг, прежде чем в конце июня эксперты провели осмотр для коронерского жюри. На табличке на крышке гроба было написано имя, но лицо трупа распухло и стало неузнаваемым, а потому пришлось подтверждать личность иначе: одежда, длинные каштановые волосы и выступающие передние зубы, слегка деформированный ноготь на указательном пальце правой руки. Выполнив свое мрачное поручение, 23 присяжных заседателя вновь собрались в зале суда в Тутинге, в полутора километрах от кладбища, для проведения дознания. В то время как коронер Уайатт руководил расследованием смертей Донворт, Марш и Шривелл, тело Кловер эксгумировали и исследовали в рамках юрисдикции А. Брэкстона Хикса, коронера Среднего Суррея. Его расследование было гораздо более тщательным, чем то, что проводилось несколько лет назад и в ходе которого Крима не смогли связать с убийством его пациентки Кэтрин Гарднер в канадской провинции Онтарио. «Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Хикс сотруднику Скотленд-Ярда, Роберту Андерсону, – чтобы прояснить этот вопрос».

Зал вмещал 150 человек, большинство из которых в тот день составляли адвокаты, свидетели, сотрудники полиции и журналисты. «Болтающая и смеющаяся толпа» жителей Тутинга, заполнившая галерею, по-видимому, рассматривала происходящее как «развлечение, специально устроенное для их веселья», – отметил один репортер. Когда ключевых свидетелей одного за другим вызывали на трибуну для дачи показаний, шумные зрители шикали друг на друга. Многие женщины принесли с собой грудных детей, и коронер Хикс, расстроенный плачем, приказал выгнать нескольких из них из зала. «Коронерский суд, – заметил он с явным сарказмом, – это не уютная детская».

Крим, которого на слушание из его камеры в тюрьме Холлоуэй привела охрана, сидел за столом в передней части зала. Его адвокат опаздывал. Криму предложили карандаш и бумагу, чтобы делать заметки, но мужчина заколебался. Полиция, как он считал, могла изъять их в качестве вещественных доказательств. «Адвокат посоветовал мне вообще ничего не писать, – сказал он, – и с тех пор, как меня арестовали по этому делу, я не написал ни слова». Однако Хикс заверил его, что записи останутся неприкосновенными, и Крим так увлекся записыванием показаний свидетелей, что продолжил даже после того, как прибыл его адвокат. Часто, когда репортеры поглядывали в его сторону, он подпирал голову рукой и разглядывал записи. Один репортер отметил, что он казался почти вызывающе спокойным.

Люси Роуз, горничная из дома 27 по Ламбет-роуд, и другие свидетели описали ужасную смерть Кловер. Хикс сосредоточился на ошибочной диагностике ее симптомов и неправильном свидетельстве о смерти, что позволило убийству оставаться незамеченным в течение нескольких месяцев. Он отчитал доктора Роберта Грэма за то, что тот полагался на оценку Фрэнсиса Коппина, который не являлся квалифицированным врачом. «Если бы вы обладали хоть каким-то точным знанием обстоятельств, – упрекнул доктора он, – вы бы не выдали это свидетельство о смерти». А Киркби, работника аптеки Приста, обвинили в том, что он продал Криму стрихнин. «В будущем, – посоветовал ему Хикс, – вам следует быть осторожнее».

Доктор Томас Стивенсон – эксперт, обнаруживший стрихнин в телах Марш и Шривелл, – представил результаты анализов останков Кловер. Он извлек из них 16-ю часть зерна стрихнина. Хотя такого количества было слишком мало, чтобы убить, оно говорило о том, что Кловер проглотила гораздо больше перед смертью, и «указывает на введение смертельной дозы». Хикс вслух зачитал слова свидетелей о симптомах Кловер. «Они определенно указывают на отравление стрихнином», – подтвердил доктор Стивенсон, подчеркнув небрежность доктора Грэма при подтверждении белой горячки в качестве причины смерти.

Люси Роуз, однако, не смогла опознать Крима как мужчину, которого она мельком видела в тускло освещенном коридоре. Роберт Тейлор засвидетельствовал, что Кловер, его племянница, познакомила его с человеком, которого она называла Фредом, – «пижоном», который дал ей «много денег» в пабе «Руки Мейсона», – и сказал, что этот человек «сильно похож» на Крима. Но он уверял, что встреча произошла по крайней мере за месяц до смерти Кловер, то есть до того, как Крим приехал в Лондон. Эмма Филлипс, домовладелица Кловер, добавила неопределенности, заявив, что Фред был отцом ребенка Кловер и она встречалась с ним много раз. Она клялась, что никогда раньше не видела Крима.

Между тем дело о шантаже, похоже, зашло в тупик. В июне того года Крим несколько раз появлялся в магистратском суде на Боу-стрит, когда прокуроры вызывали свидетелей в поддержку обвинения в шантаже доктора Джозефа Харпера. После того как Танбридж обнаружил письма, отправленные доктору Бродбенту и члену парламента Фредерику Смиту, сторона обвинения объявила, что будет выдвигать дополнительные обвинения в вымогательстве. Эти письма зачитали в суде 20 июня, за два дня до начала следствия. Эксперт по почерку Джордж Смит Инглис заявил, что Крим написал каждое из писем, включая те, в которых Харпер обвинялся в убийстве Марш и Шривелл. «По моему мнению, все они написаны одним и тем же человеком», – заявил он. Он добавил, что Крим пытался изменить свой почерк в некоторых письмах, но ему это не удалось. Судья, сэр Джон Бридж, спросил, есть ли у эксперта какие-либо сомнения.

«Никаких, – ответил Инглис, взяв в руки письма для наглядной демонстрации. – Первое письмо написано прописью, второе – печатными буквами, но оба написаны одной и той же рукой».

Инглис занимался анализом почерков в течение 10 лет. Он часто бывал в суде, куда его приглашали, чтобы разоблачить поддельные подписи на завещаниях и опровергнуть подлинность других спорных документов. В The Strand утверждали, что он «первый среди современных экспертов по почерку». Но Танбридж, находившийся в зале суда, начал беспокоиться, когда адвокат Крима Джон Уотерс проводил перекрестный допрос. Уотерс действительно казался довольным тем, что известный эксперт поверил, что его клиент отправил все письма в целях шантажа. «Я был убежден, – вспоминал Танбридж, – что Инглис ошибался».

У него было предчувствие. После слушания Танбридж получил образец почерка Лауры Саббатини. Он сравнил его, буква за буквой, с тремя посланиями и «сразу увидел», как позже сообщил, что все три письма «несомненно написаны ею». Когда он столкнулся с ней лицом к лицу в ее лондонской квартире, Саббатини призналась, что набросала их по просьбе Крима. Инглис представил пересмотренный отчет, признав свою ошибку, но доверие к нему было подорвано.

В расследовании дела Кловер тем не менее полиция действительно преуспевала. Танбридж наконец нашел свидетелей, которых искал, – Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, проституток, которые встречались с Кримом прошлой осенью. Они узнали его на полицейском опознании и сказали коронеру, что это – тот человек, которого они видели с Кловер. Эмили Слипер, дочь хозяйки дома 103 по Ламбет-Пэлас-роуд, дала показания о тревожных разговорах с Кримом. Он попросил ее навести справки о нем по адресу Ламбет-роуд, дом 27, где раньше жила Кловер. «Я знаю девушку, которая там живет, и думаю, что ее отравили, – сказал он ей. – Я хочу выяснить, мертва ли она». Убийцей, по словам Крима, был лорд Рассел, и все же Эмили Слипер отказалась выполнить поручение. Вскоре после смерти Марш и Шривелл он снова заговорил с ней, заявив, что Уолтер Харпер убил двух женщин. «Негодяя, – добавил он, – нужно привлечь к ответственности».

Художник в зале суда запечатлел момент, когда Лаура Саббатини появилась для дачи показаний по делу о смерти Матильды Кловер (Penny Illustrated Paper, 2 июля 1892 года)

Затем для дачи показаний вызвали Лауру Саббатини. Среди зрителей поднялся ропот. Крим, который сохранял спокойствие и даже беспечность, глядя на приходящих и уходящих свидетелей, явно удивился и расстроился, увидев свою бывшую невесту. Танбридж сопроводил ее в холл, давая понять, что она сотрудничает с полицией. На ней было черное платье с маленькими розовыми лентами на кружевных рукавах.

Ее лицо скрывала вуаль, но на мгновение она все же встретила холодный взгляд Крима, прежде чем сесть к нему за спину.

Ее рука дрожала, когда она держала маленький экземпляр Нового Завета и клялась говорить правду. Ее голос превратился в слабый шепот. Ей приходилось повторять ответы, чтобы коронер и присяжные могли хоть что-то расслышать.

Саббатини подтвердила, что они с Кримом были помолвлены и во время одного из его визитов в дом семьи невесты в Беркхамстеде он попросил ее написать вместо него несколько писем. Пока он диктовал, она набросала несколько черновиков, обвиняя Уолтера Харпера в убийстве Марш и Шривелл. По ее словам, было странно писать такие письма, подписывая их именем Уильяма Мюррея, и она спросила Крима, почему он делает такие заявления. Он отмахнулся от вопроса. «Неважно, – сказал он. – Когда-нибудь я тебе расскажу».

Последним свидетелем на третий день следствия стал Джон Хейнс, который описал инцидент, случившийся во время их поездки с Кримом в омнибусе в конце мая. Они прошли мимо мальчишек-газетчиков, которые без конца кричали одну и ту же фразу: «Дело на Стэмфорд-стрит – важный арест». Крим тогда показался ему шокированным и едва смог дождаться, когда сойдет на остановке Чаринг-Кросс, чтобы купить газеты. Крим так нервничал, что Хейнсу пришлось зачитать ему статью. «Он, казалось, испытал большое облегчение», – отметил Хейнс, когда обнаружил, что в истории говорилось о судебном преследовании театрального агента, обвиняемого в непристойном посягательстве на молодых женщин, надеявшихся начать карьеру на сцене. В своих показаниях Хейнс также упомянул имя Луизы Харви, назвав ее одной из женщин, которых, по утверждению Крима, отравили. Он сказал, что навел справки, но не смог ее разыскать.

Когда 24 июня слушание отложили, дело об убийстве, казалось, разваливалось. В то время как обвинительный приговор по делу о шантаже казался несомненным, доказательства того, что Крим – убийца, были слабыми и косвенными. Его видели с Кловер. Да, он узнал, что ее отравили, раньше, чем кто-либо другой, но никто не мог с уверенностью сказать, что он был тем человеком, который убивал проституток из Ламбета.

Крики и насмешки приветствовали его, когда он вышел из зала в наручниках в сопровождении охранников. Полицейские сдерживали толпу, чтобы Крим мог сесть в кэб. Когда экипаж тронулся с места, направляясь через весь город в тюрьму Холлоуэй, группа молодых людей побежала рядом, перекрикивая стук копыт и колес. Крим в цилиндре оглянулся на них. И улыбнулся.

Глава 24. Воскрешение

«Хорошо одетый косоглазый мужчина в цилиндре, который давал таблетки проституткам» – именно эти слова бросились в глаза Луизе Харви, когда она читала газетный отчет о коронерском расследовании смерти Матильды Кловер. Может быть, это тот самый доктор из Америки, с которым она познакомилась прошлой осенью? «Меня поразило это сходство», – вспоминала она. Описание продолговатых таблеток в отчете также напомнило ей о лекарстве, что тот доктор советовал ей принять для избавления от прыщей. Она взяла за правило каждое утро брать свежий выпуск одной из лондонских газет, The Daily Telegraph, чтобы следить за ходом расследования. В одной из статей содержался отчет о показаниях Джона Хейнса, который описал свои усилия по розыску жертвы отравителя из Ламбета, которая, как полагали, упала замертво на улице возле мюзик-холла. Харви была ошеломлена. Четким шрифтом, как эпитафия, в газете было напечатано имя – ее имя.

Харви жила в Брайтоне, когда обнаружила, что детективы Скотленд-Ярда считали ее мертвой. Следователи были уверены, что Крим убил ее, так как предполагали, что она приняла предложенные им таблетки и умерла в течение нескольких последующих часов. На самом деле все обстояло иначе: Луиза покинула Лондон, оставила жизнь проститутки и взяла фамилию Харрис, чтобы начать все сначала и убежать от своего прошлого. Однако в тот июньский день прошлое ее настигло.

Она попросила своего партнера Чарльза Харви написать два письма. Одно было адресовано сэру Джону Бриджу из управления с Боу-стрит, заслушивающему показания по обвинениям в шантаже. Другое – коронеру А. Брэкстону Хиксу. Луиза Харви, как уверяли письма, жива. И она готова дать показания.

* * *

«Луиза Харрис». Мало кто в зале суда знал личность свидетеля, вызванного, когда 7 июля возобновилось судебное разбирательство по делу Кловер. Даже Крим, возможно, оставался в неведении, пока ее не привели к присяге и не назвали имя, которое она использовала осенью 1891 года.

Судьба Луизы Харви была «возможно, самым загадочным элементом в этом деле», отметил репортер лондонской The Daily News. Детективы потратили недели на поиски свидетельства о смерти и могилы, но она стояла перед ними в смелом наряде, гарантирующим заинтересованные взгляды вслед: синий жакет, зеленое платье с коричневой отделкой, волосы, заколотые под черной шляпой с полями, украшенной алыми розами. Один из наблюдателей отметил, что она загорела, сбежав из лондонских туманов в «солнечный Брайтон».

Она казалась спокойной, когда говорила, но ее голос был слишком слаб, чтобы доноситься до последних рядов в переполненном зале. Каждое заявление приходилось повторять. Крим, в свою очередь, опустил голову и принялся яростно записывать, словно пытаясь не упустить ни единого слова. Он понимал значение ее показаний. Она описала попытку Крима заставить ее принять таблетки той ночью на набережной Темзы и то, как она перехитрила его. Это были удлиненные капсулы, похожие на те, что он купил у священника-аптекаря, и, должно быть, в них содержался стрихнин, ведь иначе у Крима не было причин верить, что она мертва. Наконец-то у Скотленд-Ярда появились прямые доказательства того, что главный подозреваемый давал лондонским проституткам неизвестные таблетки.

Убедительные показания превзошли ожидания другого неожиданного свидетеля, который принес в зал суда еще один кусочек головоломки. После того как весть о скандальном разводе графини Мейбл Рассел попала в газеты, она не хотела, чтобы ее втягивали в историю об обвинении в убийстве и шантаже Крима. Приведенная к присяге, она подтвердила, что прошлой осенью получила письмо, в котором ее бывший муж обвинялся в убийстве. По ее словам, она рассказала о письме Скотленд-Ярду, но не смогла его найти. Предполагаемое преступление совершено «с помощью яда» – так говорилось в письме, – но она не могла вспомнить, назывался ли там стрихнин. И все же графиня была уверена, что фамилия жертвы, упомянутая в письме, была Кловер.

* * *

Крупнейшие лондонские газеты послали репортеров в Тутинг, чтобы осветить разоблачения в зале суда. Убийства, угрозы шантажа в отношении выдающихся личностей, секс вне брака и с проститутками, разврат – это была скандальная, зловещая история, которая и отталкивала, и привлекала англичан. Во многих газетах предлагались стенографические отчеты о показаниях, дополненные набросками лиц основных свидетелей. Журналисты разыскивали людей, которые знали Крима, и Джон Хейнс оказался богатым источником историй о похотливом поведении своего друга, одурманенного наркотиками. «Он говорил исключительно о женщинах – утром, днем и ночью», – сказал Хейнс The Star. «Нил был сумасшедшим, – заявил он в другом интервью. – Ни один человек не смог бы употреблять такое огромное количество наркотиков, как он, издеваться над своим здоровьем всеми возможными способами и остаться в здравом уме». Другие знакомые и проститутки, которые считали его своим клиентом, согласились. «Хотя поначалу его манеры были чрезвычайно галантными, – сообщали в Lloyd’s Weekly Newspaper, – узнав его поближе, они подумали, что у него проблемы с психикой». Британская пресса охотно подхватывала и перепечатывала американские новостные репортажи о прошлом Крима. Детали казались отрывочными, но общее изображение врача, способного на убийство и халатность, было весьма красочным. «Криминальная карьера» Крима в Канаде и Соединенных Штатах, как сообщили в The Illustrated Police News, привела к смерти по меньшей мере двух женщин, а самого Крима – к длительному сроку в американской тюрьме.

Адвокат Крима, Джон Уотерс, пытался остановить разоблачения. Он считал, что обвинения более серьезного характера, чем шантаж, неизбежны лишь потому, что необоснованные слухи и искаженные сообщения в новостях влияют на беспристрастность присяжных. Это могло помешать восстановлению справедливости, если Крим все же собирался предстать перед судом. Судья Бридж отчитал журналистов за то, что в своих статьях они не ограничивались доказательствами, представленными в зале суда. «Любое другое заявление против обвиняемого, – сказал он, – крайне несправедливо и неуместно». Многие газеты проигнорировали предупреждение и продолжали публиковать разоблачения прошлого Крима. The Lloyd’s Weekly Newspaper в акте открытого неповиновения процитировала комментарий Бриджа, а затем приложила последние разоблачения о «порочной карьере» Крима в Америке.

Портреты свидетелей и сцены обвинения в шантаже и дознания по делу Кловер (Illustrated Police News, 9 июля 1892 года)

Уотерс также старался, чтобы лицо Крима не попадало в газеты. Он возражал против публикации эскизов и гравюр, сделанных художниками в зале суда и на основе фотографий, утверждая, что они могут повлиять на свидетелей, которых попросят опознать его клиента. Однако фотографию Крима представили в качестве доказательства, и Бридж указал, что газеты «имеют право публиковать все, что происходит в суде». Более того, освещение в прессе помогало полицейскому расследованию – Луизу Харви, возможно, никогда бы не нашли, если бы она не увидела свое имя в газетах. The Lloyd’s Weekly Newspaper снова эпатировала общество, опубликовав изображения Крима и призвав людей, которые узнали его, присоединиться к стороне обвинения.

* * *

Слушание возобновилось 13 июля, на пятый, и последний, день дачи показаний. Доктора Томаса Стивенсона, который представил результаты исследований тел Марш и Шривелл, а также сведения о содержимом чемоданчика Крима с образцами лекарств, вызвали повторно. По его словам, всего девяти крошечных гранул стрихнина хватило бы для смертельной дозы, при том что около 20 поместились бы в желатиновую капсулу того размера, который купил Крим. Если стрихнин измельчить в порошок, в каждой капсуле и вовсе поместилось бы около 30 гранул.

Инспектор Танбридж впервые дал показания и представил суду изобличающую улику. Конверт, найденный в верхнем ящике комода в комнате Крима, использовался для записи дат и инициалов, которые соответствовали именам убитых женщин. Там также значилось «Л. Х.» – Луиза Харви.

Временами Крим, казалось, не понимал растущего веса косвенных улик, связывающих его с убийствами.

Он улыбался и был весел, когда садился на скамью подсудимых в преддверии одного из своих выступлений на Боу-стрит. В другом месте он похвалил свидетелей, выдвигающих обвинения в убийстве. «Слава богу, никто из них не лжесвидетельствует», – выпалил он, словно их показания помогли его делу. Он разыскал Танбриджа во время перерыва в дознании и пожал ему руку. «Это честное дело», – громко заявил он. Это казалось возрождением странного поведения, которое наблюдали люди, знавшие его в Ламбете.

Когда следствие завершилось, коронер Хикс объявил, что получил странное письмо, которое хотел бы зачитать для протокола:

Уважаемый господин,

человек, который находится в вашей власти, доктор Нил, так же невиновен, как и вы. Зная его в лицо, я переоделся, как он, и познакомился с девушками, которые были отравлены. Я дал им таблетки, чтобы вылечить их от всех земных страданий, и они умерли. Мисс Л. Харрис оказалась более здравомыслящей, чем я думал, но я до нее еще доберусь.

Автор письма, который явно внимательно следил за ходом дела, повторил обвинение в том, что граф Рассел «приложил руку к отравлению Кловер». Более того, он дал коронеру несколько советов: «На вашем месте я бы отпустил доктора Т. Нила, иначе у вас могут быть неприятности. Рано или поздно его невиновность будет доказана. Когда он освободится, он сможет подать на вас в суд за причиненный ущерб». Письмо заканчивалось предупреждением: «Берегитесь все. Я вас предупредил, но повторять не намерен».

Затем Хикс зачитал подпись: «Джек-потрошитель».

Зал взорвался смехом. Даже Крим рассмеялся. Однако эта ситуация послужила напоминанием о том, что со времен убийств в Уайтчепеле в 1888 году отравления в Ламбете стали самым жестоким посягательством на самых уязвимых женщин Лондона.