Дебют

— Ишь, что выстроили тут, палаты какие! — царь усмехнулся, — А красиво… Я бы даже сказал: лепота!

Я, наблюдая за всем этим, ощущал смешанные чувства. С одной стороны, Иван Грозный внушал уважение и трепет. С другой стороны, слишком уж он походил Юрия Яковлева из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Фильм-то снят по мотивам пьесы Булгакова, но сценарий писали позже. Да и фразочки те самые. Мне даже показалось, что это и есть Яковлев, а не настоящий Иван Грозный. Он даже внешне похож. Или не он? Напрашивается фраза «Я не узнаю вас в гриме».

— А ты чего здесь вырядился? — он уставился на Николая Первого. — Чего такой блестящий, сияешь как котовьи яйца! Железок понавесил, словно зерцало.

— Вы что себе позволяете? — добавив грозности в голос, спросил Николай.

Правда, по сравнению с Иоаном Васильевичес, его претензия выглядела, мягко говоря, неубедительно.

— А ты мне тут не смерди, как князь Курбский. Это я аж за сто локтей учуял кровь худородную, Романовскую. Радуйтесь, что я вашего предка Федьку на кол не посадил. Иначе, не кудахтали бы тут. Развел я курятник!

Все трое одновременно вдохнули изображая праведное возмущение. но дальше дело отчего-то не пошло. Врукопашную с Иоанном Васильевичем никто не кринулся.

Я наблюдал за разворачивающимся спектаклем. А по-другому это сложно было назвать. Как минимум, он отчитывал своих потомков и последователей, а на меня, как будто бы нарочно, внимание не обращал. Складывалось впечатление, что это какой-то театр для одного зрителя. Однако, несмотря на всю свою эпатажность, царь почему-то был мне более симпатичен. Что-то было в нём. Может харизма? Двигался он уверенно, и пронзительный взгляд внушал уважение, будто лев смотрит. Так, только царь и может смотреть.

Однако, если припоминать историю, пускай и называли Иоана Васильевича грозным, однако при его правлении, длившемся сорок лет, погибло едва ли 5 тысяч человек, что на самом деле удивляло. Цифры то невелики. Ведь тот же Карл IX, культурный монарх, за одну только ночь умудрился погубить более тридцати тысяч гугенотов. И сам лично отстреливал беззащитных жителей столицы из аркебузы. А ухлопали их всего-то потому, что не сошлись в вопросах веры.

Если не путаю, по тому поводу даже была легенда, что, когда к Карлу подошёл советник и сказал, что у гугенотов и наших солдат форма одинаковая. Мол, повязки им на руки надели, но при этом повязки не всегда видны, и сложно понять, кто наш, а кто не наш. На что Карл ответил просто — убивайте всех, Бог на том свете уж разберётся, кто из них наш, а кто нет. Отсюда вопрос, кто ещё из этих императоров кровавый и грозный?

Впрочем, не уверен, что это было именно во время Варфоломеевской ночи, но очень похоже.

— Что ж вы такие нерасторопные да бестолковые? — снова притопнул ногой Иван Васильевич. — Неужто понять не можете, что я хочу с преемником речь вести? А вы мне тут только мешаете.

— Мы вообще-то тоже тут общались, — важно заметила Екатерина.

— Что вы ему расскажете? Как распутством да пьянством заниматься? — рыкнул царь.

— А вы ему что расскажете? Как нужно налаживать отношения с детьми? — хмыкнула императрица.

— Я тебе сейчас! — взревел он и замахнулся посохом.

Этот замах выглядел немного неестественно, потому что находился царь метрах в пяти от императрицы.

— Выслушивать подобные речи от мелкого царька я не намерена, — вздёрнула нос Екатерина Великая. — Посему, удаляюсь, чтобы прогуляться на свежем воздухе, подальше от душных речей, — произнесла она, а потом посмотрела на Николая I. — Николаша, составишь мне компанию?

— Конечно, бабушка, — ответил тот, слегка уколов императрицу.

В следующий миг все трое, включая Александра, растворились в воздухе, будто бы их и не было.

Иван Васильевич обошёл по кругу чертог, внимательно осматривая углы, будто пытаясь высмотреть, не спрятались ли где бежавшие императоры и наследник. Затем важно прошёл к тому трону, где все восседала императрица Екатерина Великая, и с глубоким вздохом уселся прямо на трон, умостив рядом свой посох.

Снова поглядев по сторонам, он окинул комнату взглядом, и наконец его глаза остановились на мне.

— Ну что стоишь? Чего ждёшь? — спросил он.

— А чего мне, собственно, делать-то? — удивился я.

— Присаживайся. Говорить с тобой буду, — указал Иван Васильевич на соседний трон.

— Благодарю, — произнёс я и, пройдя к высокому креслу, присел на его край.

Наблюдая за мной, царь лишь усмехнулся.

— Да уж, нынче в цари абы кого берут. Благо Россия не на волоске держится. Будет тебе хоть какая-то фора, да несколько попыток на ошибку, — произнёс он.

— Да я как-то и не собираюсь ошибаться.

— Все ошибаются. Порой и не понимают, что совершили ошибку. Порой самые благие с виду дела кажутся правильными, а являются грубейшей ошибкой, ведущей к катастрофе. А самые несправедливые и глупые, неверные, на первый взгляд, — оказываются самыми верными. Так что не спеши загадывать наперёд. История не любит самых умных.

Я не стал никак комментировать его слова, изображая внимание и слух.

— Холопов и приближённый в узде держи, спуску никому не давай. Только почувствуют, что царь добренький, мгновенно трона лишишься. Немчура, поляки, все набегут, лишь бы свой кусок отхватить. А свои же ради мелкой выгоды на блюде с золотой каёмочкой им всё и предоставят. Только попробуй у меня хотя бы пядь русской земли врагам отдать. Самолично накажу! — с этими словами он схватил свой посох и потряс им. — Я за тобой наблюдаю. Все мы наблюдаем. Даже эти вон голодранцы, — он мотнул головой куда-то в сторону, вероятнее всего, имея в виду Екатерину Великую и Николая I.

— Отчего же голодранцы? — не согласился я. — Они немалый вклад принесли в развитие Российской империи.

— Вот если бы они не придавались пьянству да распутству, принесли бы ещё больше. А так ничего большего они не заслужили, — бескомпромиссно заявил царь. — Ты хоть и не нашенский, а духу и самообладания не теряешь. По девкам не шастаешь. И вина, как я вижу, не пьёшь. Это по нраву мне. И смотри, не подводи моего доверия. Я слежу за тобой. А коли расстроишь меня, кара моя тебе не понравится, — с этими словами Иван Васильевич, по примеру прежних правителей, тоже растворился, и в чертогах я остался один.

Да уж, было о чём подумать.

— Не засиживайся там, — раздался откуда-то голос царя. — Ты пока что ещё господом богом не отмечен. Вот когда станешь помазанником, тогда и будешь здесь, как у себя дома рассиживаться. А пока что, брысь!

На этом моменте я проснулся.

Глава 7

Агентура

Император должен знать все! Особенно о том, что творится при его дворе. Вон, слуга, проверенный сто раз, едва не угостил своего государя кофейком с ядом. Мне теперь что, заводить какого-нибудь специального человека, чтобы тот первым пробовал каждое мое блюдо? Вроде, когда-то такое уже было. Но при Романовых — точно не было. И, кажется, до сих пор никого не пытались травить? Впрочем, и огненными шарами никого не пытались убить. Все больше по старинке — из револьвера, или динамитом взорвать. Боюсь, кто-нибудь додумается ухайдакать меня из винтовки с оптическим прицелом. А что такого? «Мосинка» бьет далеко, на километр, если не больше. Оптический прицел можно купить в любом магазине охотничьих товаров. Вычислить маршруты, по которым я езжу — это не сложно, засесть в засаде. Бах. И нет императора.

Нет, черные мысли нужно гнать. Не хочу входить в число государей, причисленных к лику святых, да меня, покамест, к ним и не причислят. Коронации не было, стало быть, миром меня не мазали и я пока государь, но не помазанник божий. Так что, рановато мне становиться покойником. Тем более, я им уже был.

Приказал Пегову подыскать при дворе парочку человек, чтобы время от времени получать конфиденциальную информацию, а ещё, как я полагаю, Мезинцев должен расстараться, чтобы расставить при дворе собственную агентуру. Выяснял — а почему раньше не было? Оказывается, имелся запрет покойного императора. Дескать — присматривать за двором, включая прислугу, не этично! А слушать слухи и сплетник, так вообще недостойно государя-императора.

Я опять удивился — как это дедушка умудрился дожить до глубокой старости? Не интересовался — а на Николая Александровича покушения были? Если и были, то историкам о том неизвестно. И мысли у покойного царя слишком уж оптимистичные и радужные были. Нашел, кому доверять! Что за придворными, что за прислугой и нужно присматривать в первую очередь. Как говаривала одна известная артистка в не менее известной роли: «Прислуга — главный враг в доме!»

Нет, у меня несколько иной подход. Я уже разрешил Мезинцеву вербовать в агенты и врачей, и адвокатов, и священников. Раньше их запрещалось трогать. Мол — носители чужих тайн! А мы следуем примеру предков. Петр Первый, вон, приказал священнослужителям, чтобы те докладывали светскому начальству, если на исповеди узнавали о «воровских делах». И правильно сделал, между прочем. Напомню, если кто-то забыл, что ворами именовались не расхитители чужого имущества, а государственные преступники.

Сплетни — это тоже информация, только нужно вовремя определить — несет она какую-то пользу, или нет? Но даже если и нет прямой пользы и выгоды, то есть информация к размышлению. Сплетни, как правило, на пустом месте не появляются.

Императорский двор — тот еще гадюшник. Вроде бы, сороковой год двадцатого века идет, а придворные, словно бы не вылезли из восемнадцатого столетия, хотя и ездят на службу в современных авто, носят не кринолины с камзолами, а современные костюмы и платья, но все равно… В общем, серпентарий. А некоторые «гады» сами уже решили на добровольных началах поверять мне кое-какие сведения. Вот, скажем, камергер Александров, которого зовут Максим Александрович, но все поголовно именуют его Максиком. Все, кроме меня. Выглядит лет на двадцать, маленький, конопатенький. Мужику под сорок, а он в камер-юнкерах до сих пор. Удивительно, как он в чин-то пролез? Наверное, надеется стать камергером? Ну-ну, надейся. Медалькой какой-нибудь я его награжу, вроде «За победу над пьяным медведем в зоопарке» или орден Сутулого, а более высокую придворную должность? Шиш. Правда, я ему ничего не обещал, но пусть надеется. Надежда — глупое чувство. Об этом сказал не я, а Макс Фрай устами своего героя, но фраза мне нравится. Но как информатор Максик полезен.

Вот и сегодня, улучив момент, когда я шел по коридору, легким кивком позвал за собой Александрова, а тот так понесся, что едва не сбил с ног лакея. Выведя камер-юнкера на открытое место, чтобы все видели, как император с ним общается (зайти за портьеру, так все равно увидят, а слухов станет гораздо больше), ласково поинтересовался:

— Любезный Максим Александрович, а что у нас нового?

— Да ничего такого, чтобы вас заинтересовало, — скривился камер-юнкер. — Так, мелочевка, не стоящего вашего внимания.

Я, уподобившись Зевсу, слегка нахмурил брови — мол, это мне решать, стоит или не стоит:

— А по мелочи? — спросил я.

— Если только по мелочи. А по мелочи… — призадумался Максик. — Придворная дама — фрейлина ее императорского величества вдовствующей императрицы Александры Федоровны опять приезжала сюда из Гатчины, требовала у камердинера Носкова, чтобы тот на ней женился. Мол — императрица ее хочет уволить, а она до сих пор не замужем. Грозилась к вам пойти, чтобы вы заставили Носкова исполнить его обещание.

— Так Носков — человек солидный и, вроде бы, даже женатый? — удивился я.

Носков и на самом деле производил хорошее впечатление. Служит по департаменту внешней торговли в МИД, камергером стал не за заслуги предков, а покойный дедушка его так повысил, за его собственный вклад в развитие экономики, да и я его уже на выдвижение наметил. Может, им и заменю своего министра иностранных дел? Но пока еще не решил. Знаю, что с торговлей он управляется, а вот как пойдут дела с дипломатией, пока не уверен. Опыт работы в посольствах у человека есть, но лишь по торговой части. Сам же Носков редко общался с политиками..

— Так да, Станислав Сергеевич человек женатый, насквозь положительный, — осклабился Максик. — Он этой фрейлине, которая тогда и фрейлиной не была, предложение делал. Отказала, так во фрейлины хотелось, при дворе дефилять, а нынче вспомнила. Мол — коли обещал, женись. Подумаешь, десять лет прошло.

Я только отмахнулся. Если так — то это уже не ко мне, а к врачу. Наверняка есть психиатры, которые вставят мозги фрейлине. Если бы камер-юнкер раздобыл какой компромат на директора департамента, тогда да, информация нужная. А так, к чему это мне?

— Ещё что интересного?

— Флигель-адъютант Соснин разбил очередной аэроплан, — наморщил лоб Максик, будто изо всех сил напрягал извилины.

Про Соснина с его аэропланом — вернее, с легкомоторным самолетом я знал. Мезинцев уже проверял — откуда у флигеля деньги на самолеты, которые он разбивает не реже одного раза в год? А вдруг берет взятки или его спонсируют враги? Оказывается — продал имение, а вырученные деньги спустил на авиацию. Как сам до сих пор жив? Надо бы флигелю посоветовать в авиаторы перейти, так не хочет. Свобода дороже. А может, оно и к лучшему. Если свои самолеты бьет — его дело, а казенные, то лучше не надо.

Я выжидательно посмотрел на Александрова, ожидая от него чего-то поинтереснее.

Максик замялся, но уж слишком был у него лукавый вид, словно у ребенка, узнавшего какую-то тайну, которую хочется поведать всем окружающим. Например — узнал, что папа купил бутылку, спрятал ее на балконе, а мама про то не должна знать. А так хочется рассказать! Ребенок походит кругами, да и сдаст папу.

— Максим Александрович, я же все равно все узнаю, — улыбнулся я, хотя хотелось сказать другое. Мол, телись быстрее, что ты себе цену-то набиваешь?

— Все придворные дамы решили объявить бойкот вашей будущей невесте, — наконец сдался он.

О как.

— А что за дамы? — удивился я.

У меня же нет фрейлин, не положено императорам иметь придворных дам, если они не женаты. Разумно, между прочим. Не стоит создавать правителю курятник. Впрочем, одному из моих предков, с которым я встречался в «чертогах», наличие законной супруги не мешало топтать своих придворных «курочек», а потом выдавать их замуж за генералов и прочих важных персон.

— Придворные дамы вдовствующей императрицы, фрейлины вашей матушки, — принялся перечислять камер-юнкер. — А к ним присоединились жены придворных, а также жены генералов. Да что там — отец Никодим, который вашу будущую невесту православной вере наставляет, уже от своей матушки нагоняй получил — мол, негоже православному батюшке «портомойке» Закон Божий читать. Я почему про матушку знаю, — пояснил камер-юнкер, — потому что мы с ними соседи. Мы на второй линии живем, в восьмом доме. Только отец Никодим на втором этаже живет, а я на первом. Вот слышал, как матушка Ольга его чехвостила. Из окон долетело.

При упоминании отца Никодима я мысленно вздохнул. Он же считается моим личным духовником. А я, такой-сякой, не то, что на исповедь не являюсь (вру, был один раз), так еще и заутрени пропускаю. Батюшка уже жаловался Ольге Николаевна, а я только отмахнулся и отбрехался — дескать, я молюсь в своем кабинете, а тратить время на посещение храма, пусть и домового, совершенно нет времени. В кабинете я не молюсь, но иной раз осеняю себя крестным знамением. Человек-то я верующий (сам так считаю), но абсолютно не воцерковленный. На службы хожу редко, постов не соблюдаю. Наверное, как и девяносто девять процентов людей из моего времени. Здесь ситуация иная, но все равно, нет того религиозного рвения, что было при прежних государях.

Но мое отношение с Господом не должно волновать ни священника, ни, тем более, матушку. Или я не прав?

— А какое дело матушке Ольге до бойкота? — поинтересовался я без особого интереса. Ну объявили бойкот, ну и что? «Темную» не устроили, так и слава богу.

— А матушка очень дружна с некоторыми придворными дамами, — пояснил Максик. — Поэтому, она считает, что супруг обязан сделать так, чтобы ваша будущая невеста принесла извинения госпоже Титовой. Мол — пока не извинится, обращать ее в православие не следует. А батюшка говорит, что извинения должны быть искренними и портомойка сама должна прийти к этому выводу…

Неслыханное дело. Попадья дружит с придворными дамами? В прежние времена дамы бы не дружили с женами священников, социальный слой разный, а у нас, видите ли, либерализм. Так, а какое слово Максик сказал?

— Максим Александрович, а кто это у нас портомойка? — искренне спросил я. Ну, почти искренне, потому что начал догадываться.

— Н-ну, понимаете ли, ваше величество, — промямлил камер-юнкер, а потом неожиданно твердо сказал. — Портомойкой нынче зовут вашу будущую невесту. Все-таки, ей следовало вести себя гораздо сдержаннее по отношению к женщинам. Тем более, что у вас мадмуазель Титовой ничего не было. А даже если и было бы, то это не оправдывает использование швабры или половой щетки в качестве орудия для битья. Да и голой рукой бить придворных не след. Будущей русской императрице — если она станет таковой, негоже поднимать руку на своих подданных.

Вот тут я с Александровым абсолютно согласен. Распускать руки — не дело для женщин, тем более для императриц. Она же видит себя государыней Всея Руси, верно? А вот императору можно… М-да, чего это я? Нет, разумеется, императорам тоже не следует распускать руки, даже если им этого хочется. Петр Великий, лупивший бояр, а потом и сановников дубинкой, пример так себе, не очень хороший. Что толку, если Петр отлупил казнокрада, а потом его и простил? Бить не нужно, а вот сажать в тюрьму или казнить — вполне возможно. И народу нравится, если император большую шишку к ногтю прижмет. Но народу всегда нравилось, если сильных мира сего гладят против шерсти. Главное, чтобы толк в этом был.

Кстати, отчего Эдиту Марию прозвали именно портомойкой? Почему не уборщицей или не полотеркой? Не говорю уж — «специалист по клинингу». Портомойка… Кажется, когда-то так называли прачек самого низшего класса, из тех, кто стирал мужское нательное белье — рубашки и кальсоны? Правда, не уверен, что среди прачек имелась специализация.

Вот и думай — а стоит ли объявлять невестой портомойку? А ведь неглупый человек дал такую кличку, очень неглупый. Кличка такая штука, что способна испортить всю жизнь. Неужели это сделала Анна Титова? Девушка языкастая. А может, ее папаша?

С Титовым, кстати, недавно случился забавный случай. Камергер, став начальником Императорского кабинета, резво принялся наводить в нем порядок. Провел ревизии едва ли не во всех отделах и учреждениях, отправил под суд десяток чиновников, а пятерых довел до сердечного приступа или самоубийства. Зато умудрился вернуть в казну миллион рублей. Но имелись и казусы. Так, Георгий Егорович отыскал несоответствие в Академии наук — почему академикам выделяют в год пятьсот ведер спирта с государственных винокурен, а еще выделяют деньги на тот же спирт? Поначалу Титов вообще возмущался — мол, не слишком ли много академики пьют? Получается, тысяча ведер, что в простом пересчете дают две тысячи ведер водки? А академиков, вместе с членкорами, докторами и профессорами гораздо меньше. Не упьются ли?

Кстати, почему у нас спирт и водку до сих пор считают в ведрах, а не в литрах, если метрическая система существует с двадцать девятого года?

Титову разъяснили, что спирт нужен и микробиологам, и просто биологам, а не только для приема внутрь, а для работы. А то, что насчитывают два раза, так для удобства. В Санкт-Петербурге и других крупных городах, где есть императорские заводы, спирт удобнее отпускать сразу, а в других местах, его лучше приобретать у частных лиц. Мой доблестный камергер поуспокоился, но ненадолго, потому что теперь он решил выяснить — а сколько же нужно спирта реально? Нет ли где кражи государственного имущества? Мне-то спирта не жалко, но коли крадут — непорядок. Так что, пусть проверяет.

Но если вернуться к теме «портомойки», то все равно, рано или поздно выяснится, кто запустил в обращение эту кличку. А коли я и на самом деле женюсь на немке, а мадемуазель Титову сделаю фрейлиной ее императорского величества? Ох, что тут будет! Эдита Мария девушку живьем съест, не поморщится, или наоборот, Титова Аннушка начнет ответные «боевые действия». Этак они все швабры во дворце переломают, а если ещё веники в ход пойдут? Сплошные расходы. А если все женщины при дворе разобьются на два лагеря, так страшно подумать, что и начнется. Гражданская война в отдельно взятом дворце. Оно мне надо?

Нет, шутки шутками, нужно что-то делать. Если женюсь, то язычки все прикусят, но осадок останется. И в мемуары какая-нибудь зараза вставит.

Отпустив Максика, расстроенного тем, что император опять его ничем не наградил, я рассеянно отправился в свой собственный кабинет, размышляя, что нужно что-то предпринять. Может, отправить невесту в Богемию? Нет, она же Баварская, что ей в Богемии делать?

И, как водится, у дверей увидел матушку. Наверняка она снова хочет поговорить со мной о будущем немецкой принцессы. После некоторой церемонии приветствия — я целую матушке ручку, она ласково гладит меня по голове, Ольга Николаевна сказала:

— Ваше величество, надеюсь, вы сможете уделить мне время. У меня имеется важный разговор. Как вы понимаете, речь пойдет о Эдите Марии.

Я вздохнул, открывая дверь в приемную, где уже сидело человека три, которым на сегодня была назначена встреча. Первым был директор департамента медицины, которого я хотел сделать министром здравоохранения, ещё двое — представители оборонки, вернее, гражданские специалисты военного министерства, с которыми следовало обсудить некоторые вопросы.

Понятное дело, что все тут же вскочили, а увидев великую княгиню, лица у всех вытянулись. Осознали, что придется ждать. Надо секретарю сказать, чтобы посетителей чайком попотчевал, что ли, кофе-то пока не прижилось. А мне так в последнее время его и пить не хочется.

— Господа, приношу вам свои извинения, — обратился я к сановникам. — Но у великой княгини есть дело государственной важности.

Ну да, что может быть важнее для государства, нежели частная жизнь императора.

Глава 8

Оберег чернокнижника

Уже открывая дверь кабинета и, пропуская матушку вперед, обратил внимание, что великая княгиня пришла с ридикюлем. Раньше она не носила в покоях Зимнего дворца никаких сумочек. С чего это вдруг?

Паранойя, которую я в последнее время старательно холил и лелеял, проорала, что у Ольги Николаевны там может оказать заряженный пистолет или граната. Но коли не доверять человеку, который считается моей матушкой, так к чему же жить?

— Александр, вы можете мне довериться? — спросила великая княгиня, даже не подозревая о том какое усилие я над собой делаю прямо сейчас. — Я сейчас кое-что сделаю, а вы не спрашивайте — что я собираюсь сделать. Обещаю, что как только все выполню, то все объясню.

— Надеюсь, это не больно? — для приличия поинтересовался я. Пока я мог доверять великой княгине, даже считал ее своим другом, насколько это возможно.

— Не бойтесь, — ободряюще улыбнулась матушка, раскрыв ридикюль, а потом попросила. — Сдвиньте обшлаг рукава и снимите часы.

Я молча повиновался. И обшлаг рукава у кителя сдвинул, и наручные часы снял. Часы, кстати, наши, российские, такие, как я люблю — без «прибамбасов» и с арабскими цифрами.

Ольга Николаевна вытащила из сумочки браслет. На вид — массивный, из желтого металла, скорее всего — из золота.

— Дайте мне вашу руку, — потребовала она и я покорно протянул ей левую руку.

Великая княгиня молча застегнула застежку, а я ощутил тяжесть браслета. Подняв руку, принялся изучать драгоценную цацку. Похоже, старинный, а на золоте вытравлены какие-то буквы. Я уже приготовился расшифровывать странную надпись, как вдруг золото принялось истончаться прямо на глазах, а вскоре совсем исчезло, словно льдинка, растаявшая на ладони. Но ни воды, ни холода я не ощущал.

Невольно я встряхнул рукой. Странные ощущения. Кажется — чувствую тяжесть, грамм двести, а то и триста, но почему-то ничего не вижу.

— Фух, слава бога, — перекрестилась великая княгиня. Прижав меня к себе, приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в лоб.