Помоги проекту - поделись книгой:
Томас получил раннее образование в бухте Вулфа, в школе, которую компания Гилмора организовала для детей служащих. Пресвитериане горячо верили в ценность образования; умение читать и понимать Библию считалось необходимым для личного спасения и содействия миссионерской работе церкви. В подростковом возрасте Томас уже преподавал в воскресной школе, в то время как Крим-старший все еще ходил в церковь Чалмерса. Учитывая акцент пресвитериан на образовании, Томас Крим, должно быть, считался доверенным и ответственным членом конгресса. Казалось, он соответствовал христианским идеалам и высоким стандартам своего отца – друг семьи Томас Дэвидсон был уверен, что молодой человек «не способен ни на что позорное».
На дворе стояла эпоха, когда смерть приходила часто и быстро. Болезни, эпидемии и плачевные санитарные условия приводили к ужасным потерям, особенно среди детей. В середине XIX века в Монреале только трое из пяти детей доживали до своего пятого дня рождения, а средняя продолжительность жизни в Канаде составляла всего 42 года.
«Жизнь в XIX веке отличалась от жизни нашего более защищенного века близким знакомством с болезнями и смертью, – заметил один историк столетие спустя. – Необходимо было быть готовым и ожидать, что смерть придет скоро и будет беспощадна».
Семью Крима она тоже не пощадила. Томасу было всего пять лет, когда умерла его сестра Кристина, родившаяся в Глазго незадолго до путешествия в Канаду; ей едва исполнился год, и причиной смерти в документах назвали прорезывание зубов. В феврале 1861 года другая его сестра, 10-месячная Ханна, скончалась от воспаления легких. Затем и мать Томаса – возможно, из-за осложнений, вызванных поздней беременностью, – тяжело заболела: Мэри Крим родила в восьмой раз в 1867 году в возрасте 43 лет. Томас был опустошен. «Его привязанность к матери и беспокойство во время ее долгой болезни, а также забота о том, чтобы обеспечить ее всеми возможными лекарствами, – вспоминал один из его учителей, – были достойны всяческих похвал». Семнадцатого января 1870 года, в до ужаса промозглый зимний день, она умерла. До 20-летия Томаса оставалось четыре месяца. Прочитав краткие объявления в газетах, друзья семьи были приглашены в их дом два дня спустя в 14:00, чтобы присоединиться к похоронной процессии.
К тому времени Томас работал клерком на верфи Болдуина в пригороде Сен-Рош, граничащем с рекой Сен-Шарль на северной стороне города. Уильям Х. Болдуин, судостроитель в третьем поколении с шотландскими корнями, был близким другом Уильяма Крима, что, несомненно, помогло Томасу получить работу. Болдуин и его двоюродный брат Питер управляли одной из самых загруженных верфей Квебека, на которой работало до 400 человек. Томас занимал должность личного секретаря братьев Болдуин, и в его обязанности входило ведение бухгалтерского учета и регистрация прихода и ухода почасово оплачиваемых торговцев. Мужчины приходили на работу к шести утра, так что в большинство дней, когда Томас выходил из дома, чтобы совершить 25-минутную прогулку до верфи, было еще темно. На строительство большого корабля уходило не менее полугода, причем большая часть работ проводилась зимой и не останавливалась даже в самые холодные дни, чтобы обеспечить спуск судна на воду весной. Поскольку большинство квебекских судостроителей были франко-канадцами, Томас, вероятно, хорошо владел французским.
Болдуины захваливали своего молодого сотрудника. «Идеальный молодой человек и добрый христианин» – так оценил Крима Уильям Болдуин. Его брат и бизнес-партнер Питер, возглавивший бизнес к 1870 году, с радостью сообщил, что Томас полностью удовлетворял их, «будучи честным, трезвым, внимательным и заслуживающим доверия во всех отношениях».
Однако затем случилась катастрофа. В мае 1870 года в Сен-Роше начался пожар, уничтоживший большую часть верфи Болдуина. Это был серьезный удар по судостроительной промышленности города. Британские верфи годами делали суда из чугуна и стали, а квебекские судостроители изо всех сил пытались модернизировать их. Болдуин был первым, кто использовал железные балки и другие конструктивные элементы в своих проектах, создав более прочную, «композитную» вариацию привычного судна. Один журналист отметил, что эти суда переживут корабли с деревянным каркасом и «докажут, что в военно-морском строительстве Квебек может конкурировать со всем миром». К несчастью, частично построенные прототипы уничтожил пожар.
Болдуин перестроил верфь и спустил на воду даже больше кораблей, но все это с использованием традиционного каркаса. Ни один другой местный судостроитель не экспериментировал с композитными кораблями или металлическими конструкциями. Будущее было за пароходами и стальными корпусами, но квебекские верфи продолжали производить деревянные парусные суда, в которых нуждалось все меньше покупателей. Британский рынок древесины обрушился, что нанесло еще один удар по экономике города. Бизнесмены с Сент-Питер-стрит, в том числе отец Томаса, начали искать новые возможности. Уильям Крим занялся производством цемента, купил гончарный завод и принялся инвестировать в банки и страховые компании.
Томас, казалось, стремился сбежать из умирающей отрасли. Он продолжал работать на Болдуина еще около года после пожара. Затем, в 1871 году, его отправили в Лашют, к северо-западу от Монреаля, в частную школу, основанную пресвитерианским священником. Академия в Лашюте предлагала учащимся старшего возраста углубленное образование, выходящее за рамки основ, предлагаемых в государственных школах. Расширенная учебная программа включала занятия по латыни, греческому языку, философии, математике и химии. Томасу было уже за 20, но он не чувствовал себя не в своей тарелке – более половины студентов были старше 16 лет. Школа возлагала большие ожидания на своих выпускников. «В результате деятельности академии, – с гордостью отметил бывший директор, – в каждой профессии найдутся люди, которым следует приписывать старт своей профессиональной жизни и большую часть последующего успеха знаниям, которые они получили на наших занятиях».
Один из учителей оказался впечатлен характером и потенциалом Томаса. Джеймс Эмсли вспоминал, что Томас был «уравновешенным, трудолюбивым, добросердечным» «и его очень уважали все, кто его знал». Эмсли был так же доволен и поведением ученика вне класса. «Я всегда находил его максимально корректным во всех своих действиях, к тому же он регулярно посещал церковь[15] и внимательно относился к характеру своих товарищей».
Томас сказал отцу, что его цель – карьера в медицине. Почему в медицине? Инспектор Джарвис задал этот же вопрос Томасу Дэвидсону, когда наводил справки. Дэвидсон знал лишь то, что в какой-то момент Томас «выразил желание стать врачом». Это была подходящая профессия для старшего сына из богатой, уважаемой семьи. Более того, беспомощность во время затяжной болезни матери и потеря маленьких сестер могли зажечь в нем желание помогать и исцелять других. В 1872 году его приняли на медицинский факультет Макгиллского университета.
Крим, «молодой человек редких дарований», уехал в Монреаль. Джеймс Робертсон, другой друг семьи, тогда подумал, что Томасу «суждено было оставить свой след в мире».
Глава 16. «Животный дух»
Шумная толпа студентов из Макгиллского университета собралась в зале суда Монреаля осенним днем 1875 года, чтобы поддержать товарища-медика, арестованного за осквернение могил. Когда суд назначил штраф – нарушение посчитали незначительным, – они пустили шляпу по кругу и собрали необходимые для оплаты деньги. Затем толпа, «размахивающая орудиями для похищения трупов и триумфально поющая», как сообщалось в городской еженедельной газете, подняла осужденного мужчину на руки и пронесла его по улицам.
Нехватка трупов затрудняла овладение студентами Макгиллского университета хирургическими навыками, как объяснила кампусная газета вскоре после происшествия в здании суда. В то время как они наблюдали за несколькими вскрытиями в течение семестра, в британских медицинских школах проводилось до трех вскрытий в день. Доскональное знание анатомии было важнейшей частью подготовки врача, и ничто не подходило для ее изучения лучше, чем настоящее тело. «Лучше учиться, препарируя мертвых, – заметил один студент – расхититель могил, – чем ошибиться с живыми». Но это было еще за 10 лет до того, как в провинции Квебек приняли закон, обязывающий больницы, приюты, тюрьмы и другие государственные учреждения передавать невостребованные тела медицинским школам. В то время Фрэнсис Шепард – преподаватель анатомии в Макгиллском университете – обращался к черному рынку, платя до 50 долларов за каждый труп, доставленный в школу. Среди похитителей тел были студенты и Макгиллского университета – они называли себя «воскресителями» или «реаниматорами», – делающие это, чтобы заработать несколько долларов или наполнить жизнь острыми ощущениями.
Шепард позже заметил, что в год, когда Крим поступил в медицинскую школу, «почти все тела для вскрытия получали незаконным путем» от предприимчивых студентов и других осквернителей могил.
Сырым и холодным октябрьским утром 1872 года первокурсники собрались, чтобы начать обучение в Макгиллском университете. Профессор Уильям Райт, который вскоре научит их делать лекарства, обратился к будущим врачам. «Пусть день, когда вы впервые оказались в этом храме знаний, – начал он, – всегда будет отмечен красным в календаре вашей жизни».
Памятный этот день был и для Макгиллского университета – он ознаменовал официальное открытие нового корпуса медицинского факультета. В двухэтажном здании располагался музей анатомических моделей и образцов, а также лаборатория и анатомический кабинет с покрытым свинцом полом, что соответствовало последним санитарным требованиям. Если считать Крима, осенью 1872 года число учащихся в четырехлетней программе достигло 154 человек. Райт приветствовал их воодушевляющим призывом к борьбе против болезней и смерти. Он утверждал, что медицинская степень давала им «власть над болезнями, наследником которых является плоть», а также молил их быть «подобными Богу», поскольку именно они стояли «между живыми и мертвыми».
Криму было 22, когда он приехал в Монреаль. Население города, расположенного на острове посреди реки Святого Лаврентия, составляло почти 110 тысяч человек, вдвое больше, чем в его родном городке. Потенциальным посетителям Монреаль рекламировали как «солидный и прогрессивный» город с широкими улицами, просторными магазинами и «новыми и элегантными зданиями». Богатая англоговорящая элита там доминировала над франко-канадским большинством, как и в Квебеке. Они жили в районе-оазисе особняков, известном как Золотая квадратная миля. Кампус Макгиллского университета смотрел на этот анклав власти со склона горы Монт-Руаяль, которая и дала городу его название. Медицинский факультет университета, ставший первой медицинской школой Канады, являлся основной программой учебного заведения. Когда Крим начал изучать медицину, она находилась в состоянии постоянного развития, поскольку наука превратила древнее искусство в современную профессию. Британский хирург Джозеф Листер стал пионером в использовании карболовой кислоты в качестве дезинфицирующего средства во время операций, а известный французский ученый Луи Пастер доказал, что бактерии являются причиной болезней и инфекций. Кроме того, хлороформ, впервые использованный в качестве анестетика в 1847 году, заменил бренди и эфир в качестве предпочтительного средства избавления пациентов от мучительной боли во время операции.
Однако старые обычаи искоренялись с трудом.
Когда Артур Конан Дойл начал изучать медицину в Эдинбурге в 1870-х годах, он столкнулся со скептиками, которые отвергали микробную теорию и антисептические методы Листера «как нелепую причуду». Старые врачи, вспоминал Конан Дойл, считали хлороформ «опасным новшеством» и называли стетоскоп, которым пользовались уже в течение полувека, «новомодной французской игрушкой». В 1870-х годах аптекари все еще запасались банками с пиявками, даже несмотря на то, что к тому времени большинство врачей поняли, что кровопускание не очищает организм от болезней.
Макгиллский университет, как и врачи старой школы, с которыми сталкивался Конан Дойл, отставал от последних достижений науки. Джордж Фенвик, преподававший хирургию и считавшийся лучшим хирургом Монреаля, проводил операции в черном сюртуке, забрызганном засохшей кровью. Никто не заботился о том, чтобы очистить или продезинфицировать скальпели и другие хирургические инструменты. «Учитывая грязь, – отметил Фрэнсис Шепард, – удивительно, что некоторые пациенты вообще выздоравливали». Поправлялись немногие. Послеоперационные инфекции были настолько смертельными, что врачи отказывались вскрывать брюшную полость пациента для удаления опухолей, не говоря уже о разрыве аппендикса. Сложный перелом кости или хирургическая ампутация обычно становились смертным приговором. Студенты Макгиллского университета препарировали конечности и мышцы трупов, чтобы подготовиться к тому дню, когда будут разрезать живых людей, вспоминал Шепард, но редко исследовали внутренние органы или мозг: не было необходимости репетировать операции, которые они никогда не будут выполнять.
Крим и его однокурсники учились, наблюдая и слушая, но редко делая что-то самостоятельно. Группа преподавателей предпочитала лекции демонстрациям и почти дословно пересказывала материал из учебников. Студенты часто проводили вскрытия без надзора. Они наблюдали за врачами во время обходов в Монреальской больнице общего профиля, но им не разрешалось самим осматривать или лечить пациентов.
Чтобы завершить курс акушерства, Крим должен был присутствовать всего на дюжине родов под руководством акушерки. Многие студенты оканчивали университет, ни разу не увидев, как врач использует щипцы, или не оказав реальной помощи при родах.
Он знал, что наступят времена, когда ему действительно придется играть в Бога, предпочитая одну жизнь другой. На лекции по акушерству обсуждалось, когда и как следует делать аборты. Иногда они, по словам Крима, были «необходимы, чтобы спасти жизнь матери». Преподаватель акушерства рассказал студентам, как определить, был ли аборт вызван несчастным случаем или болезнью или же был преднамеренно «спровоцирован» и потому рассматривался как преступление. Курс медицинской юриспруденции – развивающейся науки судебной медицины – также научил Крима выяснять, когда смерть стала результатом преступления, а не естественных причин, и точно определять, как человек умер, будучи повешенным за шею. От другого профессора он узнал, что хлороформ – это «палка о двух концах», безопасная при правильном использовании в качестве хирургического анестетика, но смертельная при введении в чрезмерных количествах. Ему сказали, что человек, вынужденный вдыхать неразбавленный хлороформ, быстро умрет от остановки сердца. Поскольку большинство врачей сами делали лекарства, профессор Райт читал курс, показывающий студентам, как использовать травы, химические соединения, опиум и другие наркотики. Тогда было обычным явлением в следовых количествах добавлять яды, такие как стрихнин и мышьяк, ко многим отпускаемым по рецепту лекарствам. Это знание, которое могло исцелять. И убивать.
Студенты перестали обращать внимание на кровь, привыкли к зловонию смерти. Хирурги больницы работали за примитивным операционным столом, деревянная столешница которого почернела от крови длинной череды пациентов. Этаж ниже, по воспоминаниям одного студента, был «залит кровью и пропитан неприятными запахами». В анатомическом кабинете они подбрасывали монетку, чтобы решить, кому достанется отвратительная работа по удалению внутренних органов трупа, чтобы обнажить мышцы. Некоторые студенты, однако, охотно присоединялись к вылазкам за телами на местные кладбища. Нет никаких доказательств того, что Крим принимал участие в подобных авантюрах, но он должен был знать, откуда бралось большинство трупов, и, вероятно, догадывался или подозревал, кто из однокурсников их выкапывал. Даже руководство университета закрывало глаза на эту практику, обещая ученикам «изобилие свежего материала» для изучения, не уточняя его происхождение.
Некоторые студенты наслаждались своими жуткими занятиями. «В атмосфере и учебной программе медицинской школы есть что-то такое, – признавался в 1874 году один из сокурсников Крима, – что, подобно кори, передает заразу от одного тела к другому и высвобождает „животный дух“».
В Макгиллском университете впервые в своей жизни Крим оказался предоставлен сам себе. Общежитий не было. Студенты-медики жили «где им заблагорассудится», как позже отметил Джарвис в отчете начальству Скотленд-Ярда, «практически бесконтрольно, и никто не был в курсе их личной жизни». Для тех, кто устал корпеть над конспектами лекций и учебниками, свои двери открывали таверны и бордели улицы красных фонарей, находившейся в 20 минутах ходьбы от кампуса. «Ни один здравомыслящий человек не доверил бы своему сыну жить в крупнейшем городе этой страны», – заявил редактор
В 1870-х годах в Макгиллском университете училось около 350 студентов, почти половина из которых изучали медицину, и все они были мужчинами. Пройдет еще 10 лет, прежде чем женщин допустят к занятиям. Жизнь кампуса вращалась вокруг литературного общества, клуба любителей снегоступов и университетских видов спорта, таких как футбол и хоккей. Любители музыки создали хоровой клуб, чтобы устраивать благотворительные концерты и, как надеялись в
Райт в своей вводной лекции предупредил курс 1876 года избегать «ловушек вредных привычек», таких как курение и употребление алкоголя.
Крим поддался одному из искушений, против которых выступал Райт, – он начал курить тонкую глиняную трубку, а позже перешел на жевательный табак. И, как и его сокурсники, он, несомненно, сильно пил. Студенты-медики того времени, отмечали в
Крим нашел комнату в нескольких кварталах к югу от кампуса. Его приютила Джейн Портер – учительница музыки, которая селила постояльцев в доме 106 по Мэнсфилд-стрит. Он прожил там все четыре года учебы в Макгиллском университете, деля дом со сменяющимися банковскими и железнодорожными служащими и еще одним постоянным жителем – вдовой по имени Мэри Блэквуд. «Он всегда вел себя как джентльмен», – сказала Портер Джарвису, когда детектив разыскал ее. Но студенты и профессора знали Крима как другого человека – неприятного юношу, который выставлял напоказ свое богатство. Джеймс Белл, который учился на курс младше него, и Уолтер Сазерленд с курса 1874 года считали его человеком, которого следует избегать. «При возможности они не общались с ним, – отметил Джарвис в отчете, – им не нравились его манеры». Белл и Сазерленд так и не объяснили, что именно им не нравилось в Криме, а Джарвис подтвердил, что администрация колледжа не получала жалоб на поведение Крима во время его пребывания в Макгиллском университете. И все же Крим славился экстравагантным и распутным образом жизни. Роберт Крейк, преподававший химию в медицинской школе, вспоминал его как «довольно дикого и любящего яркую одежду и украшения».
Однако Крим решил вернуться в Квебек, чтобы работать на своего отца. В марте 1874 года, когда Томас учился на втором курсе, Уильям Крим снова женился. Элизабет Харбесон, дочь бухгалтера из Квебека, была на 14 лет моложе нового мужа. Крим боготворил свою мать, а потому не должен был обрадоваться свадьбе, но его реакция на этот брак и отношения с мачехой доподлинно неизвестны.
Дэниел Крим вспоминал, что отец Томаса дал ему хорошо оплачиваемую работу, так что он был «отлично обеспечен деньгами, когда зимой учился в колледже», – средствами, которые ему были нужны, чтобы ни в чем себе не отказывать. Он позировал для серии студийных фотографий в Макгиллском университете и попросил известного монреальского фотографа Уильяма Нотмана, который объявил себя «Фотографом королевы» и делал портреты политиков, бизнесменов и знаменитостей того времени, оказать ему эту честь. Он заплатил по крайней мере за четыре сеанса, все еще будучи студентом Макгиллского университета. На одной фотографии он одет в строгий сюртук, цилиндр, накрахмаленную рубашку и полосатый галстук с булавкой. На другой он снял пиджак, но оставил цилиндр; в жилете и рубашке с коротким рукавом, с карманными часами, болтающимися на поясе, глиняной трубкой в одной руке и экземпляром студенческой газеты Макгиллского университета – в другой, он принял расслабленную позу и посмотрел в камеру. Для других фото он надел огромную шубу, а затем его запечатлели прислонившимся к колонне и засунувшим правую руку между пуговицами, как Наполеон. Его одежда выглядела дорого. В 1874 году Томас оформил страховой полис на вещи в своей комнате на Мэнсфилд-стрит. Если что-то случилось бы, страховая компания Коммерческого союза Монреаля могла бы заплатить ему за одежду и другие личные вещи до 1000 долларов, что в пересчете на сегодняшнюю американскую валюту эквивалентно почти 18 тысячам долларов.
Крим, держа в руках трубку и номер студенческой газеты Макгиллского университета, позирует в фотостудии Нотмана в 1874 году (музей Маккорда I-99946.1)
Несмотря на то что Криму было лишь едва за 20, на фотографиях видно, что его каштановые волосы редеют над висками, оставляя вихор посередине головы. Густые брови и смуглый цвет лица придавали выразительности его серым глазам. Самой заметной чертой Крима был тяжелый квадратный подбородок с небольшой ямочкой; в сочетании с узкими плечами это делало его голову немного великоватой для тела. «Плотное телосложение, полное лицо и лоб… Тяжелые массивные челюсти и подбородок», – гласила одна не слишком лестная оценка его внешности. В нем было 175 сантиметров роста, он весил 80 килограммов, и, покупая пару ботинок, он попросил девятый размер. Крим носил усы, которые за четыре года учебы в Макгиллском стали шире и гуще и на какое-то время загнулись вниз. К тому моменту, как ему исполнилось 26, он отрастил массивные бакенбарды с каштановым оттенком, из-за чего открытым остался только подбородок с ямочкой. Новый облик заставил его челюсть казаться меньше и сделал лицо более симметричным, что, вероятно, и являлось его намерением.
По мере того как менялась внешность Крима, трансформировалась и его личность. Становилось все труднее найти следы добросердечного студента Джеймса Эмсли, обучавшегося в Академии Лашют, или доброго христианина из воскресной школы, произведшего впечатление на тогдашнего работодателя Уильяма Болдуина. Он стал надменным, эгоцентричным и грубым молодым человеком с безответственным отношением к деньгам. Тщеславный, озабоченный своей внешностью, но в то же время не обращающий внимания на то, каким его видят другие. Разнузданный. Дерзкий. Мужчина, которого следует избегать. Профессор Райт умолял будущих врачей, учащихся в Макгиллском университете, вести образцовый образ жизни, быть «мягкими, добрыми и приветливыми» и избегать «безрассудной детской глупости». Крим, судя по всему, предпочел проигнорировать его слова.
Экзаменационные занятия для курса 1876 года начались 31 марта, в 15:00, в зале Уильяма Молсона, расположенном в западном крыле главного здания кампуса Макгиллского университета. Снаружи таяли остатки зимнего снега; в переполненном зале стояла удушающая жара. Директор медицинского факультета Джон Уильям Доусон, которому помогал Роберт Крейк – преподаватель химии, запомнивший Крима как дерзкого и щеголеватого студента, – раздавал дипломы. Доусон, известный геолог, преподававший ботанику в медицинской школе, сказал каждому выпускнику несколько слов напутствия и поддержки. Крим и 33 других студента теперь имели право добавлять к своим именам буквы MD и CM – доктор медицины и магистр хирургии.
Последовали торжественные речи. Джон С. Арчибальд, преподаватель юридического факультета, призвал выпускников «посвятить свои жизни достижению высочайшего успеха в выбранной ими профессии». Судья Фредерик У. Торранс понадеялся, что чистота намерений станет для будущих врачей главным ориентиром в профессиональной карьере. В то время как адвокаты трудились в лучах славы, врачи выполняли свою работу «в уединении палаты больного, часто вдали от пристального внимания», и только Бог оставался свидетелем и судьей их действий. «Ваш пациент, – напомнил им Торранс, – находится лишь в вашей власти и полностью доверяет[16] вам свою жизнь».
Выпускной курс медицинского факультета Макгиллского университета в 1876 году. Крим находится в центре фотографии, стоя на коленях во втором ряду (архив Макгиллского университета, PL007815)
Вскоре Крим приобрел настоящую власть над жизнью и смертью. Он сдал выпускные экзамены, письменные и устные, по целому ряду предметов: хирургии, анатомии, болезням женщин и детей, гигиене. Один из экзаменационных вопросов гласил:
«Как яды оказывают свое смертельное действие и на какие ткани они воздействуют?» Каждый выпускник подготовил диссертацию на медицинскую тему и защитил ее перед своими однокурсниками и профессорами. Диссертация Крима не сохранилась, но известно, что она была связана с хлороформом; Крим, возможно, исследовал проблему, обсуждавшуюся на одном из занятий, – его потенциально смертельные последствия при неправильном использовании или в чрезмерных количествах. Каждый выпускник давал клятву на латыни, обещая практиковать искусство медицины с осторожностью, честностью и совершенством и добросовестно применять все, что относится к здоровью больного тела. Крим поставил свою подпись в огромной регистрационной книге медицинского факультета в кожаном переплете. На фотографии курса он стоял на коленях в центре кадра и позировал, положив правую руку на плечо Стивена Робинсона, студента из Онтарио, который сидел на корточках перед ним. В море торжественных и задумчивых лиц, застывших на долгой экспозиции, Крим был одним из немногих будущих врачей, которые выглядели счастливыми.
Глава 17. Флора Элиза Брукс
Они казались прекрасной парой. Он – сын богатого, уважаемого торговца из Квебека, учащийся на врача. Она – дочь Лаймана Брукса, владельца «Брукс-хауса», лучшего отеля в Ватерлоо – четырехэтажного здания из ржавого кирпича времен Второй империи на главной улице города – и командира местной милиции. Брукс управлял таверной и магазином, прежде чем заняться гостиничным бизнесом, и почти 20 лет был местным почтмейстером, что позволяло ему ежедневно общаться с соседями и посетителями. Он постоянно встречался с приезжими и мог быстро составить мнение о незнакомом человеке. Если у него и были какие-то подозрения или опасения по поводу Томаса Нила Крима, молодого человека, весной 1876 года ухаживавшего за его дочерью Флорой Элизой, то он, похоже, держал их при себе.
Ватерлоо, находящийся примерно в 100 километрах к востоку от Монреаля, был следующей остановкой Джарвиса, занимавшего изучением прошлого Крима. Город на берегу озера, расположенный на фоне покрытых ледниками гор, похожих на спины гигантских дремлющих зверей, был одним из первых остановок поезда, едущего из города в регион, известный как Восточные тауншипы[17]. «Такой же красивый участок земли, как, возможно, и любой другой на континенте».
В путеводителе для путешественников утверждалось, что пасторальный фон из ферм, озер и лесов «представляет собой сцену, наиболее английскую по внешнему виду». Заселенный лоялистами, бежавшими от Американской революции, и расположенный недалеко от границы Квебека с Вермонтом Ватерлоо назвали в честь битвы, которая обрекла Наполеона на гибель. Именно поэтому город стал обителью англичан в преимущественно франкоговорящей провинции. Население составляло всего 2500 жителей, но «незнакомец, посетивший Ватерлоо, – хвастался Сайрус Томас, директор Академии Ватерлоо, в местном издании, опубликованном в 1877 году, – поражен атмосферой городского изящества и солидностью нескольких его общественных и частных зданий».
Флора Брукс познакомилась с Кримом в Монреале в начале 1876 года, когда приехала в город навестить друзей. Ей было 23, в то время как ему почти исполнилось 26. Как только он поймал ее взгляд, а она – его, молодые люди стали заложниками ритуалов ухаживания Викторианской эпохи. Поклоннику требовалось приглашение навестить молодую женщину у нее дома в присутствии хотя бы одного члена семьи. Предполагалось, что компаньонка будет сопровождать их во время походов в общественные места, однако, проявив немного изобретательности, пары могли договориться о том, чтобы проводить время вместе без присмотра. В последующие месяцы, вспоминал Лайман Брукс, у Крима «вошло в привычку навещать ее» в Ватерлоо, где «на них смотрели как на помолвленных». Он стал постоянным гостем в «Брукс-хаусе». Когда Крим вернулся в Монреаль, пара без конца обменивалась письмами. Они обнаружили, что у них много общего и помимо преимуществ большого дохода отцов. Каждый из них был старшим ребенком, и оба пережили потерю родителя – мать Брукс умерла за два года до их с Кримом встречи. Ее родные были приверженцами англиканской церкви, поэтому протестантская вера оказалась еще одной общей чертой, что в XIX веке было особенно важно.
Тесть Крима управлял «Брукс-хаусом» в Ватерлоо, Квебек (авторская коллекция)
Несмотря на общение, Брукс мало что знала о своем поклоннике и не могла даже представить, на что он способен. В апреле того же года, примерно через две недели после окончания Макгиллского университета, Крим сказал своей квартирной хозяйке Джейн Портер, что съезжает из дома 106 на Мэнсфилд-стрит. Он спросил, может ли оставить вещи в своей комнате, пока не договорится об их вывозе. Она согласилась, хотя он и упомянул, что также оставляет человеческий скелет (многие студенты-медики и врачи покупали скелеты, кости или заспиртованные органы для изучения анатомии). Два дня спустя, 18 апреля, в комнате начался пожар. К тому времени, когда прибыла пожарная команда, большая часть мебели сгорела; пламя, по-видимому, вспыхнуло в бюро, которое и вовсе превратилось в пепел.
Портер смогла объяснить, почему в кровати лежит скелет, но не то, как начался пожар в пустой комнате. Она была уверена, что никто не входил в помещение, а потому страховщики заподозрили поджог. Когда Крим подал подробный список утерянного имущества и иск на сумму 978,40 доллара, что чуть меньше максимальной суммы по его полису, страховая компания Commercial Union отказалась платить. Заявление перенаправили в арбитражный суд, и Крим в конечном счете согласился на компенсацию в размере 350 долларов.
Этот инцидент стал предвестником разрушительного поведения Томаса Нила Крима. Когда Джарвис узнал о пожаре во время расследования летом 1892 года, он подумал, что Крим, должно быть, вернулся в свою комнату и поджег ее. Однако куда более тревожные вопросы все еще оставались без ответа. Неужели Крим, человек, способный на поджог и мошенничество, пытался инсценировать собственную смерть? Как он заполучил скелет? И чьи останки нашли в его обгоревшей постели?
Лето 1876 года в Ватерлоо выдалось знойным – период жаркой и сухой погоды местный еженедельник
Несмотря на жару, молодой паре было чем занять время. Команда Ватерлоо «Ред Стокингс» в то лето провела первые бейсбольные матчи в городе, в котором крикет долгое время считался главным спортом на открытом воздухе. Брукс и Крим посетили несколько вечерних концертов под открытым небом, организованных духовым оркестром Хаббарда. Группы молодых людей в те годы переплывали озеро Ватерлоо на лодке для уединенных пикников, позволяющих избавиться от сопровождающих. К тому же 4 августа в город приехал цирк У. У. Коула с клоунами, акробатами и экзотическими животными, занявшими целых 36 железнодорожных вагонов. Восемь тысяч человек собрались в Ватерлоо, заполнив «Брукс-хаус» и другие отели, чтобы полюбоваться слонами и зебрами, гонками на колесницах и храбростью Конклина, укротителя львов. Без сомнения, Брукс ценила присутствие мужчины, который держал ее под руку, ведь местные женщины часто жаловались, что бродяги и пьяницы оскорбляли их на улицах. «Мы настоятельно советуем дамам не выходить на улицу после наступления темноты без надлежащего сопровождения, – отметил редактор
Крим пообещал, что они поженятся, и этого оказалось достаточно, чтобы побудить Флору вступить с ним в интимные отношения. Затем, в ночь на 9 сентября, ее внезапно поразила серьезная болезнь. Члены семьи услышали крики, бросились в ее спальню и нашли девушку в агонии. Лайман Брукс вызвал семейного врача, и диагноз доктора Корнелиуса Фелана оказался шокирующим. Медик пришел к выводу, что она сделала аборт «либо с помощью лекарств, либо с помощью инструментов». Фелан не знал точно, какой метод использовали, но считал очевидным, что Крим был и отцом, и тем, кто сделал аборт.
Фелан сообщил эту новость отцу Флоры на следующий день. Лайман Брукс мог бы обратиться к властям и выдвинуть обвинения, так как, согласно канадскому законодательству, проведение аборта или введение или предоставление любого ядовитого вещества с намерением вызвать выкидыш являлось уголовным преступлением. Общеизвестно, что обычные вещества, используемые в некоторых лекарствах, – можжевельник казацкий, корень хлопчатника, спорынья – производят желаемый эффект, и Крим, как выпускник медицинской школы, с легкостью заполучил бы и применил их с целью прерывания беременности. Но Брукс знал, что судебное преследование выставит его дочь посмешищем и никакой выгоды он с этого не получит. Стигматизация внебрачной беременности, как отметил один современник, была «смертью при жизни». В таком маленьком сообществе, как Ватерлоо, ее репутация была бы разрушена.
Лайман Брукс сел на поезд до Монреаля, чтобы добраться до отеля, в котором остановился Крим. Мужчина обратился за помощью к полиции, но только для того, чтобы убедиться, что юноша согласен вернуться в Ватерлоо, и в отель он прибыл в сопровождении двух офицеров.
– Что все это значит? – спросил Крим, пораженный присутствием полицейских.
– Это значит, что вы вернетесь, чтобы жениться на моей дочери.
Он был не в том положении, чтобы спорить или отказываться.
– Именно это я и собирался сделать, – ответил Крим.
Конечно же, он солгал.
Днем 11 сентября, в понедельник, в доме Бруксов собралась напряженная толпа, желавшая обсудить брачный контракт. Для разработки проекта положений наняли местного юриста Томаса Брассара. Сайрус Томас, местный историк, который также был директором школы, присутствовал в качестве свидетеля. Юридический и деловой тон шестистраничного соглашения не мог утаить скрытого нежелания этого брака и висящей в воздухе враждебности. Положения, о которых стороны сумели договориться, заняли четыре страницы, и лишь затем брачующиеся едва ли не вынужденно признали «любовь и привязанность» друг к другу. Зачеркнутые слова и нацарапанные на полях дополнения свидетельствовали о том, что документ составлялся в спешке, в результате жестких переговоров. Лайман Брукс подписал соглашение; вероятно, именно он диктовал эти условия.
Согласно контракту, у супругов не могло быть общей собственности и семье жениха не полагалось какого-либо приданого. Крим не должен был предъявлять претензии на имущество жены – 1000 долларов из имущества ее матери и 200 долларов в виде «одежды, драгоценностей и безделушек» – или на что-либо, что она унаследует от отца. Крим согласился покрывать ее домашние расходы и обеспечивать содержание и образование любых детей, «которые могут родиться от их брака». В случае рождения детей и последующей подачи Кримом заявления на развод он должен был заплатить ей 10 тысяч долларов – ошеломляющую сумму, равную почти 200 тысячам долларов в сегодняшней американской валюте. Если же Флора умерла бы бездетной, предложение этого щедрого «подарка», конечно, было бы «недействительным».
Оставались только формальности. Был уже вечер, когда архидиакон Дэвид Линдси, настоятель англиканской церкви Святого Луки, провел частную церемонию в доме Бруксов. Невеста, слишком слабая, чтобы стоять, всю службу провела в мягком кресле. Летняя жара осталась в прошлом; ночные температуры приближались к нулю, и прохладный воздух снаружи, вероятно, соответствовал атмосфере в комнате. Никто из семьи Крима, по-видимому, не присутствовал – его брат Дэниел позже скажет инспектору Джарвису, что он никогда не встречался с Флорой Брукс. В
На следующий день после свадьбы Крим совершил побег. «Собираюсь на некоторое время в Англию, – сказал он своему тестю, – чтобы окончить медицинское образование».
Лайман и Флора Брукс больше никогда его не видели.
Глава 18. Студент номер 2016
Личный врач ее величества счел выбранное место нездоровым и неподходящим для медицинского учреждения. «Я не думаю, что берег мутной реки – лучшее место для больницы, – решительно заявил сэр Джеймс Кларк. – Воздух здесь в любое время года не отличается хорошим качеством. Летом он наполнен миазмами реки, а зимой – влагой, городским дымом и леденящим восточным ветром». Его опасения проигнорировали. В 1868 году сама королева Виктория присутствовала на заложении первого камня на месте легендарной больницы Святого Томаса в Ламбете, прямо у берега Темзы. Когда три года спустя королева вернулась, чтобы официально открыть учреждение на 600 коек, Лондон остался таким же сырым и продымленным, каким был и прежде, но, к счастью, новая система очистки сточных вод избавила реку от нечистот и тошнотворного запаха.
Одна из старейших больниц города, больница Святого Томаса, когда-то была лазаретом, основанным религиозным орденом предположительно в 1106 году.
Студенты-медики обучались там еще в 1550 году, что сделало это место одной из первых медицинских школ Англии. Больница была одним из первых среди учреждений, выступающих за вакцинацию и применение хлороформа в качестве анестетика. Когда Флоренс Найтингейл вернулась с полей сражений в Крыму, чтобы в 1860 году основать школу подготовки медсестер, она выбрала именно больницу Святого Томаса. Из-за строительства железной дороги больница переехала на новое место на берегу реки, прямо напротив недавно построенных зданий парламента.
Выпускники Макгиллского университета часто получали дополнительное образование в Великобритании и других европейских странах, где знакомились с новейшими процедурами и методами лечения или получали специальности, такие как акушерство или патанатомия. Крим остановил выбор на Лондоне и больнице Святого Томаса, и его целью было получить право на членство в престижном Королевском колледже хирургов Англии, что непременно открыло бы перед ним многие двери – и кошельки пациентов.
Комплекс из восьми зданий больницы Святого Томаса – «лучшая больница в Великобритании, если не во всем мире», по оценке
Обладавшая современным оборудованием и безупречной репутацией больница Святого Томаса обещала восполнить недостатки в обучении Крима в Макгиллском университете. Это была одна из самых загруженных больниц города: ежегодно в ее амбулаторном отделении принимали 70 тысяч пациентов, а еще 3400 лечили стационарно. «Все студенты, – сообщали представители медицинской школы, – имеют возможность участвовать в выполнении практических обязанностей и могут изучать множество новых специальностей, включая психические заболевания, заболевания глаз, кожи и зубов и заболевания женщин и детей». Если верить официальной истории больницы, за переездом в Ламбет «последовало возрождение медицинской школы», привлекшее группу молодых, талантливых врачей, которые были достаточно «компетентны, чтобы дать студентам хорошую подготовку во всех областях медицины и хирургии».
Больница Святого Томаса в Ламбете (авторская коллекция)
Поделиться книгой: