Доктор Яд. О том, кто тихо убивал молодых женщин, пока все боялись Джека-потрошителя

* * *

В судебном процессе наступил поворотный момент. Луиза Харви дала показания о попытке Крима скормить ей таблетки в тот вечер, когда они встретились на набережной возле вокзала Чаринг-Кросс, – «изобличающая улика», как отметила лондонская газета The Standard, связывающая орудие убийства и обвиняемого. Присяжным описали ужасную смерть Донворт, Марш и Шривелл. Лаура Саббатини опознала письма с шантажом, которые она написала по приказу своего бывшего жениха.

Генеральный прокурор сэр Чарльз Рассел представил доказательства причастности Крима ко всем четырем отравлениям в Ламбете (авторская коллекция)

Развязность Гейгана испарилась. Он задал несколько вопросов и не высказал никаких возражений, поскольку свидетель за свидетелем разоблачали ложь его клиента, рассказывая об угрозах шантажа и связи с другими убитыми женщинами. Когда Рассел закрыл дело на четвертый день судебного процесса, Гейган объявил, что не будет вызывать свидетелей, чтобы не столкнуться со свирепым взглядом генерального прокурора. Ни один медицинский эксперт не стал бы оспаривать выводы доктора Стивенсона. Если бы Гейган осмелился предположить, что газеты ошибались, а его клиент имел хорошую репутацию и был компетентным врачом, это дало бы возможность для опровержения доказательств обвинения – и обнародовало бы убедительные выводы инспектора Фредерика Смита Джарвиса.

Ожидаемое признание невменяемым так и не состоялось. Возможно, Гейган не смог найти сторонников «отчуждения»: в то время некоторые психиатры (считалось, что психически больные отчуждены от своего нормального «я») утверждали, что такие расчетливые, хладнокровные убийцы не несут ответственности за эти действия. В Иллинойсе Крим дважды выступал в качестве свидетеля, утверждая, что невиновен в убийстве, но в Великобритании он не имел права давать показания от своего имени.

Считалось, что обвиняемые по уголовным делам наверняка будут лгать, и пройдет еще шесть лет, прежде чем британский закон разрешит приводить их к присяге в качестве свидетелей.

Некоторые судьи разрешали обвиняемым делать заявления перед присяжными, но лишь после того, как заслушаны доказательства. Крим ничего не сказал.

Заключительное выступление Гейгана продлилось большую часть дня. На улицах Лондона можно было встретить тысячи респектабельных усатых мужчин в темных пальто и цилиндрах. Могли ли свидетели, опознавшие Крима, ошибаться? И как могла Кловер прожить так долго, если, как утверждал доктор Стивенсон, ее отравили стрихнином, смерть от которого наступает очень быстро? Он не пытался обелить подпитываемый наркотиками и беспорядочным сексом образ жизни своего клиента и постоянно напоминал присяжным, что Крима судят за убийство, а не за безнравственность. Вполне возможно, что Крим узнал о смерти Кловер из разговоров с проститутками Ламбета, с которыми был близко знаком. Воспользовавшись медицинскими знаниями, он соотнес ее мучительную смерть с симптомами отравления стрихнином и решился на шантаж доктора Бродбента. Гейган утверждал, что злоупотребление Крима опиумом и морфием могло объяснить его дилетантские угрозы и «абсурдные заявления», которые он делал в своих письмах. Более того, Гейган высмеял тесты, использованные для подтверждения наличия стрихнина в останках Кловер, заявив, что нелепо сравнивать реакцию лягушки с реакцией человека. «Научные данные, представленные доктором Стивенсоном, недостоверны, – сказал он присяжным, – ведь на основе проведенного эксперимента нельзя сделать никаких выводов, способных определить степень опасности вещества для жизни человека».

Когда Гейган закончил, раздались разрозненные аплодисменты, но они были скорее выражением признательности за страстное выступление, нежели поддержки его отвратительного клиента. Судья грубо приказал хлопающим остановиться.

Расселу не потребовалось много времени, чтобы подвести итог дела. Свидетели связали Крима с Кловер, и письмо, написанное его почерком, показало, что он знал, что ее отравили стрихнином, за несколько месяцев до того, как ее тело эксгумировали. «Возможно ли, что невиновный человек, заподозривший такое убийство, написал шантажистское письмо доктору Бродбенту, – спросил он, – вместо того чтобы связаться с полицией?» Гейган едва упомянул обличительные показания Луизы Харви, но Рассел посчитал, что ее «замечательная история» об инциденте на набережной Темзы подтверждала, что Крим побуждал женщин принимать таблетки. Это значительно помогло «прояснить дело». Если бы предоставление ей лекарства от прыщей было «добрым, а не смертельно опасным поступком», обвиняемый мог бы выписать ей рецепт, однако вместо этого он договорился о ночном свидании и настоял, чтобы она проглотила капсулы на месте. Рассел защищал судебно-медицинские доказательства обвинения, подчеркивая «научные достижения» своего свидетеля-эксперта и «определенные выводы», касающиеся смертельной дозы принятого Кловер яда. «У доктора Стивенсона нет никаких интересов, кроме желания докопаться до истины, – утверждал он, – и, смею предположить, он использовал самые известные и передовые методы анализа». Если доказательства оставляли у присяжных «твердое убеждение в том, что этот человек виновен», генеральный прокурор напомнил заседателям, что возможен только один вердикт.

Глава 35. Просто дьявольское убийство

«Наивно было ожидать, – сказал судья Хокинс присяжным, когда судебное разбирательство возобновилось на следующее утро, – что доказать факт совершения преступления будет легко». Судья с неудовольствием заметил, что часто, как и в данном случае, свидетелей этого деяния просто нет. Именно поэтому присяжным заседателям пришлось ориентироваться в лабиринте косвенных улик, чтобы определить, было ли у суда достаточно доказательств того, что Крим – убийца.

Когда двери зала суда открылись, люди поспешили занять места, чтобы стать свидетелями заключительного акта ламбетской трагедии. «Ни дюйма свободного места», – отметил репортер The Morning Post, осматривая зал суда. Опоздавшие стояли в проходах между столами и креслами, и даже Лаура Саббатини пришла, чтобы узнать о судьбе человека, за которого чуть не вышла замуж. Стояла такая пронзительная тишина, что было слышно шуршание бумаги, когда заметки журналистов передавали посыльным, которые должны были доставить их в редакции газет на соседней Флит-стрит. Прошел ровно год со дня смерти Матильды Кловер.

Крим занял свое место. Хотя он выглядел более бледным и немного менее спокойным, чем накануне, он заверил одного из своих адвокатов, что хорошо выспался, и назвал ту ночь лучшей за последние месяцы. Казалось, Крим был уверен, что его оправдают. Он спросил адвоката, вероятно ли, что его будут преследовать за шантаж, как только с него снимут обвинения в убийстве Кловер.

Судья хотел, чтобы присяжные вынесли вердикт. Окна душного зала суда приоткрыли, и, когда судья начал свое выступление, одно из них с грохотом закрылось. Это был зловещий знак. Частые гости Олд-Бейли знали, что, если судья Хокинс уверен в виновности подозреваемого, он сделает все возможное, чтобы добиться обвинительного приговора. В течение трех часов, ни разу не заглянув в свои записи, судья кропотливо указывал на доказательства, латая дыры в деле обвинения и выделяя каждую улику, указывающую на вину Крима. Если присяжные поверили Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, которые видели Крима с Кловер, то человек на скамье подсудимых – в этот момент он повернулся и указал на Крима карандашом, чтобы подчеркнуть это, – знал жертву и навещал ее. Он согласился с предположением Рассела: автор письма к Бродбенту, Крим, должно быть, и отравил Кловер.

Судья Генри Хокинс. «Холодный и рассудительный» судья, известный как Вешатель Хокинс, был убежден в виновности Крима (авторская коллекция)

Судья Хокинс был хорошо осведомлен об опыте и репутации доктора Стивенсона: тот выступал в качестве эксперта на процессе по делу об убийстве доктора Джорджа Генри Лэмсона 10 лет назад, где представил доказательства того, что жертва, молодой шурин обвиняемого, убит редким ядом – аконитином. Он также знал, что присяжные не слишком доверяли судебно-медицинским экспертам и неохотно отправляли преступника на виселицу, основываясь на научных экспериментах и мнениях, которые мало кто из них мог понять. Хокинс преисполнился решимости уничтожить любые сомнения, которые Гейган, возможно, посеял в умах людей на скамье присяжных. Доктор Стивенсон, как заверил их судья, – это «джентльмен больших научных дарований, с огромным опытом и неутомимой настойчивостью в поиске истины». Результаты его лабораторных анализов делали очевидным то, что Кловер умерла от смертельной дозы стрихнина.

Нужно было сделать еще одно заключительное замечание. Судья Хокинс объяснил, что присяжные заслушали подробности похожих смертей в Ламбете, потому что было бы «невозможно прийти к какому-либо удовлетворительному заключению» без этих дополнительных доказательств. Крим воспользовался бы любыми сомнениями, которые могли возникнуть относительно его вины, – так считал судья. «Но если они уверены, что он действительно совершил преступление, тогда их долг – сказать об этом бесстрашно и твердо».

Присяжные вышли из зала суда в 13:45. Зрители едва начали обсуждать комментарии судьи, когда 12 мужчин уже вернулись с вердиктом. Судья Хокинс с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы вернуться на место. Крим успел лишь спуститься в подземный переход, ведущий в Ньюгейт, и его охранникам пришлось развернуться, торопясь обратно в зал суда. Крим встал лицом к присяжным, небрежно прислонившись к скамье подсудимых.

Клерк задал вопрос: «Виновен ли заключенный в убийстве Матильды Кловер?» – «Виновен», – ответил старшина присяжных.

Крим не дрогнул и никак не отреагировал. Пассивность и равнодушный вид, которые он демонстрировал на протяжении четырех месяцев выступлений в суде, остались неизменными.

Во второй раз за немногим более чем десятилетие его признали виновным в убийстве.

Среди зрителей раздались звуки рыданий. Где-то в галерее закричала женщина. Послышался топот ног, когда люди бросились распространять новость среди гигантской толпы, собравшейся снаружи под темным небом, грозившим разверзнуться дождем. Все в зале суда знали, что будет дальше.

«Существует ли причина, по которой суд не должен выносить вам смертный приговор в соответствии с законом?» – спросил клерк.

Крим медленно покачал головой. Охранники подошли к скамье подсудимых и встали рядом с ним. Капеллан проскользнул сквозь малиновую занавеску за скамьей подсудимых и занял место слева от судьи. Помощник вышел вперед и положил квадрат черной ткани – страшную «шапочку для вынесения приговора» – на свежевымытый и напудренный парик. Судья Хокинс заявил, что Крим виновен в «самом ужасном преступлении», «убийстве настолько дьявольском по своему характеру, отличающемуся такой хладнокровной жестокостью, что едва ли можно говорить о деталях». «Пытки», которым подвергли Кловер, он назвал «беспрецедентным злодеянием», преступлением, которое «можно искупить только смертью». Он приказал Криму вернуться в Ньюгейт и ожидать казни.

«И помилует Господь вашу душу».

Глава 36. «Не безумен в юридическом смысле»

Вскоре после суда над Кримом судья Генри Хокинс вызвал к себе Мелвилла Макнотена, главного констебля столичной полиции Скотленд-Ярда. В специально подобранном костюме, с коротко подстриженными седыми волосами, он выглядел намного меньше, чем казался на судейском месте. Без парика и алой мантии он вполне мог бы сойти за бизнесмена, отправившегося к властям сообщить о краже со взломом или о растрате денег сотрудником. Однако судья хотел обсудить важные вопросы.

Судья Хокинс считал себя вправе указывать полиции на то, как ей следует выполнять свою работу. Было известно, что он устраивал перекрестные допросы офицерам, как если бы все еще был адвокатом. «Горе полицейскому, – заметил один журналист, – который допустил промах во время их разговора». Речь о поведении полиции, которую он произнес 10 лет назад, излагая свои взгляды на все – от правильной модели допроса подозреваемых до вреда сплетен и безделья, – позже включили в руководство для сотрудников столичной полиции. Он считал, что долг офицера состоит не только в том, чтобы арестовывать правонарушителей. Проявляя бдительность и подозрительность, офицеры также могли гарантировать, что у преступников не возникнет соблазна нарушить закон. «Когда в каком-либо конкретном районе совершается много преступлений, – отметил он в руководстве, – можно заподозрить, что с бдительностью местных офицеров что-то не так».

Четыре отравления, совершенные под носом у Скотленд-Ярда в небольшом районе Лондона в течение полугода, свидетельствуют о шокирующем отсутствии внимательности.

Не сумев расследовать убийство Кловер в конце 1891 года, когда доктор Бродбент пожаловался на шантаж, Скотленд-Ярд упустил шанс схватить Крима, прежде чем он заявил о новых жертвах. Хуже того, полиция проигнорировала и второе письмо, обвинявшее Эрла Рассела в убийстве Кловер, – ошибка в расследовании, которая никогда не упоминалась на суде. Графиня Мейбл Рассел была слишком больна, чтобы давать показания, а судья Хокинс, похоже, не знал, что полиция упустила еще одну ценную зацепку.

Резкая перепалка судьи с Танбриджем и ссылка в его речи к присяжным на «слабые попытки» найти шантажиста доктора Бродбента побудили лондонскую прессу к нападкам. «Четверо несчастных были убиты, – жаловались в The Pall Mall Gazette, – и все же полиция не имела ни малейшего представления о личности убийцы». Скотленд-Ярд, по мнению The Daily News, виновен в «шокирующем и необъяснимом пренебрежении» письмом Бродбента. The Times of London хотя и была более сдержанна в своей критике, но ясно дала понять, что общественность не потерпит подобных промахов в будущих расследованиях. Reynolds’s Newspaper же отреагировала письмом в редакцию, опубликованным под заголовком «Преступность и полиция». Автор, использующий псевдоним Нортумбриец, не упомянул о поимке Крима, но настаивал на том, что для борьбы с преступностью в Лондоне необходим детектив нового типа. «Чтобы выявлять преступников, у вас должна быть порода умных людей, прошедших специальную подготовку в преступных кругах, – утверждал Нортумбриец, – хладнокровных, активных, спортивных людей; хорошо образованных и способных выдержать любую усталость, давление или трудности». Кто-то считал, что автор описывал Шерлока Холмса – непогрешимого детектива, который никогда бы не упустил такие важные улики.

Судья Хокинс уже пытался возместить ущерб, нанесенный репутации Скотленд-Ярда. Когда 22 октября суд собрался для рассмотрения нового дела – на следующий день после того, как он приговорил Крима к смертной казни, – он принес то, что можно было назвать извинениями. Хокинс посовещался с полицией, получил «наиболее удовлетворительное объяснение» того, что произошло с письмом Бродбента, и захотел стереть «любое неблагоприятное впечатление», созданное его комментариями. «Я далек от того, чтобы порицать их, и думаю, что поведение полиции с начала и до конца дела достойно восхищения». Поведение инспектора Танбриджа и офицеров Ламбетского отдела, добавил он, было «весьма похвальным».

Визит судьи в офис Макнотена, возможно, стал еще одной попыткой наладить отношения. После обсуждения дела Крима Хокинс упомянул кое-что, что показалось ему загадочным: почему Крим написал письма, которые решили его судьбу? У Макнотена имелась своя теория на этот счет. Крим, по его словам, был «безнадежно развращенным человеком», который после удовлетворения «безумной жажды жестокости» страдал от приступов депрессии. «В качестве своего рода бальзама для совести он затем садился и писал кому-то письмо, подробно описывая факты, свидетельствующие о том, что совершено убийство». Шантаж был почти случайным, что, возможно, объясняло, почему Крим не предпринял никаких попыток получить требуемые деньги. «Крим, – предположил Макнотен, – хотел поделиться своими преступными секретами».

* * *

«Доктор Томас Нил Крим, – говорилось в лондонской газете News of the World, – несомненно, величайший монстр беззакония, которого видел наш век». В The Standard возмущенный редактор оценил убийство Кловер как «безжалостное злодеяние… почти не имеющее аналогов в анналах истории человеческих преступлений». Лондонский журнал Black and White окрестил его «самым жестоким и подлым из всех убийц этого века». В журнале отметили, что Джек-потрошитель, несмотря на всю свою жестокость, никогда не пытал жертв и не старался извлечь выгоду из их смерти, в то время как Крим выбрал яд, который, как он знал, приводит к медленной, мучительной смерти. The Daily Chronicle, газета, которую Крим заполучил в качестве невольного союзника в своих планах шантажа доктора Бродбента и доктора Джозефа Харпера, охарактеризовала его преступления как ядовитую комбинацию «грязной жадности, низкой хитрости, безжалостной жестокости и дьявольского садизма».

Художник из газеты представил себе, как «Чудовище Беззакония» может вспомнить «свое ужасное прошлое», ожидая казни (Illustrated Police News, 5 ноября 1892 года)

Были ли жестокие преступления Крима делом рук сумасшедшего? Юридическое определение безумия, сформулированное за полвека до этого в деле Дэниела Макнотена[28] – человека, пытавшегося убить премьер-министра Роберта Пиля, – требовало доказательств того, что преступник бредил и страдал тяжелым психическим заболеванием. Ключевым фактором было то, осознавали ли убийцы, что они лишают жизни, и понимали ли, что убивать другого человека неправильно. Генеральный прокурор сэр Чарльз Рассел принял меры предосторожности, пригласив на суд над Кримом четырех медицинских экспертов, которые вели записи и могли дать показания в случае необходимости. У Гейгана имелись доказательства, с которыми можно было работать: дикое поведение Крима во время визитов к друзьям и родственникам в Канаде, разрушающие разум годы в тюрьме Джолиет и пребывание в одиночной камере, сводившее с ума многих заключенных. Даже косоглазие, возможно, сказалось на его психическом состоянии. Джеймс Эйтчисон – оптик, с которым Крим консультировался в Лондоне, – считал, что проблемы со зрением и постоянные головные боли сделали Крима морфиновым наркоманом, что, в свою очередь, «вызвало изменения в моральной природе – как поразительные, так и отталкивающие».

На другом конце света, в Чикаго, адвокат, который успешно защитил Крима по обвинению в убийстве в 1880 году, выразил удивление тем, что его психическое состояние никогда не обсуждалось в суде.

«В Чикаго есть дюжина людей, которые могли бы засвидетельствовать его манию убийства, – сказал Альфред Труд в интервью, переизданном в Великобритании, – и я – один из них».

Однако заявление о невменяемости было бы бесполезным. Случай Макнотена сформировал правовой стандарт, который не соответствовал некоторым медицинским определениям безумия. «Все виды совершенно невменяемых[29] людей, не отвечающих за свое поведение, – заметил один ученый-юрист, – могут быть признаны виновными». Причудливые планы Крима по убийству и шантажу, казалось, возникли в голове сумасшедшего. И какой разумный человек стал бы распространять письма, написанные его собственным почерком, выставляя себя убийцей? Но его действия не были неконтролируемыми действиями сумасшедшего. Он выбирал свои цели наугад, но в его убийствах просматривалась определенная закономерность и возможный мотив – деньги. Он опирался на профессиональные знания о ядах и совершенствовал методы введения стрихнина. Он знал, что делал. Его попытки обвинить других и избежать ареста служили доказательством того, что он знал, что убивать неправильно. Врач из Ньюгейтской тюрьмы, представляя отчет накануне суда, заверил прокуроров, что за время четырехмесячного заключения Крима не заметил «никаких признаков безумия». Уважаемый The British Medical Journal, который внимательно следил за этим делом, также предположил, что психическое состояние Крима подпадало под определение вменяемости Макнотена. «Морально, без сомнения, этот человек безумен, – утверждали редакторы журнала, – но он не безумен ни в каком юридическом смысле».

Крим оказался новым видом монстра. «Однако таких, как он, гораздо больше, – предупреждали в The Times of London, – совершенно лишенных морали и способных на подобные ужасные преступления».

«Их единственная цель в жизни – удовлетворить собственные порочные страсти, и они преследуют ее, совершенно не считаясь со страданиями собратьев, без угрызений совести и раскаяния». Пройдут десятилетия, прежде чем термины, необходимые для правильной классификации Крима, – психопат и серийный убийца – войдут в обиход. Мелвилл Макнотен из Скотленд-Ярда и вовсе считал Крима сексуальным маньяком[30], «жаждущим крови». Похожим образом к Криму и его привычке писать письма, чтобы привлечь внимание к убийствам, относились и авторы статьи в The Daily News: «Частью его мании было то, что преступления должны были вызвать сенсацию, даже если эта сенсация могла повлечь за собой его собственную гибель».

Поскольку казнь Крима назначили на 8 ноября, его адвокаты наконец прибегли к варианту с безумием. Министерство внутренних дел согласилось отложить казнь до тех пор, пока из Канады не пришлют документы – данные под присягой письменные показания его родственников и друзей, которые пообещали пролить свет на его психическое состояние. Этого могло быть достаточно, чтобы убедить Х. Х. Асквита, министра внутренних дел и будущего премьер-министра, смягчить смертный приговор и отправить Крима в лечебницу для душевнобольных преступников. Казнь отложили на неделю.

Редакторы газет негативно отнеслись к идее сохранить жизнь такому бессердечному убийце. «Не должно возникнуть и мысли о милосердии к Нилу» – таково было мнение The Pall Mall Gazette. «Такой человек совершает акты насилия против своего народа, – отметили в лондонском издании The Spectator, – и должен быть справедливо лишен всякой возможности совершить что-либо еще». В The Standard также требовали, чтобы смертный приговор остался в силе. «Крим принадлежит к тому типу человеческих паразитов, – рассуждали в газете, – которых каждое цивилизованное сообщество обязано ловить и уничтожать для своей же безопасности». Кроме того, даже закоренелые преступники считали, что Крим заслуживал повешения за трусливое[31] применение яда. «Нил – настоящий паразит, – сказал один из них лондонскому изданию Illustrated Police News, – и я буду болеть за „Энери“ Авкинса».

Мир Крима теперь представлял собой каменную камеру размером 4 на 2,5 метра. Кокосовая циновка защищала его ноги от холода. Мебели было немного: маленький столик, табурет и кровать; из книг – только Библия и сборник религиозных гимнов. Окно располагалось высоко, чтобы заключенные не могли заглянуть во двор тюрьмы и увидеть постройку, в которой вешали осужденных. Место, где в девять часов утра 15 ноября должен был умереть и сам Крим.

«Меня никогда не повесят!» – заявил он надзирателям вскоре после вынесения приговора.

К нему приставили охрану на случай, если он попытается покончить с собой. Его очки в золотой оправе конфисковали и заменили парой в роговой оправе, чтобы он не порезался куском зазубренного металла. Он ел из деревянной посуды и деревянными приборами. Когда он попросил письменные принадлежности, ему вручили гусиное перо вместо стального. Один из офицеров, расследовавших отравления, счел эти меры предосторожности излишними. «Он совершенно не заботится о жизнях других людей, – заверили журналисты, – но особенно печется о своей собственной шкуре».

Он хорошо спал – до 12 часов в сутки – и запивал еду ежедневной порцией из двух пинт крепкого пива. Его забирали из камеры только тогда, когда он просил разрешения прогуляться по двору. Адвокат Джон Уотерс и капеллан Ньюгейта стали его постоянными посетителями. Он отправил сообщение Саббатини с просьбой тоже навестить его, но она не ответила. Крим, бывший учитель воскресной школы, ставший убийцей, знал Библию и наизусть читал Евангелие от Святого Матфея. Охранники находили спокойствие Крима удивительным и нервирующим. «Если бы я только служил Богу так же хорошо, как служил своим страстям и злым наклонностям, – выпалил он в какой-то момент, – то не оказался бы здесь». Казалось, он даже простил судью Хокинса за то, что тот помешал его оправданию. «Судья выступал категорически против меня, – сказал он в другой раз. – Но, возможно, таков был его долг».

Крим вспомнил свою учебу в Макгиллском университете, где он узнал, как быстро человек умирает, будучи повешенным. «В худшем случае, – сказал он Уотерсу, – меня ждет мучение длиной лишь в несколько секунд, а затем все будет кончено». Однако у него, казалось, имелась надежда, что он избежит виселицы, как это случалось уже дважды. Когда ему сообщили об отсрочке на одну неделю, он затанцевал и запел прямо в своей камере. Крим назвал это «добрым предзнаменованием», как утверждал свидетель. «Он был уверен, что сохранит свою жизнь».

День за днем газеты предлагали все новые доказательства его жестокости и порочности. В письмах, написанных Кримом Саббатини из тюрьмы, перехваченных властями и просочившихся в прессу после суда, он заявлял о своей невиновности и пытался убедить бывшую невесту в том, что неназванный член парламента собрал 200 свидетелей, которые могли бы очистить его имя. Корреспонденция также раскрыла и его попытки оказать на нее давление, чтобы она уничтожила улики и солгала в его пользу. «Я был в полной безопасности, пока вы не свидетельствовали против меня», – жаловался он в одном из посланий. По его словам, она должна была отказаться от своих показаний о написании для него писем с шантажом и поклясться, что не смогла узнать его почерк. Он замаскировал свой почерк в письмах, чтобы избежать передачи полиции дополнительных улик, а потом узнал, что Саббатини передала его завещание и другие образцы письменных документов инспектору Танбриджу. На ее предательство мужчина отреагировал возмущением и угрозами. «Если вы будете раздражать меня каким-либо образом или причините мне какой-либо вред… у вас будут ужасные неприятности, – предупредил он. – Мысли о том вреде, что вы мне причинили, – угрожающе добавил он в другом письме, – приводят меня в бешенство».

Самое ужасное откровение прозвучало из уст Джона Хейнса. Безработный и живущий на подачки из Скотленд-Ярда – Танбридж, который нуждался в его показаниях и боялся, что он склонен к самоубийству, санкционировал выплаты, – он продолжал давать интервью прессе, ведь за это полагалось вознаграждение. Хейнс рассказал о компрометирующем разговоре, который забыл упомянуть в суде. Он утверждал, что однажды отругал Крима за то, что тот болтал с проститутками средь бела дня.

– Тьфу! Я убил много подобного скота.

– Вы действительно утверждаете, что убивали женщин?

– Да, – ответил Крим. – Все представительницы этой профессии должны умереть!

Вскоре лондонские газетчики в унисон завопили: «Полное признание доктора Нила». The News of the World сообщила, что он признался в отравлении трех жертв в Ламбете – всех, кроме Эллен Донворт, – однако эту новость быстро разоблачили как поддельную. Затем Центральное информационное агентство Лондона распространило сообщение, в котором утверждалось, что Крим признался в убийстве «большого количества женщин» в Канаде в конце 1870-х годов. Как и Кловер, их «похоронили без каких-либо подозрений в том, что смерть была неестественной». Это тоже признали ложью.

Телеграфные линии и подводные кабели – всемирная сеть связи тех времен – сделали отравления в Ламбете международной сенсацией. Сообщения о суде над Кримом разлетелись из Олд-Бейли в редакции газет по всей Британии, с грохотом вылетели из прессов в городах и деревнях по всей территории Соединенных Штатов и Канады, с помощью приемников азбуки Морзе добрались до далекой Австралии. Читатели The Herald в Глазго, недалеко от места рождения Крима, узнали, что он не дрогнул, когда ему вынесли смертный приговор. «Неужели Нил сумасшедший?» – гласил заголовок газеты Globe, издаваемой в Торонто. В Монреале, городе, где он получил медицинскую степень, The Gazette на следующий день опубликовала подробный отчет о последних моментах судебного процесса и назвала заключение судьи Хокинса «шедевром ясности и лаконичности». Предстоящая казнь попала на первые полосы новостей в столице Миннесоты Сент-Поле. Редактор The True Republican в Сикаморе, штат Иллинойс, с населением в 3000 человек, придерживался мнения, что осужденный «вполне заслуживает своей участи». В Австралии краткие материалы о предполагаемом признании Крима также появились в мельбурнском Argus и в аделаидском The Observer. Краткое описание его судебного процесса попало и в колонку лондонских новостей The Tasmanian.

«Вся жизнь Нила была наполнена преступлениями, – отмечали в The New York Times. – Ни у кого не было ни малейшего сомнения в том, что приговор справедлив». Другая нью-йоркская газета, The Sun, назвала Крима «самым опасным, самым коварным, самым развратным убийцей эпохи и одним из самых заметных в истории человечества». В Белвидире, штат Иллинойс, жалели, что присяжные округа Бун не смогли приговорить Крима к смертной казни в 1881 году. «Мир избавился бы от монстра, – отмечали в статье в The Belvidere Standard, – и губернатор Файфер не совершил бы худшей ошибки в своей жизни, помиловав его». В Чикаго, где властям не удалось привлечь Крима к ответственности за целых три убийства, основное внимание уделялось преступнику, а не недостаткам местной полиции и прокуратуры. «В характере этого человека не было ни единой искупительной черты, – заключили в The Chicago Times. – Он был преступником с того момента, как получил право заниматься медициной». Редакторы одной из городских газет попытались отвести от себя вину и прояснить ситуацию. В то время как многие новостные репортажи говорили, что Крим родом из Америки, в The Daily Inter Ocean хотели, чтобы всем стало известно: «Он канадец, а не американец в обычном и общепринятом смысле этого слова».

Некоторые даже пытались нажиться на дурной славе Крима. Лондонец Х. Дж. Мич, который изготовил копии голов знаменитых и печально известных людей, рекламировал «Первоклассную и реалистичную модель доктора Нила и его жертвы Матильды Кловер». В The Illustrated Police News, делая ставку на то, что дальнейших отсрочек не будет, объявили, что в выпуске газеты от 19 ноября появится полностраничная иллюстрация казни, основанная на описаниях тюремных чиновников – журналистам на казни присутствовать не разрешали. Читателям рекомендовали предварительно заказать копии и внести по пенни, поскольку ожидался «огромный спрос». Френологи попросили Министерство внутренних дел разрешить сделать слепок головы Крима перед смертью, чтобы ее форму можно было изучить «в интересах науки». Правительственный чиновник назвал их «шарлатанами» и отказал в просьбе. Кроме того, шла война за его одежду и личные вещи. Музей мадам Тюссо отказался от запрашиваемой цены – 200 фунтов, – и победителем стал шоумен из Глазго. Предполагалось, что вырученные средства пойдут на оплату юридических счетов Крима. Неустрашимый музей Тюссо выставил восковое изображение на всеобщее обозрение в течение четырех дней после его осуждения, как часть своей Комнаты ужасов. Вход стоил один шиллинг, но дети младше 12 лет могли увидеть настоящего отравителя из Ламбета всего за шесть пенсов.

Лондонский музей восковых фигур мадам Тюссо добавил фигуру Крима в свою Комнату ужасов уже через несколько дней после вынесения ему обвинительного приговора (Reynolds’s Newspaper, 1 января 1893 года)

Министерство внутренних дел собрало внушительную стопку документов по делу, в которую вошли вырезки из обширного репортажа The Times of London о судебном разбирательстве и подробные заметки судьи Хокинса о доказательствах. Газетные репортажи и данные, привезенные инспектором Джарвисом из Америки, отметил в служебной записке заместитель министра внутренних дел Годфри Лашингтон, показали «ужасную карьеру, состоящую из преступлений, абортов и убийств». Из Канады прибыли ожидаемые письменные показания нескольких родственников и друзей, описывающие странное поведение Крима после его освобождения из тюрьмы Джолиет. «Они не могли всерьез думать о его безумии, – отметил представитель Министерства внутренних дел после ознакомления с заявлениями, – если позволили ему приехать в Англию одному». Никаких медицинских заключений не прилагалось. Крим подал написанную от руки петицию, в которой оспаривал большую часть улик против себя и отрицал, что делал «что-либо, способное привести к чьей-то смерти».

Решение госсекретаря Асквита обнародовали 11 ноя-бря. «Нет ни малейших оснований предполагать, что Нил не осознавал последствий своих действий, – объяснил он в записке своим сотрудникам. – И закон должен действовать с учетом этого обстоятельства».

Глава 37. Казнь

Пятнадцатого ноября Крим встал с постели около семи часов утра. Он выглядел бледным и изможденным, так как почти не спал. Крим выбрал завтрак из яиц, хлеба и чая, а затем надел черный пиджак и коричневые брюки, в которых выступал в суде. Когда за его спиной раздался голос охранника, он как раз поправлял воротник рубашки: «На вашем месте я бы не надевал его сегодня утром», – сказал охранник. Крим на мгновение задумался и отбросил его в сторону.

Тюремный капеллан прибыл около восьми, одетый в белое, и спросил у Крима, не желает ли он попросить прощения у Бога. Они просидели в едва освещенной газовым светом камере 45 минут. Сначала Крим ничего не говорил, но под конец отведенного времени все же нарушил молчание. Он сделал короткое заявление, которое прозвучало как признание, но не содержало никаких подробностей. «Он молил Бога простить его за преступления, – позже сообщили в Министерстве внутренних дел, – которые он совершил без каких-либо смягчающих обстоятельств».

В коридоре послышались тяжелые шаги. Начальник Ньюгейта вошел в камеру в 8:57 в сопровождении других тюремных чиновников и охранников. Джеймс Биллингтон, лондонский палач, зафиксировал руки Крима за спиной кожаными ремнями. Пока он делал это, Крим поблагодарил начальника тюрьмы и надзирателей за их доброту. «Вы все сделали последние два дня одними из самых счастливых в моей жизни».

Капеллан и охранник повели его по темному проходу, который также называли «путем мертвеца». Казненных преступников хоронили под каменным полом. Лишь одна буква, вырезанная на стене, – инициал фамилии – служила для каждого из них надгробием.

Потребовалось около минуты, чтобы добраться до постройки для виселиц на противоположной стороне двора. Шел мелкий дождь. За высокими стенами Ньюгейта люди собрались еще за час до казни, хотя им и не разрешили стать свидетелями последних мгновений жизни Крима. Их число возросло до 5000; говорили, что это – самая большая толпа, собравшаяся в Лондоне на повешение с тех пор, как публичные казни запретили в 1860-х годах. Большинство были «пьяными мужчинами» и «отталкивающими женщинами», отметил журналист, присоединившийся к их рядам. Полицейские изо всех сил старались расчистить улицу для движения транспорта. Еще больше людей выглядывали из окон близлежащих домов. Вокруг царило праздничное настроение, как будто в центре Лондона проходил карнавал. Казалось, никто не обращал внимания на дождь и промозглую сырость. «Лучше болтаться здесь, – съязвил один мужчина, – чем внутри».

Крим в сопровождении охранников добрался до сарая для повешения. Внутри на звеньях тяжелой цепи, прикрученной к балке, свисала пеньковая веревка диаметром в 2,5 сантиметра, завязанная в петлю. «Я есмь воскресение и жизнь», – продекламировал капеллан, когда они вошли в выложенную кирпичом комнату. Биллингтон связал ноги Крима и натянул ему на лицо белый мешок, а затем накинул петлю. Зазвонил тюремный колокол. В 9:00 колокола близлежащих собора Святого Павла и церкви Гроба Господня прозвенели, отмечая этот час.

«Посреди жизни в смерти пребываем», – продолжал капеллан. Биллингтон потянул за рычаг. Люк под ногами Крима распахнулся с глухим стуком. Его тело упало на 1,5 метра, прежде чем веревка натянулась, сломав ему шею. Тюремный врач спустился в яму под эшафотом и проверил пульс на левом запястье. Сердце Крима перестало биться.

Над тюрьмой подняли черный флаг, возвещающий о том, что работа палача завершена.

Толпа взорвалась радостными криками, аплодисментами и смехом. «Теперь ты болтаешься на веревке», – крикнул кто-то. Празднование было слышно внутри постройки для казней. Тело оставалось подвешенным еще час, а к полудню его похоронили под каменными плитами «пути мертвеца», и вскоре на стене появилась новая буква.

Выпуск The Illustrated Police News появился через несколько дней после казни и представил обществу наброски, запечатлевшие последние моменты жизни Крима (19 ноября 1892 года). Судебный процесс доктора Нила Крима. Последние сцены карьеры великого преступника

Толпа разошлась. На следующий день у железных дверей Ньюгейта слонялось лишь несколько человек, под дождем разглядывавших официальные объявления, написанные на ярко-синей и желтой бумаге. Уведомление, подтверждающее казнь Томаса Нила Крима, вскоре стало слишком мокрым, чтобы его удалось прочесть, – слова размылись, превратившись в чернильные полосы и подтеки. Так закончилась история «жалкого убийцы потерянных женщин» – таковым его окрестили в одном из новостных репортажей.

Глава 38. «Я – Джек…»

Осуждение и казнь Крима спасли Скотленд-Ярд от повторения удара, нанесенного его репутации после убийств Джека-потрошителя. Оплошности, которые почти сорвали расследование дела отравителя из Ламбета, – потерянные или проигнорированные письма с шантажом, а также обвинение невиновного мужчины в убийстве Эллен Донворт – были скрыты, поскольку столичная полиция закрыла досье по этому делу. Суперинтендант Джеймс Брэннан из отдела L, составляя заключительный отчет для помощника комиссара Роберта Андерсона, похвалил офицеров, которые нашли и поймали «одного из самых чудовищных и коварных преступников эпохи». Брэннан отметил, что его люди занимались этим делом днем и ночью в течение нескольких недель, без конца опрашивали проституток и патрулировали Стрэнд и главные улицы Ламбета в поисках мужчины, подходящего под описание нападавшего. «Поворотным моментом всего расследования, – писал он, – стало обнаружение письма Крима коронеру Уайатту, написанного его рукой и в конечном счете приведшего следователей к доктору Харперу и его сыну». Он не упомянул не только об угрозах шантажа, которые Скотленд-Ярд отверг как дело рук шутников или сумасшедших, но и о самой серьезной ошибке из всех – отсутствии своевременного расследования того, была ли отравлена женщина по имени Матильда Кловер, как утверждалось в некоторых письмах.

Андерсон также стремился сосредоточиться на полученном результате, а не на допущенных ошибках. За несколько дней до казни Крима Андерсон распространил служебную записку, восхваляющую офицеров, которые привлекли убийцу к ответственности. В Скотленд-Ярде имелась традиция раздавать награды за раскрытие крупных дел. Инспекторы Танбридж, Джарвис и Харви, а также еще шесть человек, которые помогли раскрыть это дело, разделили между собой около 20 фунтов стерлингов – примерно 2700 долларов США на сегодняшний день. Танбридж в знак признания его роли ведущего следователя получил самую большую награду – 5 фунтов. «Ведя это дело, – отметил Андерсон, – он сохранил заработанную им безупречную репутацию». В 1894 году его повысили до старшего инспектора, а три года спустя он отправился в Новую Зеландию, чтобы реформировать раздираемую скандалами полицию страны. Он занимал этот пост до 1903 года, пока не вышел в отставку и не вернулся в Англию.

Раскрытие тайны отравлений в Ламбете будет расхваливаться как один из лучших моментов в истории столичной полиции – столь необходимый триумф после неудачи в поимке Джека-потрошителя. «Поразительный пример неустанной заботы и бдительности, характерных для Скотленд-Ярда», – писал в 1920-х годах журналист У. Тейнмут Шор. Когда в 1970-х годах Reader’s Digest собрал отчеты о «громких делах» полиции, грязная история Крима возглавила список. Историк Скотленд-Ярда Дуглас Браун, однако, не смог понять, как письма с шантажом могли потерять или забыть. «Как правило, проверка всех подобных обвинений – обычное дело, – отметил он, – какими бы невероятными они ни были».

У Скотленд-Ярда действительно имелись основания гордиться проделанной работой по осуждению Крима.

Расспросы свидетелей и долгие часы работы принесли свои плоды. Лабораторные тесты доктора Стивенсона на выявление стрихнина выдержали пристальное внимание одного из ведущих лондонских адвокатов защиты. Джарвис проделал впечатляющую работу, чтобы подтвердить преступления Крима в Соединенных Штатах и Канаде. Этим делом занимались «инспектор Удача» и «сержант Шанс», что привело Танбриджа в аптеку Бенджамина Приста и к обнаружению письма с шантажом, которое Крим неосторожно отправил доктору Джозефу Харперу. Полицию нельзя было винить в том, что она не расследовала смерть Кловер, – свидетельство доктора Роберта Грэма, определившего ее симптомы как признаки белой горячки, гарантировало, что осенью 1891 года расследования не будет. Его халатность не осталась безнаказанной. В январе 1893 года он предстал перед судом по обвинению в выдаче фальшивого свидетельства о смерти, был осужден и приговорен к внесению залога в размере 100 фунтов стерлингов, который аннулируют, если его снова признают виновным в ненадлежащем поведении. «Точные свидетельства о смерти, – напомнила журналистам одна газета после суда, – необходимы для предотвращения безнаказанного совершения преступлений».

Случай с Кримом укрепил репутацию доктора Томаса Стивенсона и помог добиться доверия общественности к лабораторным тестам, используемым для обнаружения стрихнина и других ядов. Министерство внутренних дел обратилось к нему с просьбой проанализировать образцы или дать показания по меньшей мере в 20 крупных делах об отравлениях за три десятилетия – больше, чем к любому другому аналитику или химику в стране. В 1904 году он даже был посвящен в рыцари и прославился в заголовках как «Искатель ядов» и «Мастер ядов». В 1908 году он скончался. «Британское правосудие потеряло одного из своих самых способных кадров, – гласило одно из сообщений о его смерти, – возможно, самого успешного разгадывателя загадок современности!» Два года спустя команда аналитиков, в которую входил доктор Бернард Спилсбери – преемник Стивенсона на посту самого известного британского судмедэксперта, – обнаружил токсичный алкалоидный гиосцин в частях тела, захороненных в лондонском подвале, а затем связал останки с пропавшей женой американского врача Хоули Харви Криппена. Драматический судебный процесс и осуждение Криппена в 1910 году стали переломным моментом для судебной медицины, которая со времен доктора Альфреда Тейлора изо всех сил пыталась завоевать расположение скептиков. Союз ученых и детективов в борьбе с преступностью, который мы сегодня считаем само собой разумеющимся, получил прочную основу именно после этого дела.

Некоторые суровые истины тем не менее остались неизменными. Скотленд-Ярд месяцами не обращал внимания на кровавый разгул Крима, и обвинить халатного доктора Грэма в этом можно лишь отчасти. Отдел L, не разбираясь, предположил, что Эллен Донворт покончила с собой, чтобы избежать жизни на улице, хотя и оставалось неясным, как она могла раздобыть стрихнин. Кроме того, Крим легко отвел подозрения и одурачил следователей небылицами о своем соседе по квартире, Уолтере Харпере. Слишком легко. Его медицинских свидетельств и футляра с образцами лекарств оказалось достаточно, чтобы убедить высокопоставленных офицеров в том, что он – не причастный к убийству человек, который держал ухо востро и виновен только в пристрастии к проституткам. Статус врача почти позволил ему в очередной раз избежать правосудия: полицейские, идущие по следу Крима, отклонили показания проституток из Ламбета как «ненадежные». Так или иначе, ловушки, расставленные Скотленд-Ярдом в попытке поймать человека, шантажирующего видных лондонцев, разоблачили предвзятость и двойные стандарты Крима. Так же бдительны офицеры должны были быть, как указал судья Хокинс во время судебного процесса, когда дело дошло до проведения обычных расследований, чтобы подтвердить, умерла ли «несчастная женщина» по имени Матильда Кловер.

В установлении личности и осуждении Крима сыграли важную роль четыре женщины.

Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй стали единственными свидетелями, которые могли указать на его связь с Кловер. Лаура Саббатини, несмотря на шок и унижение, вызванные открытием, что она чуть не вышла замуж за монстра, набралась смелости, чтобы опознать его почерк и признать роль невольного пособника шантажа. Луиза Харви же была полна решимости рассказать присяжным, как Крим отравлял своих жертв, – эти важнейшие показания и решили его судьбу.

Скотленд-Ярду повезло. В отличие от Джека-потрошителя, Крим, казалось, хотел помочь своим преследователям. Он отправлял шантажистские письма, написанные характерным почерком. Выставлял напоказ свои образцы лекарств и ядов. Подружился с офицером полиции, сержантом Патриком Макинтайром, и будущим детективом Джоном Хейнсом. Предпринимал неуклюжие попытки убедить их в том, что убийства совершил кто-то другой. Настоящая загадка заключается в том, почему Скотленд-Ярду потребовалось так много времени, чтобы понять, что отравитель из Ламбета скрывался на виду – врач-наркоман, который общался с проститутками, имел доступ к стрихнину и слишком много знал об ужасных смертях четырех женщин.