Помоги проекту - поделись книгой:
Пересечение бедности, преступности и промышленности сделало Ламбет логичным местом для новой больницы Святого Томаса. Это была благотворительная больница; в ней заботились о бедных людях, которые не могли позволить себе оплату услуг врача или уход на дому. «Больница должна находиться в густонаселенном районе, – объяснил Сидни Джонс, хирург, читавший лекции в медицинской школе, – с легким доступом к массам, в непосредственной близости от фабрик и районов, где происходят несчастные случаи». Ламбет идеально подходил под это описание. Убогие многоквартирные дома и плохие санитарные условия делали поток пациентов в больнице Святого Томаса непрерывным. Больные, а также жертвы нападений и пьяных драк приходили в амбулаторное отделение, чтобы залечить раны; фабрики снабжали больницу постоянным потоком искалеченных рабочих.
Впрочем, у всего этого была и обратная сторона. Уличные бродяги и пьяницы Ламбета соблазняли молодых людей, обучающихся в школе Святого Томаса. «То, что за внезапной свободой последует несколько чрезмерное потворство своим желаниям, – утверждал один студент-медик, защищаясь, – вполне ожидаемо».
Инспектор Джон Беннет Танбридж, который возглавлял расследование Скотленд-Ярда по делу об отравлениях в Ламбете, подтвердил связь Крима с больницей Святого Томаса еще на ранней стадии своих изысканий. Крим впервые приехал в Лондон в октябре 1876 года, в возрасте 26 лет, и зарегистрировался как студент № 2016. Он был одним из почти двух сотен «медвежат», как называли студентов больницы, – среди мужчин, которые, как и он, уже имели медицинское образование и стремились получить новую специальность или повысить квалификацию. Крим сосредоточился на акушерстве – многообещающей области для молодого врача, поскольку медицинская профессия только начинала вторгаться в поле деятельности повитух. Позже он утверждал, что за два года пребывания в больнице Святого Томаса осмотрел и вылечил 500 беременных женщин, а также сказал, что помогал и консультировал других врачей во время абортов, чтобы спасти жизни матерей.
Крим вышел из школы Святого Томаса с почетной наградой за учебу. Данные о Криме в журнале учета, который больница использовала для отслеживания студенческих работ и достижений, однако, содержат лишь факт, подтверждающий, что он служил работником по смене повязок. Эти ассистенты сопровождали хирурга во время обходов, наблюдали, как их учитель диагностировал и оценивал пациентов, а также выполняли тяжелую работу по обработке ран и смене повязок. «Из хорошего работника по смене повязок, – заметил один врач, обучавшийся в больнице Святого Томаса, – обычно получается хороший хирург».
Студентам, которые хотели получить больше опыта, предлагали должности медбратьев в палатах или амбулаторном отделении. Либо Крим предпочел не подавать заявку на эти должности, либо его заявки отклонили. Мужчины, которые уже получили профессию врачей, могли руководить студентами старших курсов, когда те изучали акушерство, офтальмологию и другие специальности. Крим не занимался и этим.
Студенты готовят лекарства в химической лаборатории в больнице Святого Томаса (графика, 2 октября 1886 года, авторская коллекция)
Секретарь медицинской школы Джордж Рендл призывал студентов посвящать «как можно больше времени, свободного от других дел, клиническим занятиям в палатах и амбулаторных отделениях». Скудный послужной список Крима свидетельствует о том, что он все же нашел более интересные способы занять свободное время.
Он приехал в Лондон не только для того, чтобы повысить квалификацию, но и из-за отчаянного желания убежать от своего прошлого и принудительного брака. Однако даже в огромном городе, который от Канады отделял океан, Крим встречал людей, которые его знали. Осенью 1876 года в больнице Святого Томаса учились еще четыре выпускника Макгиллского университета, три из которых были с его курса. Он провел весь первый год, избегая одного из них, Герберта Редди, знавшего о его неприятностях дома. До Редди дошли слухи о пожаре в пансионе мисс Портер в Монреале, и он был убежден, что Крим поджег свою комнату, чтобы получить деньги от страховой компании. История с дочерью владельца гостиницы, которую он соблазнил, и последующая принудительная свадьба? Редди слышал и об этом.
Затем, в ноябре 1876 года, архидиакон Дэвид Линдси, совершивший церемонию бракосочетания в Квебеке, прибыл в Англию из-за смерти своего брата, лондонского торговца. Флора Брукс попросила его доставить посылку ее мужу. Крим прибыл в дом покойного брата Линдси в Северном Лондоне, чтобы забрать ее. После того как он ушел, родственники Линдси расспросили его о посетителе; оказалось, он ухаживал за богатой молодой женщиной, жившей по соседству, – мисс Александер. Вскоре женщина узнала, что Крим женат, и их отношения прекратились.
В течение нескольких месяцев он ухаживал за дочерью своей квартирной хозяйки на Гоф-сквер, в тупике недалеко от Флит-стрит. У этой женщины также были связи в Канаде. Где-то в марте 1877 года она получила письмо от подруги из Монреаля, Шарлотты Луизы Боттерилл, в котором сообщалось, что Крим втянул респектабельную девушку в «неприятности» и бросил ее на следующий день после свадьбы. Крим, возмущенный разоблачением, нанял лондонского адвоката и пригрозил подать в суд за клевету, даже несмотря на то, что сказанное являлось правдой. Боттерилл извинилась за свои комментарии, положив конец спору. Тем временем письмо, без сомнения, положило конец и последнему увлечению Крима.
В Британии существовало 19 органов по лицензированию медицинских услуг, что создавало «ошеломляющее разнообразие профессий и специальностей», как выразился один известный хирург. Королевская коллегия хирургов Англии, насчитывавшая 16 тысяч человек, была самым крупным и влиятельным учреждением в стране. Кандидаты в члены должны были пройти один или два раунда экзаменов, в зависимости от их предыдущего медицинского образования и специальности. Экзаменационная комиссия, состоящая из стипендиатов колледжа – все с опытом работы не менее шести лет, – наблюдала за прохождением экзаменов и задавала вопросы потенциальным членам коллегии. Частота отказов была высокой. В 1876 году на сдачу предварительного экзамена на членство пришло 700 кандидатов, но даже половина из них не набрала проходной балл. Четверть кандидатов не смогли сдать второй экзамен по хирургической анатомии и принципам и практике хирургии и медицины, и им отказали в членстве.
Крим заплатил взнос в пять фунтов и пять шиллингов и сдал экзамен днем 16 апреля 1877 года вместе с выпускниками школы Святого Варфоломея, Университетского колледжа и других лондонских школ. В записях колледжа не указано, сдавал ли он предварительный тест или из-за пятилетнего обучения в Макгиллском университете и больнице Святого Томаса имел право написать только итоговый экзамен. У него было три часа, чтобы ответить на четыре вопроса, которые требовали глубокого понимания анатомии, заболеваний и методов лечения. Было только два возможных результата: либо кандидатов одобряли, либо они оказывались в «списке ожидания» – вежливый способ сказать, что они провалили экзамен. Крима поместили в список ожидания.
Кандидаты могли переписать экзамен после периода ожидания в несколько месяцев, но Крим не предпринял второй попытки стать членом колледжа. Он остался в Лондоне и продолжил обучение в больнице Святого Томаса, завершив свою службу сотрудником по наложению повязок в июле 1877 года.
Студенты часто отправлялись в трущобы Ламбета в рамках своего обучения, чтобы наносить визиты пациентам, которые не могли приехать в больницу для лечения.
Частью обучения акушерству была помощь повитухам, и, поскольку в то время детей рожали дома, Крим и другие студенты стали свидетелями худших условий, в которых могло произойти чудо деторождения. Знаменитый писатель У. Сомерсет Моэм, который стал студентом больницы Святого Томаса через 16 лет после Крима, с ужасом вспоминал ночные вылазки и лабиринты улиц, в которых незнакомца могли ограбить или избить. Студенты шли по сырым переулкам и в грязные, переполненные здания, беспрепятственно пересекая районы, «которые не решалась посещать полиция, но в которых меня надежно защищала черная сумка с лекарствами».
Крим, как и Моэм, видел, как жители Ламбета доверяют медикам и уважают их. Он помнил нищету и отчаяние, то, как жизнь в лондонских трущобах казалась ежедневным хождением по лезвию ножа между добром и злом, между жизнью и смертью.
И он запомнил женщин, которые продавали свои тела на улицах Ламбета.
Глава 19. Преждевременная смерть
Нотариуса Ватерлоо вызвали в дом Лаймана Брукса жарким летним днем, чтобы навестить Флору. Она была слишком больна, чтобы выходить из своей комнаты, и слишком молода, чтобы обращаться за этой конкретной формой юридической помощи. Луи Жодуэн обмакнул перо, отметил дату – 25 июля 1877 года – вверху чистого листа и приступил к зловещему заданию.
«Будучи больной телом, но в здравом уме, памяти, суждениях и понимании, – написал он на своем не совсем идеальном английском, – в ожидании смерти жена Томаса Н. Крима, врача и хирурга… попросила меня, указанного нотариуса, выслушать и оформить ее последнюю волю и завещание».
Ухудшающееся здоровье Флоры Брукс вызывало недоумение. Она выздоровела после аборта, сделанного почти годом ранее, – «вполне оправилась», как выразился ее отец. Она не видела своего мужа со дня свадьбы, но написала ему, когда он учился в больнице Святого Томаса, и отправила посылку, когда узнала, что архидиакон Линдси посетит Лондон. Флора, возможно, надеялась, что Крим вернется в Ватерлоо, как только окончит учебу, и она станет женой врача не только номинально, но и фактически.
Затем, почти так же внезапно, как и раньше, она серьезно заболела. По одному из свидетельств, она впала в «полуобморочное состояние» и стала казаться «почти слабоумной». Прошло некоторое время, прежде чем к ней вернулась способность говорить. Семейный врач Корнелиус Фелан не смог найти объяснения ее симптомам. Затем Флора призналась, что принимала лекарство, которое ей прислал Крим.
Фелан приказал ей прекратить, и симптомы вскоре исчезли. Лекарство никогда не проверяли, но врач был уверен, что в нем содержалось вещество, от которого ей и стало плохо.
Однако, пошатнувшись дважды, здоровье Флоры осталось хрупким. Летом 1877 года, будучи при смерти, она продиктовала свое завещание адвокату. Возможно, она подозревала, что Крим пытался убить ее лекарством. Возможно, она узнала о его распутстве в Лондоне. Или, возможно, Лайман Брукс убедил дочь, что ее муж не должен извлечь выгоду из ее смерти. Каковы бы ни были причины, Флора распорядилась, чтобы все ее имущество перешло к отцу.
Она умерла 18 дней спустя, 12 августа, в день, когда небеса обрушили на Ватерлоо более двух сантиметров осадков, разразившись ужасным ливнем. Флору похоронили на кладбище в одном квартале к югу от англиканской церкви Святого Луки. В верхней части ее надгробия вырезали одинокую розу с девичьей фамилией и описанием, ставшим последней попыткой сохранить репутацию девушки как «жены доктора Т. Н. Крима». На надгробии также указали ее точный возраст: 24 года, 9 месяцев и 3 дня – яркое свидетельство трагически оборвавшейся жизни.
Новость вскоре дошла и до Крима. Вместо выражения соболезнований он отправил Лайману Бруксу письмо от лондонской юридической фирмы, в котором требовал 1000 долларов из имущества покойной жены, что противоречило условиям брачного контракта и завещанию Флоры. Позже он отправил еще два требования, пока в последнем послании, датированном 10 апреля 1878 года, не предложил остановиться на 200 долларах. Джодойн посоветовал Бруксу согласиться. Как бы это ни было неприятно, он выписал чек своему зятю.
Надгробие Флоры Элизы Брукс в Ватерлоо, Квебек, на котором она описана как жена доктора Т. Н. Крима (фото автора)
Никаких официальных записей о смерти Флоры, по-видимому, не сохранилось. В
Оставшаяся в Канаде жена разрушила его отношения по крайней мере с двумя женщинами, за которыми он ухаживал в Лондоне. Развод не казался выходом: брачный контракт держал его на крючке до тех пор, пока она была жива. Крим выплатил бы ей ошеломляющие 10 тысяч долларов, если бы попытался расторгнуть брак, и потому ее смерть была для него крайне удобной.
Если бы причиной смерти Флоры стал яд или аборт, сделанный в сентябре прошлого года, Криму могли бы предъявить обвинение в убийстве. Канадское законодательство разрешало возбуждать уголовное дело об убийстве в случаях, когда «удар случился или причина смерти установлена» в течение предыдущего года. Незадолго до этого имело место происшествие, связанное с другим выпускником Макгиллского университета – доктором Эриком Спаремом, который практиковал в Броквилле, Онтарио. В 1875 году его осудили за убийство женщины, которая умерла после того, как он сделал ей аборт.
Доктор Фелан должен был предупредить местного коронера о непонятных симптомах Флоры Брукс и подозрительном лекарстве, которое Крим прислал ей из Лондона, но он ничего не сказал. Никакого расследования тревожной цепочки событий, кульминацией которых стала ее смерть, не провели. Позже доктор Фелан пожалел об этом решении.
Через 15 лет после смерти Флоры в Канаду прибыл детектив из Скотленд-Ярда. Беседы инспектора Джарвиса с Лайманом Бруксом и архидиаконом Дэвидом Линдси привели к тому, что он узнал про аборт, принудительный брак и побег Крима в Англию, прикрытый желанием учиться в больнице Святого Томаса. Затем инспектор обратился к доктору Фелану, так как хотел услышать мнение врача о причине безвременной кончины Флоры. Джарвис должен был понять, была ли она первой в постоянно растущем списке жертв Крима.
Доктор Фелан «никогда не видел ни одного лекарства, которое Крим послал своей жене, – сообщил Джарвис после их разговора летом 1892 года, – но подозревал, что это было убийство».
Глава 20. Лиценциат
Трижды в год выпускники медицинских школ со всей Британии съезжались в Эдинбург: в январе, апреле и июле два профессиональных органа города – Королевский колледж врачей и Королевский колледж хирургов – проверяли кандидатов для получения лицензии на медицинскую и хирургическую практику. Это была единственная двойная специализация, доступная в Соединенном Королевстве, а плата в 21 фунт за две лицензии делала ее еще более привлекательной. «Плата умеренная, путешествие приятное, местность интересная и привлекательная, – отметил автор обзора медицинского образования в Великобритании в 1870-х годах, – и кандидат избавляется от многих хлопот, поскольку ему приходится представать только перед одной экзаменационной комиссией». Для студентов-медиков шотландская столица была местом, «где дипломы дешевы, и считалось, что их легко получить».
Эдинбург, родина шотландского просвещения, на протяжении веков являлся центром образования, и почитатели даже называли его Северными Афинами. Впрочем, город считался грязным, и его высмеивали, называя Auld Reikie – Старым Угольком – из-за угольного дыма в воздухе. Город ютился под одноименным замком, который венчал скалистый выступ, похожий на второй Парфенон. В Эдинбурге проживало более 200 тысяч человек, что меньше половины населения Глазго, расположенного в 60 километрах к западу, – места, где Крим провел часть детства. Медицинская школа Эдинбургского университета была крупнейшей в Великобритании и насчитывала 1300 студентов, в то время как в 11 лондонских школах в общей сложности обучалось менее 1900 человек, а также обладала репутацией выдающегося учебного учреждения. Хирургические процедуры там проводились иначе, нежели в Монреале. Операционный стол, который эдинбургские учителя использовали для демонстраций, был чист и покрыт листом водонепроницаемого материала; под ним устанавливался поддон с опилками, чтобы впитывать кровь пациента. Антисептические методы Джозефа Листера, новинка для Макгиллского университета, использовались в Эдинбурге на повседневной основе.
Не сумев получить лицензию в Лондоне, Крим отправился на север, чтобы попробовать еще раз. К моменту прибытия в Эдинбург весной 1878 года ему едва исполнилось 28. Ему предстояли два раунда письменных экзаменов, на прохождение каждого из которых требовался день. Через несколько дней последовала повестка о явке экзаменуемых для дальнейшей оценки и опроса. Кандидатам предлагали выполнить хирургические процедуры на трупах, если было доступно достаточное количество тел, и эксперты колледжа врачей ожидали, что потенциальные студенты будут обследовать больных и правильно диагностировать недуги у «страдающих от болезней» пациентов больницы.
Крим в середине 1870-х годов (музей Маккорда II-24647.1)
Затянувшийся процесс экзаменов задержал Крима в Эдинбурге по меньшей мере на две недели. Весной погода была пасмурной и дождливой, и в большинство дней солнечный свет лишь на пару часов рассеивал мрак. В какой-то момент мужчина, возможно, познакомился или случайно встретился с Артуром Конан Дойлом – будущий автор детективных романов оканчивал второй курс в медицинской школе и большую часть апреля находился в городе. Крим мог пить пинту пива или потягивать херес в баре Резерфорда на Драммонд-стрит, любимом месте Конан Дойла и других студентов-медиков.
Доподлинно известно, что Крим столкнулся лицом к лицу с любимым преподавателем медицинской школы Конан Дойла и одним из самых известных врачей Эдинбурга, доктором Джозефом Беллом. В 1878 году он был секретарем-казначеем Эдинбургского Королевского колледжа хирургов, и Крим и другие кандидаты направились к нему в дом 20 на Мелвилл-стрит, чтобы представить свои записи об образовании и обучении, а также оплатить экзаменационные сборы. Жилистый мужчина с орлиным носом, доктор Белл преподавал хирургию и поражал студентов своей способностью обследовать пациентов – важнейший навык для любого врача в эпоху, когда диагноз часто основывался не более чем на внешности человека и видимых симптомах. Доктор Белл, казалось, умел читать мысли. В течение нескольких секунд после знакомства с новым пациентом он мог точно определить, где тот родился и жил, чем зарабатывал на жизнь, и другие личные данные. Конан Дойл, который в студенческие годы работал ассистентом доктора Белла и, чтобы подготовить истории болезни, несколько минут беседовал с каждым пациентом, был в восторге. «Его интуиция, – вспоминал он, – была просто изумительна». Годы спустя, когда Конан Дойл страстно пожелал оставить медицину ради писательской карьеры и принялся за поиски прототипа для вымышленного детектива, он вспомнил удивительную наблюдательность доктора Белла и то, как он использовал логику и факты, чтобы молниеносно делать выводы. В то самое мгновение и родился Шерлок Холмс.
Замечательные навыки доктора Белла включали в себя сочетание тщательного наблюдения и дедукции. Акцент, однажды сказал он своим студентам, выдает место рождения. Одежда свидетельствует о жизни, полной трудностей или удачи. Руки кричат о занятии человека. «Шрамы шахтера отличаются от шрамов каменщика, – отметил он, – точно так же, как мозоли, образовавшиеся на руках плотника, не могут принадлежать каменщику». Солдаты и матросы ходят по-разному. Татуировки говорят о путешествиях в далекие страны. Такие детали, как эти, были красноречивы и имели значение. «Никогда не забывайте об огромной важности маленьких различий, – убеждал он своих учеников, – мелочи значат бесконечно много».
Доктор Белл иногда использовал свои дедуктивные способности для расследования преступлений, помогая доктору Генри Литтлджону, судебно-медицинскому эксперту. Его расследования помогли раскрыть как минимум одно дело об убийстве в 1877 году. Белл был единственным, кто заметил, что Юджин Шантрель ослабил соединение газовой трубы в своем доме в Эдинбурге, чтобы убийство его жены выглядело как случайное отравление. Кроме того, Белл был убежден, что его методы могут широко использоваться в уголовных расследованиях. Казалось бы, незначительные детали – походка подозреваемого, брызги грязи на брюках жертвы – могут стать ключом к раскрытию дела. «Было бы здорово, – считал он, – если полицию в целом можно было бы обучить более пристальному наблюдению».
Экзамены в Эдинбурге, в ходе которых проверялись знания по анатомии, физиологии и химии, начались 2 апреля. В 1878 году каждый третий кандидат не смог пройти этот раунд экзаменов. Но на этот раз Крим оказался в числе счастливчиков.
Экзамен второго раунда охватывал более специализированные предметы, в том числе хирургию, хирургическую анатомию, фармацевтику, медицинскую практику и акушерство. В субботу 13 апреля, через несколько дней после объявления второго тура, Крим предстал перед шестью экзаменаторами для дальнейшего опроса, и доктор Белл оказался среди представителей колледжа хирургов. Четверти кандидатов, прошедших во второй тур в том году, отказали. Крим был в числе 159 человек, получивших лицензию.
Президент колледжа хирургов, доктор Патрик Херон Уотсон, подписал заключение комиссии о том, что «навыки [Крима] в анатомии, хирургии и фармацевтике» были проверены и его «признали должным образом квалифицированным для занятий этими искусствами». Как лиценциат обеих профессиональных организаций Эдинбурга, Крим теперь имел право упоминать профессиональные звания LRCP Ed. (Лиценциат Королевского колледжа врачей Эдинбурга) и LRCS Ed. (Лиценциат Королевского колледжа хирургов Эдинбурга) после своего имени. Двойная квалификация, отметил медицинский эксперт того времени, «должна давать ее обладателю право практиковать все отрасли профессии в любой части владений ее величества».
Во время экзамена 13 апреля у доктора Белла было достаточно времени, чтобы оценить Крима, почерпнуть информацию из его манер и внешнего вида и поискать подсказки, чем он, к удивлению своих студентов, занимался не так уж и редко. Крим никогда не терял шотландского акцента, и Белл легко определил, что он родился или жил в Глазго. Судя по дорогой одежде Крима, доктор, возможно, сделал правильный вывод: этот отпрыск богатой канадской семьи, отправленный за границу, чтобы подтвердить свои медицинские заслуги, был тщеславен, эгоцентричен и избалован. Но даже Джозеф Белл, несмотря на все его сверхчеловеческие способности к наблюдению, не почувствовал зла, таящегося в Томасе Ниле Криме.
Глава 21. Кэтрин Хатчинсон Гарднер
Молодая девушка направилась к уборной за модным магазином Беннета, принадлежащим ее семье. Наступил первый день мая, но в том году весна поздно пришла в Онтарио. Упрямый мороз цеплялся за оконные стекла уже третье утро подряд. Джесси Беннет открыла дверь.
Внутри, прислонившись к стене, неподвижно сидела женщина лет 25. Черная соломенная шляпа, отделанная сеткой и украшенная серым страусовым пером, лежала у ее ног. Выцветшее фиолетовое платье, потертые туфли, дешевое кольцо с имитацией гранатового камня на пальце правой руки – это была женщина с ограниченными средствами. Беннет позвала своего брата, который предположил, что женщина, должно быть, спит или пьяна. Они предупредили проходившего мимо полицейского, и констебль Уильям Райдер попробовал привести женщину в чувство. Она была мертва.
На сиденье рядом с телом лежали маленький шелковый носовой платок и откупоренный пузырек с лекарством, содержащий бесцветную жидкость.
Райдер вызвала врача по имени Джеймс Нивен, который предположил, что она мертва с рассвета. Он уловил запах, знакомый любому врачу. Артур Конан Дойл описал его как «сладковатый» и «едкий»[18]. Хлороформ.
Прежде чем тело доставили в Лондонскую больницу общего профиля для вскрытия, появился другой врач. Его кабинет находился на верхнем этаже дома 204 по Дандас-стрит, над конюшней Хискокса, что было по соседству с магазином Беннета. Дорожка и наружная лестница соединяли его здание с уборной на заднем дворе. Он опознал женщину как горничную из соседнего отеля «Дом Текумсе» – Китти Гарднер. Она несколько раз обращалась к нему. Репортер на месте происшествия записал имя услужливого свидетеля – доктор Крим.
Инспектор Джарвис посетил Лондон в середине июля 1892 года, следуя наводке доктора Герберта Редди о том, что его однокурсник из Макгиллского университета причастен к давней смерти женщины из Онтарио. Джарвис узнал, что Крим начал врачебную практику осенью 1878 года. Получив лицензии в области медицины и хирургии в Эдинбурге, он вернулся в Северную Америку в поисках города, нуждающегося во враче. Так он оказался в Де-Мойне, центре угледобычи и столице штата Айова. «Не люблю это место», – позже признался Крим. Затем он отправился обратно в Канаду и сошел с поезда в Лондоне, на полпути между Детройтом и Торонто.
Это был крупнейший город юго-западного Онтарио. На его окраинах стояло достаточно фабрик и литейных цехов, чтобы напоминать «миниатюрный Питтсбург», а население стремилось к отметке в 20 тысяч. Лондон постепенно избавлялся от «грубой новизны и непостоянства» своих ранних десятилетий, как отметил один местный историк. Отель «Дом Текумсе», достаточно роскошный для королевской семьи и построенный как раз вовремя, чтобы принять будущего короля Англии в 1860 году, манил путешественников, прибывающих в соседнее депо Грейт-Вестерн. Но дощатые тротуары и грязные улицы сводили на нет кирпично-каменное достоинство Текумсе и других новых зданий коммерческого района.
Прожив в британской столице два года, Крим столкнулся со знакомыми названиями мест в своем новом доме. Этот Лондон располагался на берегу реки с похожим на Темзу названием – Темс, – и мужчина снова мог прогуливаться по Оксфорд-стрит, Риджент-стрит и Пэлл-Мэлл. Соседняя деревня называлась Ламбет.
Медицинский кабинет Крима в Лондоне, Онтарио, располагался над конюшней, справа на этой фотографии. Тело Кэтрин Гарднер было найдено в уборной на заднем дворе (музей Маккорда N-0000.193.271.1–2)
Реклама практики Крима начала появляться на первых страницах лондонских газет
Крим проявлял активность в новом сообществе. Он зарегистрировался для голосования на выборах в Онтарио, посещал пресвитерианскую церковь на Парк-авеню, а подружившийся с ним местный житель, Джеймс Рид, даже назвал его столпом общины. Каждую неделю Крим преподавал в воскресной школе, помогая детям совершенствовать навыки чтения и письма, а также знакомя их с Евангелием и миссионерской работой церкви. Он вступил в местное отделение Ассоциации молодых христиан. Основанная в 1840-х годах организация помогала молодым людям с различными проблемами, в том числе и одиноким мужчинам вроде Крима. Она предлагала «безопасную христианскую среду», как отметил один писатель, чтобы отвлечь своих членов от «соблазнов алкоголя, азартных игр и проституции». Лондонская Ассоциация молодых христиан организовывала спортивные мероприятия и походы с палатками. В пятницу вечером он мог отправиться в зал собраний на заседание Клуба холостяков – группы одиноких мужчин, которые объединялись, чтобы способствовать «социальному взаимодействию и моральному совершенствованию». Он продолжал петь на публичных мероприятиях, как это было в Макгиллском университете, и в марте 1879 года, когда Женское общество помощи другой пресвитерианской конгрегации устроило вечер музыки и чтений, исполнил французский национальный гимн «Марсельеза» перед аудиторией около 600 человек.
Но существовало два[19] Томаса Нила Крима. Респектабельный, посещающий церковь, общительный молодой врач с прекрасным певучим голосом, казалось, исчезал с заходом солнца. Его место занимала темная фигура, одурманенная соблазнами, которых призывала избегать Ассоциация молодых христиан. По ночам «его всегда можно было найти в компании самых дружелюбных лондонцев», – вспоминал Джеймс Рид. Он часто посещал городские отели «с наиболее близкими друзьями» и «предавался излишествам винопития» – вежливый термин тех лет для обозначения пьянства. Это было неприемлимо для образованного человека из известной семьи – «респектабельные люди не напивались», – отмечалось в одном исследовании жизни в Викторианскую эпоху, «и не вели себя дико», как Крим. Он начал жить двойной жизнью. «Он хорошо охранял свою репутацию, – добавил Рид, – и его никогда не видели днем в сомнительном состоянии».
Крим был лицемером в эпоху лицемерия. Маска респектабельности может скрывать страсть к выпивке, добрачному сексу и другим грехам, которые каждое воскресенье осуждаются с высоты церковной кафедры. Многие викторианские мужчины, которые «исповедовали верность идеалам чистоты и самоограничения, – как отметил историк того периода, – проводили ночи, бродя по преступному миру проституции и сексуальных извращений». Уже через несколько лет писатель Роберт Льюис Стивенсон исследовал то, что он считал «глубокой и примитивной двойственностью человека», написав ставшую классической повесть «Странный случай доктора Джекила и мистера Хайда». Врач Генри Джекил, как и Крим, пользовался «уважением мудрых и добрых», но скрывал свои грешные страсти и склонность к сомнительным удовольствиям. Оказавшись вне поля зрения общественности, он, «отложив всякие стеснения, погружался в разгул»[20]. Однако разница состояла в том, что Джекил высвобождал распутного и кровожадного внутреннего демона при помощи таинственного наркотика. Крим же иногда оборачивался собственной версией мистера Хайда и без помощи запрещенных веществ.
Через шесть месяцев после прибытия на новое место его профессиональная репутация оказалась подорвана. В феврале 1879 года он предстал перед полицейским судьей Лоуренсом Лоуренсоном и был обвинен в соответствии с законом «О медицине» провинции Онтарио в том, что практиковал без лицензии. В суде Крим утверждал, что его неправильно поняли: он внес требуемую плату, но Медицинский совет Онтарио не выдал лицензию. Рассмотрение дела отложили на неделю, чтобы позволить инспектору совета связаться с его начальством в Торонто. В течение нескольких дней обе лондонские газеты сообщили, что обвинение сняли. Крим «заплатил регистрационные взносы и получил лицензию незадолго до того, как начал практику в этом городе, – заверила своих читателей
Обвинение в незаконной практике все еще находилось на рассмотрении магистрата, когда Кэтрин Гарднер нашли мертвой в уборной в нескольких шагах от кабинета Крима. «Общее мнение таково, что это случай самоубийства», – сообщили читателям
«Однако истинную причину, – предупреждали в отчете, – получится установить лишь после расследования».
«Действительно следует, – отметил Уильям Фуллер Алвес Бойз, юрист из Онтарио и ведущий авторитет провинции в Управлении коронера, – проводить расследования внезапных, неожиданных смертей с минимальной задержкой; однако ничто не может быть более предосудительным, чем неподобающая поспешность». Известно, что некоторым коронерам настолько не терпелось взять на себя заботу о трупе, что они оказывались у постелей еще живых жертв насилия или несчастных случаев. Такое позорное поведение, предупреждал Бойз, подрывает достоинство всей организации. «Коронеры, которые бессмысленно причиняют дополнительную боль вдобавок к той, которую уже причинила внезапная смерть, – отметил он в своей окончательной работе «Практический трактат о должности и обязанностях коронеров в Онтарио», – невозможно не осуждать».
Было ли необходимо расследование, чтобы подтвердить то, что казалось очевидным, – а именно то, что Гарднер покончила с собой? Решение оставалось за доктором Джоном Р. Флоком, 46-летним коронером лондонского Сити, который занимался медициной в течение двух десятилетий. Закон четко определял его обязанности: он должен был расследовать любую смерть, вызванную незаконным действием или бездействием, а также «насилием или несправедливыми средствами», игнорируя жертв «простого несчастного случая». Перед ним стоял трудный выбор. В тот год в газетах Онтарио разгорелись жаркие споры по поводу количества расследований и поведения коронеров. Один критик в язвительном письме, опубликованном в столице Канады Оттаве, утверждал, что лишь немногие расследования – по утверждению автора, только 1 из 100 – были оправданы. Коронеры увеличивали свои гонорары за счет налогоплательщиков, и вспыхивали «ссоры, близкие к дракам», когда соперничающие коронеры вздорили из-за тел. Один коронер из маленького городка ответил страстной защитой их организации. Если не проводить расследование, чтобы подтвердить или исключить убийство, «не было бы никакой защиты – жизни людей оказались бы во власти тайного убийцы, который мог бы использовать свое смертоносное искусство, оставаясь почти неприкосновенным».
Коронеры играли ведущую роль в расследовании убийств на протяжении большей части XIX века. Они были наполовину судьями, наполовину детективами – отвечали за сбор доказательств и представление их присяжным, которые, в свою очередь, решали, совершено ли преступление, и, если возможно, называли виновных. Когда поступало сообщение о смерти, ожидалось, что они поспешат на место происшествия, как выразился Уильям Бойз, «пока тело еще теплое». Коронеры должны были осмотреть труп на наличие ран, синяков или других следов, которые могли бы указать на причину смерти. Они должны были заметить любые пятна крови или грязи на теле или одежде жертвы и обыскать прилегающую территорию в поисках следов крови и отпечатков обуви. При подозрении на отравление «каждый сосуд, в котором недавно готовили пищу, нужно было осмотреть, а содержимое – собрать для анализа». Если смерть казалась подозрительной, опасения Бойза по поводу неподобающей поспешности исчезали; в таком случае расследование необходимо начинать как можно скорее. Коронер также полностью контролировал и тот этап расследования, когда решалось, кого вызывать для дачи показаний, и самостоятельно допрашивал каждого свидетеля, делая подробные записи ответов. Если присяжные приходили к выводу, что жертву убили, коронер имел право отдать приказ об аресте подозреваемого, а собранные доказательства затем передать местному прокурору, который перенаправлял дело в суд. Несмотря на ключевую роль коронеров и их сложные обязанности, в провинции Онтарио они не обязаны были иметь медицинскую или юридическую подготовку. В то время как большинство, как и Флок, являлись врачами, кандидаты в коронеры должны были лишь находиться «в здравом уме» и обладать «уровнем образования и умственными способностями, необходимыми для надлежащего выполнения обязанностей». Также полезно было знать нужных людей; назначения часто производились по рекомендациям местных политиков и авторитетных лиц, имевших влияние на правительство провинции. Юридические концепции и процедуры, которые должен был усвоить коронер, – от того, как проводить слушания, подобные судебному разбирательству, до различия между умышленным убийством и заслуживающим меньшего порицания непредумышленным[21] убийством – Бойз кратко изложил в своем незаменимом руководстве. Его копия наверняка лежала и в офисе доктора Флока. Коронер должен был проводить свои расследования «с большой осторожностью, если не со скептицизмом, – советовалось в руководстве, – всегда помня, что поспешные выводы или необдуманные упущения могут поставить под угрозу как его собственную репутацию, так и жизни его коллег».
За несколько дней до Кэтрин Гарднер в Сарнии, Онтарио, умерла другая женщина; ее желудок удалили во время вскрытия, поместили в стеклянный контейнер и отправили в Торонто, столицу провинции, для химического анализа. В ее смерти был замешан врач, и власти подозревали, что для проведения аборта женщине ввели какой-то яд, но коронер или помощник, который передал улики, не смог должным образом запечатать контейнер, и часть жидкости просочилась наружу. Генеральный прокурор провинции Онтарио отнесся к этому с недоверием. «Небрежность, с которой желудок и его содержимое отправили аналитику, – ругал Джон Скотт местного чиновника, – сделала совершенно невозможным доказать, что они попали к нему в том же состоянии, в каком вышли от коронера».
В XIX веке роль коронера в следствии постепенно переходила к полиции. К 1860-м годам полицейские силы Бостона, Нью-Йорка, Чикаго и других крупных американских городов создали детективные отделения и начали проводить собственные расследования убийств. В Англии детективы лондонской столичной полиции, не желая ждать результатов работы коронера, иногда арестовывали подозреваемых в убийстве и доставляли их непосредственно в суд для разбирательства. Из-за споров коронеров и полиции о том, кто возьмет на себя ответственность за расследование, возникло соперничество, и победа в нем зависела, как жаловался один британский коронер, «от того, кто первым завладеет подозреваемым».
В таком небольшом сообществе, как Лондон в провинции Онтарио, где полиции не хватало кадров и ресурсов, а убийства происходили редко, традиционная монополия коронера на расследования убийств оставалась нетронутой. Полиция полагалась на опыт доктора Флока, а офицеры играли вспомогательную роль в его расследованиях: давали показания на дознаниях, если бывали на месте преступления, и помогали собирать свидетелей. Шеф полиции Уильям Т. Т. Уильямс, который работал детективом в Англии, располагал штатом, который составлял примерно половину людей, необходимых ему для патрулирования растущего города. Его сотрудники получали смехотворную зарплату и были плохо обучены, а потому ценили их больше за мышцы и способность усмирять нарушителей спокойствия, чем за интеллект или навыки расследования. «Мы не можем нанять джентльменов в качестве полицейских, – признал Уильямс, – за 1,25 доллара в день». У констеблей было полно дел, связанных с ловлей хулиганов и пьяниц – на эту долю приходилась почти половина всех арестов, произведенных городской полицией из 20 человек в 1878 году.
«Животные бродят по ночам, – жаловались в одной из городских газет, – уничтожая тенистые деревья и бульвары».
Коронер Флок быстро распорядился провести расследование смерти Гарднер, но решающая ошибка к тому моменту уже была допущена: ее тело вынесли из уборной еще до того, как его смогло осмотреть коронерское жюри. «Если возможно, тело следует сначала осмотреть точно в том положении, в котором его нашли», – советовал Бойз коронерам провинции. Доктору Флоку следовало сопроводить жюри в заднюю часть Модного магазина Беннета, чтобы осмотреть уборную, пока Гарднер все еще находилась внутри, а бутылка хлороформа лежала на сиденье рядом с ней. Он должен был обратить их внимание на обожженную кожу на ее лице и другие повреждения, а также на любые следы на теле, одежде и земле неподалеку до перемещения тела – иначе говоря, убедиться, что он не упустил возможных доказательств того, что на месте преступления присутствовал кто-то еще.
«Убийцы, – предупреждал Бойз в своем руководстве, – как известно, намеренно[22] размещают своих жертв в позах, рассчитанных на то, чтобы указать на случайную смерть или самоубийство».
Глава 22. Какое-то неизвестное лицо
Доктор Флок начал расследование смерти Гарднер в «мертвом доме» лондонской больницы, как называли морги, через несколько часов после обнаружения ее тела. Присяжных заседателей привели, чтобы осмотреть тело и заслушать доказательства. В Онтарио в состав присяжных должно было входить не менее 12 человек – «законных и честных людей», каждый из которых моложе 60 лет и достаточно грамотен, чтобы написать свое имя.
Констебль Райдер забрал пузырек с лекарством и носовой платок из уборной Гарднер и принес их на дознание вместе с двумя письмами, найденными в карманах убитой. Ее друзья и коллеги из отеля «Дом Текумсе» были приглашены для допроса и описали женщину, которую они знали как Китти. Кэтрин Хатчинсон Гарднер выросла на ферме близ Кинкардайна, примерно в 160 километрах к северу от Лондона. Из-за плохого самочувствия она покинула отель за неделю до кончины. Один свидетель описал ее как подавленную из-за того, что она была слишком слаба для работы, но никто не думал, что она склонна к самоубийству. На бутылке с хлороформом обнаружили этикетку местной аптеки, но владелец поклялся, что химикат продавался только врачам.
Завершив вскрытие, доктор Джеймс Нивен – коронеры были обязаны поручать эту задачу самому квалифицированному местному специалисту, – смог назвать причину недомогания Гарднер. Она была на втором месяце беременности. Однако он не думал, что это самоубийство: ожоги на ее лице свидетельствовали о том, что хлороформ плотно прижали к коже, а самостоятельно держать платок у лица достаточно долго, чтобы покончить с собой, почти невозможно. «Оставленные следы доказывают, что яд был применен насильно, – объяснил он, – и мог быть использован каким-то другим человеком, стоявшим перед покойной». По его мнению, Кэтрин Гарднер убили.
Поделиться книгой: