Помоги проекту - поделись книгой:
Суровые зимы в Квебеке не были добры к Уильяму Криму. Он страдал от проблем с дыханием, и каждую осень, когда наступали холода и лед останавливал поставки древесины в Европу, он направлялся на юг, где искал курорты со спа-салонами и горячими источниками. Литл-Рок, штат Арканзас, стал его излюбленным местом. Имея свободное время и деньги, он начал присматриваться к местному рынку недвижимости и в какой-то момент даже задумался об открытии банка. Вскоре его стали называть «крупным владельцем» недвижимости в Литл-Роке и в Конвее, округе к северу от города. Каждую весну он возвращался в Квебек, но его неприятное партнерство с экспортером древесины Джеймсом Маклареном закончилось в 1882 году после размолвки из-за раздела прибыли. Он продолжал покупать и продавать пиломатериалы, готовя своего второго сына Дэниела к тому, чтобы тот возглавил бизнес. Уильям Крим находился в Дансвилле, курортном городке на западе штата Нью-Йорк, когда 12 мая 1887 года умер в возрасте 64 лет.
Душеприказчики оценили его имущество – портфель объектов недвижимости в Канаде и Арканзасе, акции банков Квебека и другие инвестиции – примерно в 60 тысяч долларов. Согласно условиям завещания, составленного в 1885 году, пятеро из его шести детей получили по 5000 долларов каждый – около 140 тысяч долларов на сегодняшний день. Томас Крим, однако, ничего не унаследовал.
Он отправил сына в медицинскую школу и, вероятно, оплатил юридические счета за его первый судебный процесс по обвинению в убийстве в 1880 году; большего давать сыну он не хотел.
Остаток имущества должен был использоваться для поддержки миссионерской работы пресвитерианской церкви и других религиозных целей. Одно положение показалось газете Литл-Рока достаточно странным, чтобы заслуживать упоминания в ее колонках. В нем сообщалось, что «эксцентричный старый джентльмен» оставил деньги для поддержки «некоего общества, работающего над обращением евреев в пресвитерианство». В другом завещании ясно давалось понять, что он не одобрил бы принятие его сыном католицизма – деньги были выделены на поддержку американского священника, занимающегося «евангелизацией римских католиков». Но его старший сын не оказался в полной изоляции. «Я хочу оставить его дела на усмотрение душеприказчиков, – отметил отец Томаса Крима, составляя завещание. – Если они сочтут желательным оказать ему некоторую финансовую помощь, то они могут это сделать». Однако любые дальнейшие выплаты должны были быть «умеренными».
Один из душеприказчиков, бизнесмен из Квебека Томас Дэвидсон, начал задаваться вопросом, можно ли что-то сделать, чтобы освободить сына своего старого друга. Он связался с властями Иллинойса и собрал копии документов и доказательств, связанных с делом Стотта. Чем больше он читал, тем сильнее убеждался, что Крим невиновен и его осудили исключительно на основании лжесвидетельских показаний Джулии Стотт. Более того, имелась еще одна несправедливость, которую ему не терпелось исправить. Дэвидсон был уверен, что Уильям Крим умер раньше времени, измученный «сокрушительным бременем этого великого горя». Он преисполнился решимости, как объяснил позже, «использовать все возможное влияние», чтобы убедить политиков Иллинойса освободить Томаса Нила Крима. Дэниел Крим, который выслушивал заявления своего брата о невиновности каждый раз, когда навещал его в Джолиете, поддержал эти усилия.
Дэвидсон собрал письма от друзей и бывших деловых партнеров Уильяма Крима, свидетельствующие о религиозности семьи и солидной репутации. Кримы «были и остаются респектабельными людьми, – написал один из сторонников, – я бы даже сказал, обладающими самым благородным характером». Бывшие работодатели и другие жители Квебека вспоминали Крима как честного, трудолюбивого молодого человека, но они потеряли с ним связь, как только он уехал учиться в медицинскую школу. Дэвидсон в своем письме, говоря от имени многих, выразил недоверие тому, что «достойный сын таких богобоязненных родителей в одно мгновение превратился в кровожадного преступника, которым его заклеймил вердикт присяжных».
Дэвидсон нашел союзника в том, о ком прежде никто не смел и подумать. Он завербовал Чарльза Фуллера, который помог посадить Крима в тюрьму, но теперь желавшего вытащить его оттуда. «Я очень тщательно расследовал это дело, – сообщил Фуллер в прокуратуру в конце 1888 года, – и жители округа Бун считают, что он достаточно наказан». Под новой петицией, призывающей смягчить приговор Криму до 14 лет, собрали подписи некоторых из самых влиятельных людей в обществе: мэра Белвидира, трех членов муниципалитета, высокопоставленных городских и окружных чиновников, издателей газет, а также бизнесменов и юристов.
Судьба Крима теперь находилась в руках нового губернатора-республиканца. Джозеф Файфер, сменивший Оглсби в январе 1889 года, был ветераном Гражданской войны и бывшим прокурором, считавшим, что помилование и смягчение приговоров должны зависеть от прошлого заключенного, его поведения и справедливости судебного процесса, а не от популярности или политического влияния. Некоторые присяжные выносили суровые приговоры, в то время как другие – «оправдательные присяжные», как он их называл, – назначали самые легкие наказания из возможных. «Мне это показалось несправедливым», – однажды заметил он. Файфер считал, что право губернатора вмешиваться нужно использовать для выравнивания условий игры, чтобы «уравновесить суровое правосудие рациональным милосердием».
Вскоре его попросили рассмотреть дело, которое, казалось, специально создано для осуществления помилования исполнительной властью: об этом молил заключенный, который утверждал, что стал жертвой лжесвидетельства и предвзятого суда присяжных. Фуллер, близкий друг губернатора, выступал в качестве посредника. Он переслал письма Дэвидсона и другие документы в офис губернатора и ответил на вопросы по делу. Когда Файфер потребовал заверений в том, что Крим покинет Иллинойс в случае освобождения, Фуллер передал эту просьбу Дэниелу Криму. «Вы можете пообещать губернатору, что мой брат покинет штат, как только освободится, – ответил он в июне 1889 года. – Вполне вероятно, что он отправится в Англию или Шотландию, где у него есть родственники, и начнет жизнь заново».
Губернатор Иллинойса Джозеф Файфер использовал свою власть для изменения тюремных приговоров, чтобы «уравновесить суровое правосудие рациональным милосердием» (авторская коллекция)
Дэвидсон продолжал давить. В марте 1890 года он обратился непосредственно к правительству, ссылаясь на то, что Крим стал жертвой несправедливого судебного преследования. «Произнесите слово, – призывал он, – которое освободит пленника и позволит угнетенным выйти на свободу». Затем он обратился к Фрэнсис Уиллард, президенту Женского христианского союза трезвости из Иллинойса и неутомимому стороннику сухого закона, избирательного права женщин и других реформ. Крим «так же невинен, как нерожденный ребенок», настаивал Дэвидсон. Уже через несколько дней в Вашингтоне рассмотрели аргументы в пользу обвинительного приговора Крима. Уиллард лоббировала сенатора США Шелби Мура Каллома, бывшего губернатора Иллинойса, который согласился поднять этот вопрос в разговоре с Файфером. Если, как полагали Дэвидсон, Райт, а теперь и Уиллард, «доктор Крим невиновен, – сказал Каллом Файферу в июле 1890 года, – конечно, его следует помиловать».
Дэвидсон, однако, кое-что скрывал от растущего круга сторонников – в какой-то момент он начал сомневаться в психическом здоровье Крима. Некоторые из писем, которые он получил из Джолиета, оказались тревожными, написанными «в самом необычном и бессвязном стиле». Он опасался, что Крим «сошел с ума».
Прорыв произошел весной 1891 года, когда Дэниел Крим убедил Джеймса Рейнера, чикагского аптекаря, прекратить сопротивляться освобождению Крима. Фуллер тем временем продолжал оказывать давление на Файфера. «Цели правосудия уже достигнуты, – сказал он ему в июне того года, – благодаря назначенному наказанию».
Двенадцатого июня Файфер наконец смягчился – прямо в 10-ю годовщину смерти Дэниела Стотта. «Ввиду неопределенного характера доказательств и существующих сомнений в виновности заявителя, – написал губернатор, – Крим является подходящим заключенным для помилования со стороны исполнительной власти». Пожизненное заключение заменили на 17 лет. Это было помилование на жизнь под другим именем, дающее ему право на освобождение в течение нескольких недель. Хорошее поведение во время пребывания в Джолиете, несмотря на нарушения, из-за которых он попадал в одиночную камеру, сократило новое наказание до отбытого срока. Он должен был выйти на свободу 31 июля.
Позже в прессе всплывут утверждения о том, что Крим купил себе свободу. «Разумное использование политиками 5000 долларов, – написали в
Приказ об освобождении Крима в 1891 году, подписанный после того, как он отбыл почти 10 лет пожизненного заключения за убийство (архив штата Иллинойс)
Если Файфер внимательно читал дело о помиловании, он знал, что Крим предстал перед судом за убийство – и что его подозревали в других убийствах в Чикаго – за год до смерти Стотта. Даже если он и был невиновен в отравлении в Белвидире, Крима считали опасным человеком. Шокирующее число женщин, обратившихся к нему за медицинской помощью или абортом, умерли через некоторое время после процедур.
Артур Конан Дойл, ворвавшийся в детективную литературу после создания Шерлока Холмса, начал задумываться о преступлении и последующем за ним наказании. Некоторые люди, заключил он, настолько опасны – и с такой вероятностью совершат еще больше преступлений, – что их ни за что не следует выпускать на свободу. Если убийцу выпускают на свободу и он убивает снова, «разве государство не становится соучастником преступления, – спросил он, – даже если сторож, который намеренно открыл клетку и выпустил тигра, несет ответственность за жертвы этого тигра?»
Одной из первых остановок Крима после освобождения из тюрьмы Джолиет 31 июля стал чикагский офис «Национального детективного агентства Пинкертона». Годом ранее он нанял знаменитых частных детективов, чтобы разыскать Джулию Стотт, которая покинула Гарден-Прери после суда; признание, что она солгала на суде, объяснил он, могло помочь его ходатайству о досрочном освобождении. В «Пинкертоне» проверили слухи о том, что она снова вышла замуж или вела «сомнительную жизнь» в Сент-Луисе, но детективы так и не смогли ее найти. После освобождения Крим продолжил убеждать Фрэнка Мюррея, суперинтенданта чикагского отделения, продолжать поиски, хотя ему больше и не нужен был ее отказ от показаний.
«Задача кажется невыполнимой, – сказал детектив Криму, – и может стать пустой тратой денег». Агентство, по его словам, не собиралось проводить никаких дальнейших расследований. Если Крим хотел отомстить – если он планировал противостоять или причинить вред женщине, которая посадила его за решетку, – Мюррей больше не хотел иметь ничего общего с этим делом. «Казалось, он очень хотел найти миссис Стотт, – вспоминал он, – но в конце концов все же отказался от этой идеи».
Крим был в Чикаго только проездом. Он направлялся в Квебек, где провел остаток лета, предшествующего отъезду в Англию. Он так и не узнал, что случилось с Джулией Стотт. Но он запомнил имя Мюррея. И, выдумав детектива для осуществления одной из своих многочисленных схем шантажа в Лондоне, он наделил его именем У. Х. Мюррея.
Глава 33. Гоняясь за тенями
Находясь летом 1892 года в Иллинойсе, инспектор Фредерик Смит Джарвис просмотрел тюремное досье Крима и подтвердил, что подозреваемый Скотленд-Ярда освободился из тюрьмы Джолиет всего за два месяца до начала отравлений в Ламбете. Он немедленно отправил копию записей инспектору Джону Беннету Танбриджу в Лондон.
Бывший начальник тюрьмы Джолиет Роберт Макклафри, который выступал за использование системы измерений Бертильона для выявления рецидивистов, гордился тем, что мог выявлять заключенных, которые, вероятно, снова будут совершать преступления после освобождения.
Он не удивился, узнав, что заключенный № 4374 снова подозревается в убийстве. «Он хорошо помнит Крима, – отметил Джарвис в кратком обзоре своих чикагских расследований, – поскольку видел его почти ежедневно».
Тем временем, вернувшись в Лондон, канадец по имени Джон Кэнтл вошел в штаб-квартиру Скотленд-Ярда и объявил, что у него есть информация, способная помочь офицерам, расследующим убийства в Ламбете. Кэнтл видел фотографию Крима в газетах и узнал в нем пьяного, одурманенного наркотиками пассажира, которого встретил в январе прошлого года на борту лайнера «Сарния», когда Крим направлялся в Квебек за деньгами и стрихнином. Крим, по его словам, показал ему коробку с пустыми капсулами от таблеток и заявил, что располагает информацией об отравленной в Лондоне женщине. Сержант взял у него показания и записал имена и адреса других пассажиров лайнера. Кэнтл был уверен, что они запомнили Крима.
Информацию по телеграфу передали Джарвису, и он вернулся в Канаду, чтобы опросить попутчиков Крима. Роберт Касвелл, тюремный капеллан, слышал, как Крим хвастался своим распутством во время путешествия. Уильям Селлар – продавец, терпевший пьяные ночные визиты Крима в свою каюту, – по словам Джарвиса, «считал его виновным в отравлении женщин». Начальник полиции Квебека Леон Вол неохотно обсуждал свой опыт общения с Кримом, и на то была веская причина – он обедал с эксцентричным мужчиной, который признался в проведении незаконных абортов и «специального исследования» ядов, но он его не арестовал. Прошел месяц, прежде чем Вол согласился сделать официальное заявление. Оказалось, что Крим несколько раз заходил к нему в офис во время пребывания в отеле «Бланшар». Вол даже попросил его подобрать для него несколько галстуков в лондонском ателье, которые прибыли уже после возвращения Крима в Англию. Крим, который в Лондоне играл с сержантом Макинтайром и сыщиком-любителем Джоном Хейнсом, наверняка был рад подружиться с лучшим сотрудником правоохранительных органов в своем родном городе.
Танбридж также поручил Джарвису расследовать смерть тещи Дэниела Крима. Луиза Мэри Рид умерла 29 августа 1891 года в возрасте 63 лет, когда семья проводила лето в коттедже недалеко от Квебека. Крим, недавно освобожденный из тюрьмы и вскоре отправившийся в Англию, также жил в коттедже, и ходили слухи, что Рид видели в его компании и в добром здравии менее чем за два дня до ее смерти. Джарвис разыскал доктора Генри Рассела, который лечил Рид от одной из форм холеры. Официальной причиной смерти, как он выяснил, значилось кровоизлияние в мозг. Рид сильно болела и была слаба, и врач «со всей уверенностью заявил, что в ее смерти нет ничего подозрительного», – сказал Джарвис Танбриджу. Доктор Рассел, один из ведущих врачей Квебека, знал, что Крим отбыл тюремный срок за отравление, поэтому был «настороже», как он сказал детективу. Не было никаких симптомов передозировки стрихнином или отравления другим веществом, и эксгумация не планировалась и не требовалась. «Нет ни малейших оснований подозревать преступление», – заключил Джарвис.
Другие расследования ни к чему не привели, или обвинения так и не предъявили. Джарвис отправился в Гамильтон и Кингстон после того, как прочитал в газетах, что Крим практиковал и в этих городах Онтарио, но детектив в итоге пришел к выводу, что сообщения оказались ложными. Затем Эдвард Леви, владелец гостиницы в Англии, который знал Крима, когда они оба жили в Чикаго, признался, что доктор говорил об отравлении двух женщин в Квебеке в конце 1870-х годов. Одной из них могла быть его жена, Флора Брукс. В то время как Танбридж рассматривал возможность обращения в полицию Квебека с просьбой провести расследование, никаких действий в ответ на заявление Леви не предприняли.
В Монреале Джарвис узнал о другом возможном отравлении. Он допросил Эмили Тернер, которая прошлой зимой работала в лондонском Королевском аквариуме. Мужчина, с которым она там познакомилась – майор Гамильтон, – несколько раз приглашал ее на ужин. Ему было за 40, у него были «странные глаза», и он предложил ей снять комнату на Ламбет-Пэлас-роуд – улице, где жил Крим, – если она согласится жить с ним. Мужчина дал ей желатиновые капсулы, которые обожгли ей язык и вызвали у нее тошноту. Джарвис показал ей образец почерка Крима, и она сказала, что он похож на записки, которые этот человек посылал ей. Убежденный, что нашел главного свидетеля, Джарвис предъявил фотографию Крима. «Нет, – сказала Тернер, – это не майор Гамильтон». Джарвис подозревал, что она лжет, возможно, чтобы избежать общественного позора или необходимости столкнуться с Кримом в суде. «Я придерживаюсь мнения, что эта молодая женщина знает больше, чем говорит», – сказал он своему начальству. Но поскольку она оставалась непреклонна в том, что Крим не тот человек, который дал ей таблетки, было бесполезно продолжать расследование. Когда таблетки протестировали, эксперты обнаружили, что они содержат только хинин – безопасное и распространенное лекарство с горьким вкусом. «Поскольку таблетки оказались безвредны, – отметил Танбридж после ознакомления с отчетом Джарвиса, – даже если она получила их от Крима, это не имело значения».
Следующей задачей Джарвиса было отследить образцы лекарств Крима. Он сел на поезд до Саратога-Спрингс в северной части штата Нью-Йорк, чтобы допросить президента «Компании Г. Ф. Харви» Джорджа Харви, который рассказал о встрече с Кримом и о своем нежелании делать его лондонским агентом фирмы. Джарвис просмотрел отчеты о продажах компанией лекарств и ингредиентов для Крима, включая стрихнин и другие яды, доставленные в отель «Бланшар». Харви показал ему кейс, в котором хранились бутылочки с образцами продукции фирмы. «Он был в точности таким же, – сообщил Джарвис, – как тот, что нашли у Нила».
Но самый большой прорыв Джарвиса произошел, когда мужчина связался с полицией Монреаля, заявив, что у него есть важная информация по этому делу. Джон Маккаллох встретился с Джарвисом и рассказал то, что Крим поведал ему во время их пребывания в отеле «Бланшар» ранее в том же году. Продавец повторил комментарии Крима о том, что он давал женщинам яд в таблетках, «чтобы избавить их от тягот жизни», и описал бутылку яда, которую Крим ему продемонстрировал. Джарвису поручили немедленно принять меры по отправке Маккаллоха в Англию для дачи показаний.
Джарвис рассчитывал вернуться в Англию к середине июля, но появились новые зацепки, и начальство неоднократно просило его о дальнейшем расследовании. Скотленд-Ярд хотел убедиться, что Крим не получал яд из других источников, кроме «Компании Г. Ф. Харви». Детектив опросил розничных аптекарей и оптовых поставщиков в Монреале, Квебеке и Нью-Йорке – городах, которые врач посетил после освобождения из тюрьмы. Эту задачу невозможно было выполнить в одиночку, а потому Джарвис заручился помощью полиции в каждом из перечисленных городов. Так или иначе, множество магазинов и оптовых торговцев он посетил лично, демонстрируя фотографию Крима каждому сотруднику. В квебекских газетах поместили объявление, предлагавшее вознаграждение в 25 долларов за информацию о том, где Крим мог приобрести стрихнин. Затем Джарвис руководил вторым раундом проверок, понадобившимся после того, как Скотленд-Ярд предположил, что Крим мог купить или украсть яд у врача или ветеринара. «Крайне важно проследить путь стрихнина до Нила, если это возможно», – отметил инспектор Танбридж после совещания с прокурорами. Несмотря на интенсивные поиски, никакого другого источника стрихнина не обнаружили.
Скотленд-Ярд отозвал Джарвиса лишь в середине сентября. Он спустился по трапу парохода «Монгол» в Ливерпуле 28 сентября, после более чем трехмесячного «изнурительного расследования», как он позже выразился. Его допросы и открытия рассказывали историю многообещающего канадского врача, который, как реальное воплощение доктора Джекила, превратился в монстра. Он был специалистом по абортам. Шантажистом. Коварным отравителем. Хладнокровным убийцей. Подробные отчеты Джарвиса дали бы прокурорам необходимое оружие, если бы Крим снова попытался изобразить себя уважаемым профессионалом, которого ошибочно обвинили в чудовищных преступлениях. По сообщению
VI. Джек-отравитель
Лондон, октябрь – ноябрь 1892 года
Глава 34. «Систематический и обдуманный курс действий»
Процесс над Кримом начался днем 17 октября 1892 года в Центральном уголовном суде Лондона. На протяжении более чем двух столетий некоторые из самых отъявленных преступников Британии – в том числе Уильям Палмер, пионер отравления стрихнином в 1850-х годах и врач, столь же печально известный в прошлом, как и Крим, – представали перед судом в этом похожем на крепость здании. В обшитом деревянными панелями зале, битком набитом адвокатами и зрителями, Крим слушал зачитываемые ему обвинения. Болтовня на нависающей галерее быстро затихла. Генри Хокинс – судья в алой мантии, отороченной белым мехом, и парике до плеч, свисающем с обеих сторон головы, – хмуро наблюдал за подозреваемым со своего места. На скамье присяжных сидели 12 человек, которым предстояло решить судьбу Крима, – такие же неподвижные и бесстрастные, как, по мнению одного зрителя, восковые фигуры в музее мадам Тюссо. Дневной свет просачивался сквозь ряд высоких окон, выходивших на мрачные стены Ньюгейтской тюрьмы, где Крима содержали во время судебного процесса.
Очки в золотой оправе помогали скрыть косоглазие, ставшее его отличительным признаком. Он был одет в темный пиджак и жилет с белым галстуком, завязанным морским узлом. Охранники Ньюгейтской тюрьмы сказали, что он казался нервным, раздражительным и плохо спал. Однако, оказавшись в зале суда, он показал себя таким же бесстрастным, как и присяжные заседатели, время от времени наклоняясь вперед, чтобы что-то прошептать своим адвокатам. Только легкое подергивание рта и ерзание на стуле, казалось, выдавали его внутреннее смятение. Люди, обвиняемые в мелких преступлениях, по мнению одного опытного журналиста, выглядели более испуганными и растерянными, чем Крим – человек, обвиняемый во множестве убийств, которому грозила виселица.
«Томас Нил Крим на скамье подсудимых в Олд-Бейли» (черно-белая иллюстрация: A Weekly Illustrated Record and Review, 29 октября 1892 года, авторская коллекция)
Крим сел на угол скамьи подсудимых, как можно дальше от присяжных и ньюгейтских охранников, когда сэр Чарльз Рассел поднялся, чтобы начать разбирательство с выступления обвинения. Ирландец по происхождению, с глубоко посаженными пронзительными глазами и властной осанкой, Рассел был одним из ведущих корпоративных юристов Лондона, прежде чем в 1880 году занялся политикой. Несколько лет спустя он был посвящен в рыцари, а затем стал лордом Расселом Киллоуэнским. Его личное отношение к обвинению в качестве генерального прокурора – его привлекли к делу двумя месяцами ранее, когда премьер-министр Уильям Гладстон сформировал свою четвертую администрацию, – подчеркнуло серьезность обвинений. Тщательно готовясь к судебному разбирательству и безжалостно и эффективно допрашивая свидетелей, он считался одним из ведущих адвокатов своего времени. «Рассел, – отметил коллега, – производил на свидетеля тот же эффект, который кобра производит на кролика». Его юридические аргументы были такими же простыми, прямыми и убедительными. «Его метод можно описать одним предложением, – написал другой коллега, – четкое заявление, окончательное и бесповоротное, как удар молота Тора».
К тому моменту Криму предъявили семь обвинений. После того как в результате коронерского расследования в июле предшествующего года его признали виновным в смерти Матильды Кловер, предварительное слушание перед магистратским судом Боу-стрит добавило обвинения в убийстве Эллен Донворт, упавшей в обморок у вокзала Ватерлоо, а также Элис Марш и Эммы Шривелл – женщин, отравленных в комнате, которую они делили на ламбетской Стэмфорд-стрит. Криму также предъявили обвинение в попытке убийства Луизы Харви, которая обманула его, заставив думать, что она проглотила отравленные таблетки, и в двух эпизодах шантажа. «Но пока, – объяснил Рассел присяжным, – доктор предстанет перед судом только по обвинению в убийстве Кловер».
Он отметил, что прошел год, почти с точностью до дня, с тех пор как «жалкая и безвестная жизнь» Кловер внезапно и ужасно оборвалась. В течение нескольких месяцев, как признался Рассел, даже детективы Скотленд-Ярда, расследующие отравления других проституток Ламбета, не знали, что ее убили. Излагая суть обвинения, он продолжал: «Только один человек из ныне живущих мог знать, что ее смерть была трагичной и мучительной, и именно он ввел ей смертельную дозу стрихнина». Рассел преисполнился решимости доказать, что тот самый человек сидел на скамье подсудимых, прислонившись к перилам и подперев лицо правой рукой, как будто глубоко задумавшись.
Каждое утро люди часами стояли перед Олд-Бейли, как еще называли здание уголовного суда, надеясь стать свидетелями заседания. Чтобы предотвратить адскую давку при открытии дверей, полиция возвела у здания подобие баррикад. Судебные чиновники получали шиллинг или два от зрителей, готовых заплатить, чтобы попасть внутрь, – «праздных людей, – по высокомерному мнению корреспондента
Крим нанял для судебного разбирательства четырех юристов, и его ведущий адвокат начал пробивать дыры в позиции обвинения. Джеральд Гейган был опытным адвокатом и, по слухам, защищал больше убийц, чем любой другой адвокат в стране. Сын знаменитого ирландского поэта, он говорил с успокаивающим акцентом и очаровывал присяжных своим обаянием и остроумием. Оказавшись в его руках, вспоминал коллега-адвокат, «даже самое „мертвое“ дело обретало шанс на оправдательный приговор». Он был «одним из величайших прирожденных ораторов в адвокатуре, – согласился другой, – но, как и большинство таких людей, его чрезвычайно трудно остановить». Эта упертость проявлялась и за пределами зала суда – Гейган не мог выпустить из рук стакан. Он постоянно приставал к коллегам с просьбами присоединиться к нему в пабе и пил еще больше, когда боялся, что одного из его клиентов вот-вот осудят. Алкоголь медленно разрушал блестящую карьеру юриста. За несколько лет до того, как его нанял Крим, он ушел с поста ведущего адвоката накануне крупного судебного процесса по делу об убийстве, и причиной тому, вероятно, стал запой.
Одного из его клиентов, польского иммигранта по имени Исраэль Липски, обвиняемого в том, что он влил кислоту в горло молодой женщине, признали виновным и повесили.
Но Гейган был на пике своей славы – и, по-видимому, трезв, – когда работал над защитой Крима. Он допросил Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, женщин из Ламбета, которые наблюдали, как Крим последовал за Кловер в ее комнату, и единственных свидетелей, которые могли связать ее с доктором. Он выразил сомнение в справедливости опознания, проведенного в полицейском участке на Боу-стрит, отметив, что Крим, не брившийся во время заключения, был единственным бородатым мужчиной в представленной группе. Он привел правовые доводы, чтобы помешать Расселу раскрыть предсмертные слова Кловер о некоем Фреде, давшем ей отравленные таблетки. Чтобы посеять семена сомнения в умах присяжных, он попросил фельдшера Френсиса Коппина и доктора Роберта Грэма повторить их утверждения о том, что Кловер умерла от чрезмерного употребления алкоголя, а не от отравления стрихнином.
Затем выступил доктор Томас Стивенсон, известный химик, который обнаружил стрихнин в останках Кловер. Он оказался в центре внимания еще три года назад, когда жители Британии увлеченно следили за сенсационным судебным процессом Флоренс Мейбрик по обвинению в отравлении ее мужа, богатого ливерпульского торговца. Анализы, сделанные Стивенсоном, подтвердили обнаружение другим химиком смертельной дозы мышьяка в останках жертвы – открытие, которое привело к осуждению Мейбрик за убийство, несмотря на доказательства того, что ее муж был ипохондриком, принимавшим множество лекарств, содержащих мышьяк и другие яды. Несмотря на свой опыт и знания, доктор Стивенсон никогда не чувствовал себя комфортно на свидетельской трибуне. Заметно нервничая, особенно при перекрестном допросе, он отвечал резко и говорил, как вспоминал один журналист, «со странно обороняющимся видом». Он явно боялся, когда его вытаскивали из маленького, упорядоченного мира лаборатории, чтобы объяснить и защитить свои выводы на самом публичном из форумов.
Гейган перешел в наступление, безжалостно уничтожая единственного свидетеля обвинения – эксперта-медика – и единственное прямое доказательство того, что Кловер убили. Гейган отметил, что стрихнин – быстродействующий яд. Столбнячные судороги обычно начинаются через полчаса после принятия яда, а смерть наступает в течение часа или двух, и все же Кловер провела в постели несколько часов, прежде чем у нее начались судороги. «Если пациент спит, – предположил доктор Стивенсон, – действие стрихнина может замедлиться на два или три часа».
Гейган высказал недоверие. Неужели он предполагал, что действие смертельного яда может быть отсрочено простым сном?
Доктор Стивенсон отступил и заявил, что это возможно, если жертва также принимала опиум или морфий.
Нашел ли он следы этих наркотиков в останках Кловер?
Доктор признался, что следов он не обнаружил, но добавил, что были случаи, когда жертвы отравления стрихнином оставались живы в течение пяти или шести часов после начала судорог.
«Если бы человек был на грани белой горячки, логично предполагать, что это сделало бы его более восприимчивым к действию стрихнина, – признал доктор. – Я думаю, что такой человек почувствовал бы симптомы отравления даже раньше, чем человек, ведущий умеренный и здоровый образ жизни».
Гейган предположил другую возможную причину смерти. Могло ли заболевание, поражающее позвоночник, вызвать сильные спазмы, от которых страдала Кловер?
Доктор Стивенсон согласился, что это возможно. И хотя при обследовании позвоночника не выявили никаких признаков болезни, он признал, что такие недуги трудно обнаружить в теле, эксгумированном через много месяцев после смерти.
Затем Гейган сосредоточился на лабораторных тестах. Жидкость, извлеченная из останков Кловер, была введена под кожу лягушки и убила ее. Не было бы более уместно, подумал Гейган, протестировать жидкость на кролике или собаке – теплокровном животном, больше похожем на человека?
Доктор Стивенсон объяснил, что лягушек предпочтительнее использовать для тестов на отравление, потому что у них легко проявляются симптомы. «Лягушка – очень нежное животное», – отметил он.
Гейган почувствовал брешь в защите. Может быть, лягушка была слишком нежной, а потому и чрезмерно восприимчивой к инъекции?
Свидетель снова засомневался. «Не могу сказать, насколько это соответствует правде».
Когда доктора спросили, трудно ли обнаружить алкалоидные яды, такие как стрихнин, он ответил утвердительно.
Достаточно ли надежен цветовой тест, используемый для обнаружения стрихнина в жидкости, извлеченной из тела? Разве не правда, что результаты таких тестов могут быть «неопределенными и ошибочными»?
«Неопытный человек может ошибиться при проведении цветового теста, если препараты загрязнены, – парировал доктор Стивенсон. – Цвет, на который я полагаюсь, – это пурпурно-фиолетовый, для которого свойственна игра оттенков. Мне не знакомы другие вещества, способные дать такой же результат». Гейган остановился на этом, чтобы напомнить присяжным: доказательства того, что Кловер умерла от отравления стрихнином, сводилось к мертвой лягушке, нескольким оттенкам цвета и мнению одного-единственного врача.
Рассел, стремясь компенсировать ущерб, поднялся на ноги. Он попросил доктора Стивенсона обобщить свои выводы и заключения. Положительный цветовой тест. Обнаружение в останках Кловер одной шестнадцатой гранулы стрихнина, наводящей на мысль, что она приняла смертельную дозу. Судороги и быстрая смерть после того, как лягушке ввели жидкость, взятую из тела жертвы. «Я пришел к выводу, что причиной смерти стал стрихнин, рассматривая каждое доказательство не как изолированное, – объяснил доктор Стивенсон, – а как часть целого, которая поддерживает другие».
Джон Маккаллох и Джон Хейнс, бывшие доверенные лица Крима, также подверглись жесткому перекрестному допросу. Маккаллох, продавец, который познакомился с Кримом в отеле «Бланшар» в Квебеке, затруднился объяснить, почему поддерживал дружеские отношения с человеком, который хвастался тем, что раздавал женщинам отравленные таблетки. Гейган обвинил Хейнса в попытке выслужиться перед Скотленд-Ярдом в надежде, что его наймут в качестве детектива – достаточный стимул, по мнению присяжных, чтобы приукрасить историю. Но адвокат решил не оспаривать нового эксперта обвинения по анализу почерка – Уолтера де Грея Берча из Отдела рукописей Британского музея, – который заменил опального Джорджа Смита Инглиса. Берч был уверен, что письмо с обвинением доктора Уильяма Бродбента, врача королевской семьи, в убийстве Кловер написано Кримом. Гейган был готов признать, что его клиент – шантажист, хотя и не особо успешный.
Инспектор Танбридж, давая показания на третий день судебного процесса, признал, что Скотленд-Ярд не предпринял никаких действий в связи с получением Бродбентом письма, кроме попытки устроить ловушку для шантажиста.
Судья Хокинс разозлился.
– Не было сделано никаких запросов о девушке по фамилии Кловер? – проревел он со своей скамьи.
– Вообще никаких, – подтвердил Танбридж. Документ списали со счетов как «дело рук сумасшедшего», добавил он позже, ведь полиция часто получала подобные письма-подделки.
Это объяснение не удовлетворило судью.
– Это реальная женщина, которая на самом деле жила на Ламбет-роуд в доме 27, и говорят, что ее отравили стрихнином. Эта информация поступает в Скотленд-Ярд, расположенный в четверти часа ходьбы от места предполагаемого преступления. Как получилось, что никто не потрудился навести справки на Ламбет-роуд?
– Этого просто не сделали, милорд.
– Я поражен, что такое могло случиться, – ответил судья Хокинс.
Полиция явно сочла более важным попытаться поймать шантажиста доктора Бродбента, чем расследовать, была ли убита женщина, о чем, по-видимому, и свидетельствовало письмо. Судья поинтересовался, стал бы Скотленд Ярд проводить расследование в отношении Кловер, если бы шантажиста арестовали?
– Я полагаю, что да, милорд.
– Я бы предположил, что нет, – едко ответил Хокинс, – судя по тому, что вы не заинтересовались этим сразу.
Судья дал защите возможность, и Гейган воспользовался ей, чтобы поставить Скотленд-Ярд в неловкое положение. Во время перекрестного допроса Танбридж признался, что телеграфные линии связывали столичное полицейское управление с его отдаленными участками, и тогда Гейган спросил, посылал ли кто-нибудь телеграмму на Кеннингтон-лейн – ближайшую к Ламбет-роуд станцию – с вопросом о Кловер?
– Нет, – сказал Танбридж. – Вина за несвоевременное раскрытие преступления лежит на Скотленд-Ярде.
Судьба Крима зависела от того, какое решение вынесет судья Хокинс по вопросу, который оставался неурегулированным в соответствии с английским законодательством. Имело ли обвинение право подкрепить свою версию «доказательствами аналогичных фактов» – фактически привлечь обвиняемого к суду за аналогичные преступления, которые не включили в обвинительное заключение, представленное суду? Мог ли Рассел представить доказательства причастности Крима к трем другим отравлениям и попытке убить Луизу Харви? Защита предполагала, что Кловер умерла от естественных причин, утверждал Рассел, и это должно было позволить ему установить модель поведения – «систематический и преднамеренный курс действий», – который указывал на Крима как на ее убийцу. Дополнительные свидетели могли доказать, что у Крима имелся стрихнин, а также что он снабжал женщин таблетками и связан с аналогичными убийствами.
Генри Уорбертон, еще один член команды защиты, выступил с возражениями. Считаясь восходящей звездой в сплоченном мире адвокатов Олд-Бейли, он утверждал, что это было бы равносильно тому, чтобы заставить Крима предстать перед судом по всем семи обвинениям сразу. Обвиняемый имел право на то, чтобы присяжные «рассматривали каждое дело по существу». Доказательства, основанные на аналогичных фактах, должны допускаться только в том случае, если обвиняемый утверждал, что смерть стала случайной или непреднамеренной, и от имени Крима не выступали сторонники оправдательного приговора.
В то время как Рассел ссылался на прецеденты в поддержку своего ходатайства, Уорбертон отмечал, что обвиняемый предоставлял еду жертвам, не зная, что в ней содержится яд. В случае с Кримом не было необходимости в дополнительных доказательствах того, что у него был такой «сравнительно распространенный препарат», как стрихнин, ведь врачи могли легко купить его в любой аптеке. Сильнее всего адвоката беспокоило то, какое влияние на присяжных окажут доказательства других преступлений. Это могло поставить под угрозу объективность судебного разбирательства.
Решение оставалось за одним из самых опытных и знаменитых британских судей. Как для обвиняемых, так и для сотрудников полиции сэр Генри Хокинс был одним из самых страшных людей. «Холодный, рассудительный, опытный светский человек» – так его описал репортер, освещавший процесс Крима для
Судья Хокинс отмел в сторону опасения защиты. Доказательства сходных фактов могут быть полезны для установления мотива, и «чем более необычным, редким и необъяснимым является мотив, – заметил он, – тем важнее получить дополнительные доказательства». Он явно считал, что случайные отравления четырех женщин и попытка убийства пятой подпадают под эту редкую категорию преступлений. Генеральному прокурору разрешили представить доказательства, чтобы затем присяжные могли решить, имели ли они отношение к смерти Кловер. «Наличие доказательств – это одно, – отметил Хокинс, – а весомость доказательств – совсем другое». Уорбертон умолял судью передать этот вопрос в уголовный суд второй инстанции – раннюю форму апелляционного суда – для вынесения окончательного решения, однако судья Хокинс заверил защитников Крима, что в этом не было необходимости. Он был уверен в разумности своего решения.
Поделиться книгой: