Дебют

— А что это такое? — с изумлением поинтересовался я.

— Браслет Якова Брюса, — пояснила матушка. — Слышал о таком? Чернокнижник из Сухаревой башни.

Я кивнул, хотя знания о жизни и деятельности Якова Брюса сводились только к двум прочитанным книгам. Первая — его биография, изданная в серии ЖЗЛ, а вторая — «Загляни в глаза чудовищ» Лазарчука и Успенского. И не знаю, какая из книг оказала на меня большее влияние? Наверное, вторая. Тем более, что с Лазарчуком мы числились в друзьях в социальной сети «Вконтакте».

Отметил, что Ольга Николаевна вновь перешла на ты. Я уже успел изучить, что это хороший знак.

— Матушка, а как же так получилось, что Брюс браслеты делал? И для чего? Понимаю, что это не украшение.

— Не украшение, — грустно подтвердила великая княгиня. — Это оберег. Его Яков Вилимович сделал для своего друга и государя — Петра Алексеевича. Брюс не зря числился чернокнижником и колдуном. Это оберег должен был защитить государя от яда, от болезней. Но Петр Алексеевич был просвещенным правителем, в обереги не верил, чертей не боялся. Когда генерал Брюс ему этот браслет принес, то государь рассмеялся, похлопал Якова Вилимовича по плечу и сказал — мол, он не баба, чтобы золотые цацки носить, а во всякую чушь с суевериями он не верит. Поблагодарил, конечно, приказал за службу деревенькой одарить, а браслет в какой-то сундук засунул. Потом, когда государя отравили, он умирал в страшных муках, сто раз пожалел, что браслет не нацепил, но поздно было.

— А разве Петра Великого отравили? — удивился я.

Насколько помню, официальная версия смерти Петра Первого — почечнокаменная болезнь, уремия, а ещё простудное заболевание, появившееся после того, как он кинулся спасать тонущих солдат. Конечно, слышал я и другие версии смерти. Например — сифилис. Но смерть от сифилиса уже не доказать, ни опровергнуть невозможно. А вот отравление? Кстати, я бы в это поверил. Уж слишком многим Петр Алексеевич наступил на мозоли. И, не просто наступил, а отдавил, включая и лапы, и хвосты.

— Петра Великого отравили, — твердо подтвердила матушка. — Если не верите, зайдите в императорский архив, вам там покажут все подтверждающие документы. Доктора в те времена были не настолько осведомлены в медицинских науках, чем сейчас, но даже они определили, что Петр Алексеевич отравлен. Да, ртуть и мышьяк использовался как лекарство, накопление этих веществ в организме приводит к смерти, но есть и другие яды. Единственное, что не установлено точно — кто виноват? Не то Англия, не то Франция. И те, и другие испугались, что с выходом на Балтику Россия стала сильнее. Да и экономика Англии и Франции пострадала.

Вот про это я помнил. После того, как преодолев Смуту мы лишились выхода в Балтийское море, единственным «окном» в Европу остался Архангельск, а внешняя торговля России оказалась в руках европейцев. Доходы они получали неплохие. Англия доплачивала Швеции около миллиона талеров в год только за то, что шведы не пускают русских к Балтийскому морю. Для Швеции все закончилось печально, но Англия, лишившись прибыли, ничего не забыла. А если бы Петр к Черному морю подобрался, как и хотел? Или Каспийское море полностью под себя подмял? Неизвестно, что бы случилось, проживи император еще десять лет.

— А почему не опубликованы результаты расследования? — поинтересовался я.

— А кто бы стал публиковать? После смерти Петра такая чехарда пошла, что не до выяснения истины было. Меньшиков, вроде бы, хотел все обнародовать, но не успел, попал в опалу, да в ссылке умер. А дальше, что называется — «великий политик». И с Францией надо дружить, и с Англией. Елизавету Петровну французы на престол возводили, потом, правда, жалели об этом, но она добро помнила. Александра Павловича англичане на трон возводили. А потом, спустя годы, уже и смешно трясти какими-то пожелтевшими бумагами старых врачей. Англичане оттопырят губу, скажут — мол, шокинг, как всегда — «русский вранье, верить не есть можно», французы вообще пожмут плечиками, заявят — дескать, врачи у Петра Великого сплошные немцы, а немцы, как водится, французов не любят.

Любопытно. Нужно обязательно выкроить время и зайти в императорский архив. Может, старые документы и послужат для чего-то нового? Как знать.

— Матушка, а как этот оберег у вас оказался? — спросил я.

— Не у меня, а у покойного батюшки. Накануне празднования трехсотлетия со дня основания града Петрова в кунсткамере ревизию проводили, там браслет и обнаружили. А про этот оберег мы знали, но считали семейной легендой. Батюшка, царствие ему небесное, поначалу тоже в силу оберега не поверил, но когда заболел, то на руку браслет надел. Сам понимаешь, когда такая болезнь, то всему будешь рад, за любую соломинку схватишься.

Я кивнул. Про онкологию знал не понаслышке. Отец умер на моих глазах. И мы, тоже, за что только не хватались, но все оказалось безуспешно.

— А как его снять? — поинтересовался я, разглядывая собственную руку, где никакого браслета не было.

— Дотронься до оберега правой рукой, — подсказала великая княгиня.

Я послушно потрогал запястье и, к моему удивлению, браслет снова появился.

— Если хочешь, то можешь его снять, — сказала Ольга Николаевна. — Никто тебя не заставит носить оберег постоянно. Но мой тебе совет, сынок — носи, не снимай. Тяжелый, но ты к нему привыкнешь. Зато теперь тебе ни яды, ни болезни не страшны. Правда вот от пули, да от бомбы он тебя не спасет.

— Подождите… но как же так получилось, что государь все равно умер?

— Батюшка решил, что пришел его срок. Что он и так взял от природы, и от Господа Бога больше того, что он должен был взять. Потому, два года назад он и снял оберег Брюса.

— А он не пытался с помощью оберега спасти жизнь своего сына?

— Как не пытался? — горько вздохнула матушка. — Я помню, как батюшка горевал, когда Алешенька болел. Чего он только не делал! Даже этого, мужика Сибирского, Гришку во двор ввел, когда тот царевича на ноги поставить пообещал. Но Гришка, хотя кое-каким даром владел, шельмой оказался — деньги огромные взял, а сам сбежал. Слышала — повесился Распутин.

Вот оно как. В этой истории Гришку Распутина не убили, это я знал, но слышал что его просто со двора прогнали в двадцатом году. А тут оказывается, что он сам повесился?

— А что за дар у Гришки Распутина был? — поинтересовался я.

— Коней он умел лечить. А еще — имел огромный дар убеждения. Мог любому человеку внушить то, чего никогда не было. У Распутина целая секта последователей была. Кажется, после него сын с дочерью остались, те в покойного отца пошли, только силы поменьше. Но что потом с ними стало, куда пропали, не знаю, да мне и неинтересно.

Жаль, что матушке не интересно, а вот мне очень даже интересно. Потомки Распутина… Мне недавно мой начальник КГБ докладывал. Надо сказать Мезинцеву — пусть поднимет архивы, касающиеся деятельности Распутина и его смерти, авось, что-то интересное и нароет. И пусть Кутепова подключит. Александр Павлович в то время высоких постов не занимал, но может, кое о чем и слышал, и знает. Да и живые свидетели должны оставаться. Как там? Слоны умеют помнить…

Если у Григория Ефимовича имелся дар убеждения, то выходит, что нашелся кто-то в нашей империи, сумевший этому дару противостоять. И сам ли «старец» повесился, или помогли? Темное дело. Эх, как много всего я бы сейчас спросил у своего дедушки, так уже не расскажет.

— Алешенька все-таки дольше прожил, чем предсказывали. Но оберег Брюса ему не помог. Он помогает только императору, получившему власть после смерти своего предшественника. — Посмотрев на меня, великая княгиня сказала. — Предвижу ваш следующий вопрос. Сразу же отвечаю — своему сыну я браслет не пыталась надеть. Вы знаете, что я все-таки навещала Сашу?

Верю, что не надевала браслет на руку сына. Если бы соврала, меня бы уже укололо. Про то, сколько раз она ездила в Кресты, мне докладывают. Ездила она к своему Сашеньке уже три раза, а это плохо. Слишком часто. Пока, вроде бы, не засветилась, но как знать?

— Ольга Николаевна, мы с вами договорились, что вы не станете привлекать внимание к своему сыну, — мягко выговорил я.

— Прошу прощения, не удержалась, — повинилась великая княгиня, но без особого раскаяния. Так, дежурно.

Мне пришлось подпустить в голос немножко холода.

— Ольга Николаевна, вы можете пообещать, что пока не завершится ремонт вашего медицинского центра, или лазарета — как вы его назвали? вы не станете больше ездить в Кресты?

Великая княгиня только кивнула, а меня укусила совесть. Жестоко, разумеется, требовать такое от матери, а что делать? Но на всякий случай отдам распоряжение… нет, прикажу, чтобы великую княгиню больше в Кресты не пускали. Пусть переоборудование дачи Бориса Владимировича, что вроде бы мой отец, идет своим чередом, без форсажа, а не то знаю я эти ударные стройки. «Поударяют», а потом штукатурка начнет сыпаться, или окна вываливаются. Это я по своей истории сужу. Правда, здесь ещё до откровенной халтуры не дошли, но как знать?

И за оберег Брюса-чернокнижника ей спасибо. Да, а как он все-таки к ней попал? Великую княгиню с мужем отправили в Японию, чтобы она меня не смущала, а с отцом, вроде, даже не виделась. Понимаю, что она не с мертвого тела сняла золотой браслет, ее и в России-то в тот момент не было, но любопытно. Отчего император сам не передал наследство Петра Великого мне?

— Ещё вопрос… — начал я, но матушка меня перебила: — Хотите спросить, откуда у меня оберег?

— Хочу, — кивнул я. — Браслет-оберег сегодня утром мне передал некто, или нечто, — поморщилась великая княгиня. — Этот некто сказал, что является поверенным моего отца… Не поняла даже, со строчной или с прописной?

Настал черед скривиться и мне. У меня после самой первой встречи с этим… нечто, остались не самые приятные воспоминания. Не люблю, понимаете ли, если меня хватают за горло.

— Думаю, что со строчной, — кивнул я.

— Вы видели этого Поверенного?

— Видел, — коротко сказал я, не вдаваясь в подробности.

— Удивительно, — в раздумьях сказала Ольга Николаевна. — От этого существа веяло чем-то таким, не нашим. Он чем-то напоминал отца, а ещё вас, то есть, тебя.

Вон как? Что за существо-то такое, напоминающее и Николая Александровича и меня? Но за оберег ему все равно, большое спасибо.

Кажется, я ошибся, что Ольга Николаевна собирается поговорить со мной о невесте. То есть — о потенциальной невесте. Только собрался вздохнуть с облегчением, а потом открыть дверь для выхода, как прозвучало:

— А теперь, дорогой сын, о самом главном… Когда вы собираетесь объявить о помолвке?

Я обреченно вздохнул. А ведь так надеялся, что все как-то само-собой рассосётся, Эдита Мария передумает, уедет в Германскую империю, а мне не придется жениться на девушке, что успела заполучить такую обидную кличку, меньше чем за месяц. А матушка о кличке знает? Не сомневаюсь, что знает. Но оказалось, что Ольга Николаевна знает и о другом.

— Вы знаете, что при дворе запущена сплетня, что будущая невеста уже наняла какого-то колдуна, или волшебника, чтобы присушить сердце своего возлюбленного? Мол — император видеть не хочет девушку, так она черной магией занимается, но Александр Борисович тверд, аки кто-то или что-то… В общем, тверд, как скала. Прелести чужеземных принцесс на него не действуют. Кое-кто уже затеяли тотализатор — дескать, когда принцесса со своими родственниками покинут Россию?

Вот так… Пожалуй, кроме Александрова можно смело брать в придворные осведомители и великую княгиню. Не удивлен. А кому первому вываливают все дворцовые сплетни, касающиеся юного императора? Его матушке. А если учесть, что в отличие от императора, дочь Николая Второго выросла при этом дворе, то информаторов у неё будет побольше, чем у меня. Вот ведь, придворная сволочь, ещё и тотализатор придумали. Нет, надо выбрать время, основательно почистить двор от дураков. Но как бы еще определить, кто дурак, а кто сволочь?

— А если я объявлю, что скоро помолвка, то сплетни сами-собой затихнут? — вяло поинтересовался я.

— Не сразу, но через недельку-другу затихнут, — кивнула Ольга Николаевна. — Одно дело разносить сплетни о девушке с неопределенным статусом, да ещё и немке, совсем другое — о невесте государя. Тут ведь и под уголовную статью можно попасть. Невеста, хотя и не особа из правящего дома, но закон об оскорблении величества и на нее распространяется. Сплетня про невесту государя — сплетня про самого императора.

Эх, так не хочется никаких помолвок, а ведь придется. Не то, чтобы я рвался выполнять свой долг, но жалко эту немецкую дурочку. Вот так нас мужчин и ловят. На жалости, на понятии долга. А ещё на нашей же глупости.

— А что нужно, чтобы объявить о помолвке? — поинтересовался я.

— Только ваше доброе согласие, — оживилась Ольга Николаевна. — А все формальности я улажу сама. Все-таки, я ваша матушка, — улыбнулась великая княгиня. — Ещё вашу бабушку, мою маменьку попрошу помочь. Скучно ей нынче, а тут, помолвка внука, какое-никакое а развлечение. И с невестой она на родном языке поговорит. Надеюсь, ваш новый мундир, да и все остальные костюмы к моменту объявления помолвки будут готовы.

Вот они, женщины, пусть даже самые умные. Им бы не о высоком, а о каком-то барахле… Мысленно вздохнув, я сказал:

— Выражаю согласие. Назначайте дату, место, и все прочее. Но от меня — чтобы только явиться, поцеловать невесту, а во всем остальном… В общем, занят я очень сильно.

— Вот и славно, — расцвела матушка. — Но невесту пока целовать не нужно, не положено, а вот кольцами вы обменяетесь. И, не волнуйтесь, помню о вашей тяге к экономии, — усмехнулась великая княгиня, — тратить деньги вам не придется. Есть у меня два помолвочных кольца, подойдут. Не подойдут — пороюсь в шкатулках у маменьки, что-нибудь да отыщется.

Глава 9

Доработки

Перед совещанием, я привычно разбирал документы.

Бумаги. Бумаги.

Наверное, скоро начну стихи сочинять, типа: «Бумаги, бумаги, бумаги. Звенели в его словах».

Но бумаги — это нормальная работа государя. Не на троне ведь мне целый день сидеть, принимать подданных. Да и на троне до коронации мне сидеть не положено.

Ну это я себя утешаю.

И что у нас есть интересного? Ага. На сей раз управление по снабжению предлагает списать двести тысяч винтовок «Арисака», «дабы освободить склады для более совершенного оружия».

Против более совершенного оружия я не возражаю, напротив, горячо поддерживаю, но что значит «Списать»? И, вообще, откуда у нас «Арисака», да еще в таком огромном количестве? Вообще, что я знаю про «Арисаки»? А только то, что она изобретена в Японии в конце девятнадцатого века, использовалась во время русско-японской против нас, была модернизирована. После того, как из врагов мы стали с японцами союзниками, они нам много что продавали, включая наши корабли, которые Япония захватила или подняла с морского дна.

Понимаю, в моей истории, во время Первой мировой войны военные атташе и торговые представители, вроде графа Игнатьева закупали оружие во всех частях света. И японские «Арисака» у нас имелось, и американские винчестеры. А что делать, если оружия не хватает? Во время гражданской войны и красные и белые имели на вооружении не только трехлинейные винтовки, но и те же японские и американские. Думаю, с боеприпасами возникали проблемы. Но в этой реальности откуда?

Впрочем, это не самое важное. Возьмем за основу, что японские винтовки достались нам в качестве трофеев после победы нашей армии. Многовато, конечно, но пусть так и будет. Лежали они лежали, тридцать пять лет прошло, а теперь их хотят списать. Значит, у меня сразу же возникли вопросы. Списать — это как? Убираем их со складского хранения и передаем кому-нибудь, например, в МВД или войска внутренней стражи? Тех же арестантов можно и с «Арисаки» охранять, а не с «мосинкой». Можно продать населению, хотя я выскажусь против. Одно дело, если в руках у трудового крестьянства или рабочего класса имеется охотничье оружие, совсем другое — если винтовки. А есть еще и третий вариант — взять, да и отправить все двести тысяч на утилизацию. Приклады отдадим на фабрики по изготовлению мебели, а стволы и прочее — на переплавку. Есть четвертый вариант — продать «Арисаки» в развивающиеся страны. Винтовка старая, но если оружия нет, то это лучше, чем ничего. Вон, после постановки на вооружение автомата Калашникова мы исправно снабжали автоматами ППШ и ППС и Китай, и другие страны. А есть ещё и пятый вариант. Не продавать, а отдать винтовки каким-нибудь повстанцам. Я бы Ирландской освободительной армии все винтовки за просто так отдал, да ещё и боеприпасов подкинул. Или в Индию переправить, есть же там не только сторонники ненасильственного сопротивления, но и более радикальные люди.

Нет, пока ничего подписывать не стану. Отдам секретарю с пометкой «Изложить суть вопроса более подробно». Кто знает, а не понадобятся ли нам самим эти винтовки?

Я взглянул на часы. Ну всё, пора идти в кабинет совещаний. Сегодня снова непростой день.

* * *

— Настоящим указом воспрещаю кораблям Норвегии заходить в русские порты, ремонтировать свои суда. Более того, воспрещаю кораблям Норвегии пересекать наши водные границы и заниматься выловом рыбы на наших территориях. Записывайте, записывайте, — кивнул я секретарю.

Мой взгляд скользнул по побелевшему Аристарху Петровичу Пылаеву. Он не роптал, прекрасно понимал из-за чего так происходит. По крайней мере, со списком лиц, участвовавших в покушении на меня, его ознакомили, поэтому сейчас он бледнел, оценивая масштаб работы, который ему предстоит освоить.

— В сторону Норвегии также воспрещаю продавать рыбу. Лес не поставлять, ни под каким видом, ни опилки, ни брус, ничего. Зерно тоже не поставлять, — продолжал я.

— Так они же будут через Европу перекупать, через ту же Францию, — заметил Кутепов.

— Вот пускай и покупают через Францию втридорога, — кивнул я. — Это уже не наши проблемы.

— Так они же войну нам объявят! — не выдержал наконец Пылаев. — Мы ведь их на голод обрекаем.

— Не объявят, — ухмыльнулся Мезинцев. Мне даже показалось, что он едва не рассмеялся.

— Ваша задача, Аристарх Петрович, — выдвинуть им встречные требования, — я кивнул секретарю, подавая знак, чтобы он продолжил. — Данный указ вступает в силу с сегодняшнего дня и действует до тех пор, пока император не скажет обратного.

— Ваше императорское величество, — снова привлёк моё внимание Пылаев. — Так какие требования-то? Что мы от них требовать будем?

— Для начала требую, чтобы выдали виновных в покушении по данному списку, — я взглядом указал на лист бумаги, лежащей перед Пылаевым. — А вот когда условия по нашему требованию будут выполнены, тогда и обсудим возможное сотрудничество в будущем. Опять же вопрос, с чего это норвежцы решили покушение на императора устроить? Здесь тоже вопросов масса, и я не уверен, что мы снова сможем возобновить прежние отношения, такие же, какие были раньше. По крайней мере, предположу, что норвежцам это будет непросто. Всё-таки рыльце они изрядно замарали и сейчас им предстоит побегать, чтобы доказать, что они благонадёжные партнёры. А я уж погляжу, насколько сильно они хотят возобновить отношения с Российской империей.

Я вдруг заметил, что у Иосифа Виссарионовича Джугашвили хмурый вид. Я хотел было спросить, чем он недоволен, но тот меня опередил.

— Ваше императорское величество, — произнёс он. — Вот вы норвежцам кислород перекрыли, а вы забываете, что они-то в основном с Архангельской губернией контактируют. И тем самым вы не только норвежцев наказываете, вы весь мой регион наказываете. Там ведь безработица начнётся. На одних только судоремонтных верфях больше пяти тысяч человек работают. Куда им подаваться, чем им семьи кормить свои? Да и продажи сырья и леса неплохо регион кормили.

— Ну а что вы предлагаете? — спросил я. — Спустить всё на тормозах? Позволить норвежцам и дальше вести с нами работу, ожидая очередного покушения?

— Ваше императорское вещество. Позвольте, я иной вариант предложу.

— Так предлагайте, — произнёс я. — Мы поэтому здесь и собрались, чтобы формировать правильные решения.

— Видите ли, я вам говорил в прошлый раз, что из Польши и Прибалтики следует перенести некоторое производство. Я тут провёл анализ и вижу, что некоторые машиностроительные заводы и предприятия по переработке металла неплохо бы перенести к нам в Архангельск. Тем самым мы и людей работой обеспечим, и престиж района поднимем. Да и у норвежцев будет больше мотивации скорее с нами отношения наладить. Опять же металл у нас на Кольском хороший добывается. Кроме того, зачем этот металл возить через всю Россию, когда можно наладить переработку и производство оружия и техники прямо там, чтобы было предприятие полного цикла. Это решит массу проблем. Кроме того, как я знаю, к списанию планируются винтовки Арисака. А это ведь неплохое оружие. Просто патронов у нас под них нет. Так мы сможем и здесь производство наладить.

Хм-м, интересно…

— Это же переучивать сколько людей придётся! — встрял Кутепов.

— А зачем переучивать? — возразил я. — Отправить же из Польши и Прибалтики людей в Архангельск.

— Да, условия там будут совсем не курортные, — хмыкнул Мезинцев.

— Не курортные, — согласился я. — Так мы им и жалование повысим. Думаю, они гораздо охотнее побегут. Опять же, кто-то согласится, кто-то не согласится. Таким образом, мы закроем вопрос безработицы в Архангельске. Местные обучатся и тоже станут специалистами. Я думаю, что всё дело займёт… Сколько, по прикидкам, займут все эти мероприятия? Как считаете, господа?

— Пять лет максимум, — заявил Джугашвили. — Это крайний срок. Но я считаю, что мы за три года сможем уложиться.

Очень знакомые заявления. И что-то мне подсказывает, что обещания будут исполнены.

— В Архангельской губернии, — произнёс Джугашвили, — проживает более пять миллионов человек.

На этом моменте я сам опешил. Такие данные не поднимал, но уверен на сто процентов, что это в несколько раз больше, чем в двадцать первом веке. Хотя, чего тут удивляться? В России этого мира и людей живёт в три раза больше.

— Небольшая безработица и сейчас есть, — продолжил он. — Но вот после вашего указа, боюсь, как бы процентов тридцать людей работы не лишилось.

В одном месте прибудет, в другом убудет.

— Ваше императорское величество, — вдруг произнёс Кутепов. — А как быть с производствами в Польше и Прибалтике, которые мы уже переносим в Архангельск?

— Как-как… Пускай тоже работают. Нам не помешает производство и там, и там. Не будем же мы замораживать теперь всё. К тому же постараемся сделать без лишней шумихи. Незачем заставлять Европу суетиться.