Помоги проекту - поделись книгой:
Она лежала на соломенной постели, закутанная в плащ своего мужа, а на груди у нее лежала большая, черепахового цвета, кошка. Удивительная кошка как будто чувствовала всю свою великую полезность. Плащ и кошка были для страдающей единственными способами согреться, разве только ее муж держал ее руки, а мать согревала ей ноги.
Когда Вирджиния умерла, Эдгар По утратил ту единственную, что удерживала его хоть немного от падения, впал в полубезумие и почти постоянно пил. Жена, умирая, попросила Мэри Луизу Шью (женщину, которая занималась благотворительностью и помогала нуждающимся людям, а посему была частой гостьей в доме По, ухаживая за больной и облегчая ее страдания) не покидать его. Писатель вел себя настолько ужасно, что все друзья отвернулись от него. А вот миссис Шью не оставила его в беде: она ухаживала за ним, пока он окончательно не поправился, и за это время они сильно сблизились.
7 октября 1849 года Эдгар По скончался в больнице, и смерть его до сих пор покрыта завесой тайны. Одни считают, что писатель умер от злоупотребления алкоголем — замерз в придорожной канаве и был ограблен, а уже затем был доставлен в больницу. Но эта версия никем не доказана, как и та, что утверждает, будто Эдгар По подкармливал бродячих котов и кошек, ласкал их, брал на руки и «был укушен бешеной кошкой».
Что же касается Катарины, то ее литературный образ надолго пережил ее саму, а также хозяйку и хозяина.
Кот Мисуф Александра Дюма
Александр Дюма-отец (1802–1870) — один из самых читаемых французских авторов, мастер приключенческого романа. Две самые известные его книги — «Граф Монте-Кристо» и «Три мушкетера» были написаны в 1844–1845 гг. Мы не будем вдаваться в литературоведческие споры о реальном авторстве этих произведений, ибо не это является темой книги. Отметим лишь, что под именем Дюма вышло огромное количество исторических романов, и помимо этого его перу принадлежат также пьесы, статьи и книги о путешествиях.
У Александра Дюма также есть книга «История моих животных», вышедшая в свет в 1867 году, и в ней изложен интересный случай:
Моя мать была жива, а я служил у господина герцога Орлеанского, и это давало полторы тысячи франков.
Я был занят работой с десяти часов утра до пяти часов пополудни.
Мы жили на Западной улице, и у нас был кот по имени Мисуф.
Этот кот упустил свое назначение: ему следовало бы родиться собакой.
Каждое утро я выходил в половине десятого — мне требовалось полчаса на то, чтобы дойти от Западной улицы до моей канцелярии, расположенной в доме № 216 по улице Сент-Оноре, — каждое утро я уходил в половине десятого и каждый вечер возвращался в половине шестого.
Каждое утро Мисуф провожал меня до улицы Вожирар.
Каждый вечер Мисуф ждал меня на улице Вожирар.
Там была для него граница, круг Попилия. Не помню, чтобы он когда-нибудь переступил эту черту.
И что любопытно — в те дни, когда какое-либо обстоятельство мешало мне исполнить сыновний долг, и я не должен был вернуться к обеду, можно было сколько угодно открывать Мисуфу дверь: свернувшись в позе змеи, кусающей свой хвост, Мисуф не трогался со своей подушки.
Напротив, в те дни, когда я должен был прийти, если Мисуфу забывали отворить дверь, он царапал ее когтями до тех пор, пока ему не открывали.
Моя мать, обожавшая Мисуфа, называла его своим барометром.
— Мисуф указывает мне дурные и хорошие дни, — говорила эта восхитительная женщина. — Дни, когда ты приходишь, для меня ясные, а когда не приходишь — дождливые.
Бедная матушка! Подумать только — лишь в тот день, когда мы утратим эти сокровища любви, мы замечаем, как мало ценили их, пока обладали ими; только тогда, когда мы уже не можем видеть тех, кого любили, мы вспоминаем, что могли бы видеть их чаще, и раскаиваемся в том, что не насмотрелись на них!..
Итак, я заставал Мисуфа посреди Западной улицы, там, где она выходит на улицу Вожирар: он сидел на заду, устремив взгляд в даль улицы Ассаса.
Завидев меня издали, он начинал бить хвостом по мостовой, затем, по мере того как я приближался, вставал и начинал прогуливаться поперек улицы Вожирар, задрав хвост и выгнув спину.
Как только я вступал на Западную улицу, Мисуф, как собака, ставил лапы мне на колени; затем, подскакивая и оглядываясь через каждые десять шагов, он направлялся к дому.
В двадцати шагах от дома он оборачивался в последний раз и убегал. Через две секунды в дверях показывалась моя мать.
Благословенное видение, скрывшееся навеки; я все же надеюсь, что оно ждет меня у других врат…
Вот о чем я думал, милые читатели; вот какие воспоминания вызвало имя Мисуфа.
Поясним. Александр Дюма родился в семье генерала Тома-Александра Дюма, а мать его звали Мария-Луиза Лабуре. Дюма считался квартероном, так как его бабушка по отцовской линии была чернокожей рабыней с острова Гаити.
У герцога Орлеанского Дюма работал с 10 апреля 1823 года сверхштатным писцом с окладом 1200 франков в год, а с февраля 1824 года — 1600 франков в год. С 10 апреля 1824 года он уже работал делопроизводителем. Канцелярия находилась на четвертом этаже дворца Пале-Руаяль. В феврале 1827 года Дюма был переведен в канцелярию вспомоществований, с января 1828 года работал в архиве, а с 20 июня 1829 года и до событий Июльской революции служил помощником библиотекаря все у того же герцога Орлеанского.
Западная улица, о которой говорит Дюма, была расположена на левом берегу Сены, и с 1868 года она составляет южный отрезок современной улицы Ассаса (между улицей Вожирар и авеню Обсерватории). А вот улица Вожирар — это одна из самых длинных улиц в Париже, которая идет от Люксембургского сада в юго-западном направлении.
Простому читателю совершенно не понятно, что такое круг Попилия, о котором говорит Дюма. Тут имеется в виду оригинальный дипломатический прием, который применил Кай Попилий Ленат, живший во II веке до н. э. Он был послан Римом к сирийскому царю Антиоху IV с требованием прекратить завоевание Египта. Когда Антиох попросил дать ему время на размышление, Попилий очертил около него круг на земле и заявил: «Прежде чем выйти из этого круга, дай точный ответ, который я бы мог передать сенату». Пораженный неожиданным демаршем, сирийский царь уступил. Эту историю нам поведал древнеримский историк Тит Ливий.
А теперь несколько слов о весьма одаренном коте Мисуфе, который всегда точно знал время, когда его хозяин возвращался домой.
Каждое утро Мисуф провожал своего хозяина до улицы де Вожирар. И каждый день вечером он приходил на то же место, чтобы с любовью встретить и проводить Александра Дюма до дома.
Но самым необычным в этом для людей почему-то считается то, что если случайно какие-то непредвиденные обстоятельства вынуждали Дюма отодвинуть обычное время возвращения, Мисуф и не думал вставать с подушки.
Только что тут удивительного?
Разве не является доказанным тот факт, что коты и кошки обладают не только свободолюбивым духом, но и замечательной телепатией. Проще говоря, Мисуф был как точный прибор, что всегда четко показывал, когда Дюма придет домой.
Кошачий поэт Шарль Бодлер
Французский поэт, критик и эссеист Шарль Бодлер (1821–1867) так любил кошек, что посвящал им стихи, которые буквально фонтанируют кошачьей одержимостью. Бодлер также известен своими прогулками в поисках бездомных котов и кошек. Он разгуливал по улицам с консервами в руках, одурманенный абсентом и опиумом…
Любимого кота Бодлера звали Тиберий. Журналист Теодор де Грав в статье, посвященной поэту, вспоминает такой случай:
Сегодня годовщина смерти Шарля Бодлера; эта дата вернула мне в память странную драму, которой я был свидетелем однажды утром, в то время, когда знаменитый автор «Цветов зла» еще жил в Париже.
В тот день, зайдя к нему домой, я застал его склонившимся над своим рабочим столом, его правая рука лихорадочно бегала по бумаге, в то время как левая, время от времени, ныряла в мех большого ангорского кота, лениво раскинувшегося рядом со своим хозяином на мягкой подушке.
При звуке моего приближения кот поднял голову, выразил свой гнев несколькими ругательствами и, взмахнув хвостом, как обезглавленная змея, покинул подушку и исчез под шкафом.
Признаюсь, я не пытался его удержать, наоборот, я даже подбодрил его бегство резким взмахом и свистом гибкой трости, которую я держал в руке. Этого было достаточно, чтобы он больше не появлялся.
— Вы не любите Тиберия, — сказал Бодлер, протягивая мне руку: — Но и он не любит вас, — добавил он, улыбаясь.
— Признаюсь, я не люблю кошек.
— Мой дорогой друг, кошки, поверьте, не так глупы, как кажутся, особенно этот кот. Этот мерзавец понимает все сладострастия, и еще вчера он подарил мне зрелище самой утонченной жестокости. Представьте себе, что он принес мне сюда мышку, которую он раздобыл, не знаю где; он бросил ее в моем кабинете и потратил два часа на то, чтобы убить ее. Хитрец!
— И вы позволили это делать этому чудовищу?
— Мой дорогой друг, жестокость на самом деле — это единственная разумная вещь, которая приближает человека к животному.
— И поэтому, конечно же, вы дали своему коту мужское имя, потому что вы называете его Тиберием!
— Это не просто мужское имя, это имя императора. Впрочем, Тиберий устроен, как и все существа, которых судьба сделала высшими, он подчиняется только своим инстинктам. Иногда он, может быть, заходит слишком далеко, но это его так забавляет.
И поэт принялся хохотать тем самым пронзительным металлическим голосом, который прекрасно помнят его друзья.
Разбору семантики кошачьего образа в текстах Бодлера посвящен целый ряд научных исследований. Например, историк литературы О. В. Альбрехт пишет:
«Анализ оригинальных текстов трех стихотворений из „Цветов зла“, посвященных кошкам, позволяет установить смысловые составляющие образа: всезнание, мудрость, причастность теневому началу мира, сближение с образами языческих божеств, идолов; мотив кошачьего взгляда, зрачков; мотивы металлического, каменного и холодного во внешности кошек; мотивы электричества, огня; мотивы запаха, аромата, дурмана, зелья; мотивы женственности и сексуальности. Все эти смысловые компоненты приводят к выводу о связи образа кошек с мотивами мифологического „нижнего мира“, демонизма».
Отмечается, что образ кошки имеет в европейской культуре «устойчивые коннотации, связанные в основном с его средневеково-христианской трактовкой». Коннотации — это сопутствующие значения, такие как «демонизм», «колдовство» и «похоть», прочно закрепившиеся в культуре и литературе до XIX века.
К несчастью, с котами и кошками в средневековой Европе связывались разнообразные (порой совершенно дикие) суеверия, и такое отношение категорически не устраивало Бодлера. Он поэтизировал зло как силу, которая, как пишет историк литературы О. В. Альбрехт, может «опротестовать современный мир, имеющий в качестве культурной базы именно христианство». Но при этом также крайне важной для Бодлера темой были одиночество и отверженность… Соответственно, для него коты и кошки с их репутацией одиночек были наилучшими собеседниками для отвергнутого лирического героя. Они — украшение затворнической жизни «страстных любовников» (amoureux fervents) и «суровых ученых» (savants austères).
Филологи Роман Якобсон и Клод Леви-Стросс в своей статье, посвященной сонету Бодлера «Кошки», приписывают бодлеровским кошкам «роль посредников, носителей смысла, связывающего воедино весь человеческий опыт; в конечном счете, роль носителей высшего знания».
Кстати, именно такими, похожими на древних сфинксов или вещих идолов, увидел котов французский поэт Шарль Бодлер, адресовавший им три стихотворения в «Цветах зла» («Кошки», «Кот», «Кошка»).
В «Цветах зла» Бодлера (1857 год) имеется несколько текстов, целиком посвященных котам и кошкам. Вот, например, его стихотворение «Кот» в переводе П. Г. Антокольского:
Или вот, например, его сонет «Кошки» в переводе П. Ф. Якубовича:
А это стихотворение «Кот» в переводе Эллиса (Л. Л. Кобылинского):
Историк литературы О. В. Альбрехт пишет:
«Кошки — персонажи Бодлера — оказываются связанными с „теневой“ стороной действительности <…> Кошки Бодлера ответственны, по сути, за иррациональное знание (вспомним мотив „колдовства“ в образе кошек). С образом кошки оказывается устойчиво связанным мотив темноты».
В сонете «Кошки» Эреб — это персонификация мрака из греческой мифологии, сын Хаоса и брат Ночи. Эреб взял бы их (кошек) в похоронные гонцы, «когда бы сделаться могли они рабами», то есть когда бы они захотели склонить к службе свою гордость.
«Его зрачков огонь зеленый моим сознаньем овладел…» Многообразно представленный в бодлеровских текстах мотив кошачьих глаз и зрачков также связан с мотивами темноты и сна. Романтический герой Бодлера «погружается» в кошачьи глаза, как в темноту, в вечность, в смерть, в одиночество…
«В трепетных зрачках песчинки золота таинственно блистают…» В текстах Бодлера, когда речь идет о кошачьих глазах, часто упоминаются металлы, кристаллы, камни, песок. И это не просто метафора. По мнению О. В. Альбрехт, «подобная интерпретация мотива глаз и зрачков подчеркивает момент декоративности в образе бодлеровских кошек, тем самым возвращая нас к идее кошек-идолов, языческих божеств». К идее «тех сфинксов каменных, которые в песках неведомых пустынь красиво так мечтают».
Прозаик и поэт романтической школы Теофиль Готье, у которого, кстати, жили кот и кошки Гаврош, Эпонина и Серафита, говорил так: «Если вы понравитесь кошке, она позволит вам стать ее другом, но хозяином — никогда!» В котах и кошках он разбирался прекрасно, а о Бодлере писал:
Так как мы заговорили об исключительных вкусах и маленьких маниях поэта, то скажем, что он обожал кошек, подобно ему влюбленных в ароматы и приводимых запахом валерьяны в какую-то экстатическую эпилепсию. Он любил этих очаровательных животных, покойных, таинственных, мягких и кротких, с их электрическими вздрагиваниями, с их любимой позой сфинксов, которые, кажется, передали им свои тайны; они бродят по дому бархатными шагами, как genii loci (гении места), или приходят, садятся на стол около писателя, думают вместе с ним и смотрят на него из глубины своих зрачков с золотистыми крапинками с какой-то разумной нежностью и таинственной проницательностью. Они как бы угадывают мысль, спускающуюся из мозга на кончик пера и, протягивая лапку, хотят поймать ее на лету. Они любят тишину, порядок и спокойствие, и самое удобное место для них — кабинет писателя. Они с удивительным терпением ждут, чтобы он окончил свою работу, и все время испускают гортанное и ритмичное мурлыканье, точно аккомпанемент его работы. Иногда они приглаживают языком какое-нибудь взъерошенное местечко своего меха, потому что они опрятны, чистоплотны, кокетливы и не терпят никакого беспорядка в своем туалете, но все это они делают так скромно и спокойно, как будто опасаются развлечь его или помешать ему.
Ласки их нежны, деликатны, молчаливы, женственны и не имеют ничего общего с шумной и грубой резкостью, свойственной собакам, которым между тем выпала на долю вся симпатия толпы.
Все эти достоинства были оценены Бодлером, который не раз обращался к кошкам с прекрасными стихами — в «Цветах зла» их три, — где он воспевает их физические и моральные качества; и он часто их выводит в своих сочинениях как характерную подробность. Кошки изобилуют в стихах Бодлера, как собаки на картинах Паоло Веронезе, — и служат как бы его подписью. Надо также сказать, что у этих красивых животных, благоразумных днем, есть другая сторона — ночная, таинственная, кабалистическая, которая очень пленяла поэта. Кошка, со своими фосфорическими глазами, заменяющими ей фонари, с искрами, сверкающими из ее спины, без страха бродит в темноте, где встречает блуждающие призраки, колдуний, алхимиков, некромантов, вызывателей теней, любовников, мошенников, убийц, серые патрули и все эти темные лары, которые выходят и работают только по ночам. По ее виду кажется, что она знает самые последние новости шабаша и охотно трется о хромую ногу Мефистофеля. Ее серенады под балконом других кошек, ее любовные похождения по крышам, сопровождаемые криками, подобными крикам ребенка, которого душат, придают ей достаточно сатанинский вид, оправдывающий до известной степени отвращение дневных и практических умов, для которых тайны Эреба не имеют никакой привлекательности.
Но какой-нибудь доктор Фауст, в своей келье, заваленной старыми книгами и алхимическими инструментами, всегда предпочтет иметь товарищем кошку. Сам Бодлер был похож на кошку — чувственный, ласковый, с мягкими приемами, с таинственной походкой, полный силы при нежной гибкости, устремляющий на человека и на вещи взгляд, беспокойно светящийся, свободный, властный, который трудно было выдержать, но который без предательства, с верностью привязывался к тем, на кого хоть раз устремила его независимая симпатия.
Кошачий «воспитатель» Марк Твен
Для начала небольшое отступление: у 26-го президента США Теодора Рузвельта имелись коты Слипперс и Том Кварц. Так вот имя Том Кварц было позаимствовано из одного из рассказов Марка Твена: так там звали кота некоего Дика Бейкера. А Марк Твен (он же Самуэль Ленгхорн Клеменс) (1835–1910) сам имел пристрастие к котам и кошкам. Он любил их больше, чем людей, и нам известны имена, по меньшей мере, 32 его питомцев: Вельзевул, Бладцерскит, Кислый Маш, Таммани, Мыльный Сал…
Марк Твен родился в маленьком городке Флорида (штат Миссури), а его творческий псевдоним произошел от термина речной навигации. Тогда он был помощником лоцмана на Миссисипи, и выкрик «mark twain» (метка двойка) означал, что согласно отметке на лотлине (веревке с грузом для измерения глубины) достигнута минимальная глубина, пригодная для прохождения речных судов — 2 морские сажени или примерно 3,7 м.
Творчество Марка Твена охватывает множество жанров: юмор, сатиру, философскую фантастику, публицистику и т. д. А вот если бы он не стал писателем, то он определенно мог бы работать кошачьим дрессировщиком. Марк Твен очень любил котов и кошек, и он утверждал, что они единственные из всех живых созданий, не созданные для рабства. Многие его питомцы умели выполнять разные забавные трюки, например, ложиться и притворяться спящими, когда хозяин приказывает им «спать».
На протяжении всей жизни коты и кошки занимали в сердце писателя особое место. Он говорил: «Если бы можно было скрестить человека с кошкой, это улучшило бы людскую породу, но повредило бы кошачьей».
Любовь к животным всегда была одной из характернейших черт Твена. В одном из отброшенных вариантов его книги «Таинственный незнакомец» есть такие слова: «Животные не оставляли его в покое — настолько он им нравился; и он испытывал такое же чувство по отношению к ним». Твен говорит здесь о своем герое, но его слова могут быть отнесены и к нему самому. В годы детства Твена кошки в их доме водились десятками.
И в самом деле, в жизни Марка Твена не было, пожалуй, такого периода, когда бы он не окружал себя котами и кошками. Он совершенно серьезно считал, что без них дом — это не дом, а лишь какое-то временное пристанище. Он говорил: «Что мне нужно от жизни, кроме жены, которую я обожаю? Кошку, старую кошку с котятами».
В разное время у него жили до девятнадцати котов и кошек одновременно, и каждое животное имело имя: помимо вышеперечисленных, еще и Сатана, Грех, Баффало Билл, Зороастр, Палестина, Болтун и т. д. Для писателя было делом чести — найти необычное имя для каждого из своих питомцев.
Рассказывают, что в доме Марка Твена жила необыкновенной красоты трехцветная кошка, предпочитавшая отдыхать на круглом обеденном столе, застланном ярко-красной скатертью. Писатель никогда не прогонял свою любимицу, каждый раз объясняя дочкам, что красный цвет подчеркивает красоту ее шубки. Одного из котов звали Апполинарис, и именно ему каждое Рождество поручали почетную роль: побыть с сестрами, пока в соседней комнате развешивали традиционные чулки с подарками. В этот торжественный вечер коту повязывали нарядный бант.
Марк Твен настолько сроднился со своими многочисленными питомцами, что даже перенял от них некоторые повадки. Например, когда он сердился, по воспоминаниям близких, он даже фырчал по-кошачьи. Дочки Оливия Сьюзен, Клара и Джейн (Джин), чтобы увидеть его таким, специально выводили отца из себя. Нет, девочки не были злыми и эгоистичными созданиями, просто им нравилось наблюдать, как отец становится похожим на большого кота, и они каждый раз в полном восторге кричали: «Ах ты, скверный сердитый кот!»
Сам Марк Твен считал, что дети должны расти вместе с животными, которых в их большом доме в Хартфорте (штат Коннектикут) было множество. Из-за финансовых проблем при переезде в Европу в 1867 году всех питомцев пришлось оставить в Америке, о чем семья горько сожалела. Как-то, сравнивая папу с мамой, уже взрослая дочь Оливия Сьюзен заметила, что разница между ними в том, что «мама любит мораль, а папа любит кошек».
Путешествуя по другим странам в качестве журналиста, Марк Твен старался «брать в аренду» местных котов и кошек. Один из таких эпизодов описал его биограф Альберт Биглоу Пейн. Приехав на лето в город Дублин (штат Нью-Хемпшир), 71-летний писатель попросил местных жителей предоставить ему в аренду котов и кошек — и ему принесли троих. Твен забрал всех: одного из них он назвал Мешковина (Sackcloth), а два других были так похожи друг на друга, что получили одно имя на двоих — Огарки (Ashes). «Он не хотел брать их навсегда, тогда бы это означало, что после его отъезда котики бы остались без присмотра, — пишет Пейн. — Вместо этого он предпочитал арендовать их и платить достаточно, чтобы о них хорошо заботились».
Утверждается, что коты и кошки не воспринимают дрессировку. Но они не воспринимают ее как процесс обучения. Однако они любят играть, то есть они поддаются какому-то подобию дрессировки, если это игра, которая вписывается в рамки привычной жизни. Просто с немного изменившимися условиями. Так вот, среди котов и кошек Марка Твена встречались очень даже хорошо «дрессированные»: они по звону колокольчика сбегались в определенное кресло, а по приказу «спать» могли прикинуться спящими. Животные Марка Твена имели свои пристрастия: больше всего им нравилось наблюдать за тем, как писатель играет в бильярд.
Главным любимцем Твена стал кот Бамбино, который появился у него в последние годы жизни. Дочь Клара как-то во время болезни приручила котенка и оставила его в своей палате санатория. Когда же сотрудники санатория обнаружили кота, Кларе пришлось от него избавляться. Тогда-то она и решила подарить его отцу.
Марк Твен — большой оригинал в области «воспитания» котов и кошек — научил Бамбино лакать воду лапой и этой же лапой гасить огонек свечки в маленькой лампе, от которой писатель прикуривал свои любимые сигары (говорят, что писатель, если бодрствовал, то держал сигару во рту 99 % времени). Когда ему мешал огонек лампы, он делал знак коту: два раза кивал, и кот гасил огонек свечки лапкой, вспрыгивая на тумбочку. Этим умением Бамбино писатель гордился настолько, что ни один его гость не мог покинуть дом, не посмотрев на это представление. Когда кот пропал, Марк Твен даже написал объявление о пропаже в местную газету: «Пропал кот. Большой и интенсивно-черный, упитанный, с бархатной шерсткой. Есть изящный белый узор на грудке. Трудно найти при обычном освещении».
Безусловно, коты и кошки нашли место и в творчестве писателя.
В знаменитой повести «Приключения Тома Сойера», вышедшей в 1876 году, есть глава про «болеистребитель», в которой загрустивший мальчик скормил рыжему коту Питеру снадобье, которое должно было развеять грусть Тома, а вместо этого заставило бедное животное «пуститься в пляс».
Вот фрагмент этой повести в переводе М. А. Энгельгардта:
Том почувствовал, что пора очнуться. Этот род жизни был, пожалуй, достаточно романтичным для его отцветших надежд, но слишком уж мало в нем было чувства и слишком много волнующего разнообразия. Итак, он стал искать способ избавления и, наконец, решил сделать вид, что ему очень нравится «болеистребитель». Он так часто стал просить его у тетки, что надоел ей, и она сказала ему, что он может пользоваться им сам и не приставать к ней. Будь на его месте Сид, к ее удовольствию не примешивалось бы никаких подозрений, но имея дело с Томом, она решила втайне следить за бутылкой. Она убедилась, что снадобье действительно убывает, но ей и в голову не пришло, что мальчик лечил им щель в полу гостиной.
Однажды Том собирался угостить щель порцией лекарства, когда вошел теткин рыжий кот, мурлыкая, жадно поглядывая на чайную ложечку и очевидно прося попробовать. Том сказал:
— Не проси, если не хочешь, Питер.
Но Питер дал понять, что он хочет.
— Ты уверен в этом?
Питер был уверен.
— Ну, если ты просишь, то я дам, потому что я не скупой, но если тебе не понравится, то пеняй на себя.
Питер изъявил готовность, и Том открыл ему рот и влил ложку «болеистребителя». Питер подпрыгнул на два аршина, испустил боевой клич и заметался по комнате, наталкиваясь на мебель, опрокидывая цветочные горшки, производя всеобщий беспорядок. Затем он поднялся на задние лапы и пустился в пляс, в каком-то бешеном веселье, закинув голову назад и выражая диким голосом свое несказанное блаженство. Потом снова заметался по комнате, оставляя хаос и разрушение на своем пути.
Тетка Полли вошла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, проделав несколько двойных сальто-мортале, испустил последнее мощное «ура» и вылетел в открытое окно, увлекая за собою остальные цветочные горшки.
Как рассказывал Марк Твен, эта история была основана на подлинных событиях, которые случились с писателем, когда тот был еще мальчиком.
Вообще в произведениях Марка Твена нет безымянных котов, напротив, он придумывал им замысловатые имена: Генерал Грант, Пророк Моисей, Генерал Галлет, Капитан Семмс, Хорес Грили и т. п. А в рассказе «Простофиля Вильсон» (1894) есть такие строчки: «Говорят, что и без кошки — откормленной, избалованной, привыкшей к почитанию — бывают идеальные дома; быть может, не спорю, но как это доказано?»
Марк Твен много раз фотографировался со своими пушистыми друзьями. Он признался в своей любви к ним, сказав однажды: «Если человек любит кошек, я сразу же становлюсь ему другом и товарищем, без лишних ритуалов».
Что же касается кота Тома Кварца, то это кот из рассказа Марка Твена «Дик Бейкер и его кот». Этот рассказ был написан в 1872 году, а перевел его на русский язык А. И. Старцев. Марк Твен пишет:
Мне как-то довелось слышать его рассказ об этом коте. Вот что он рассказал:
— Джентльмены, был у меня некогда кот по имени Том Кварц, я думаю, что вам бы понравился этот кот, — да и кому бы он не понравился! Он у меня тут жил восемь лет, и более замечательного кота лично я не встречал в своей жизни. Это был большой серый кот, умнее любого старателя в нашем поселке; а уж важен был — сам губернатор Калифорнии не посмел бы с ним шутки шутить! В жизни он не поймал ни одной крысы — считал это ниже своего достоинства. Его интересовало только одно — золото. И уж в этом деле кот мой знал толк, как никто, — лично я, во всяком случае, не встречал ему равного среди людей. Он знал все, что можно знать о плацерной добыче, о карманной же и говорить нечего — он был создан для нее. Он копался в земле вместе со мной и Джимом, когда мы занимались разведкой на горе, и отмахивал с нами по пять миль зараз, если нам случалось забираться так далеко. А насчет участков — это просто невозможно вообразить, какое у него было чутье! Мы, бывало, начнем работать, а он этак поведет глазом и, если ему не приглянется местечко, только посмотрит: как хотите, дескать, а мне тут некогда с вами — и, ни слова не говоря, задерет нос и — домой. Зато если уж ему понравится участок, затаится весь да помалкивает, покуда мы не промоем первый таз. А потом бочком-бочком к нам — взглянуть: если в тазу осталось хоть шесть-семь крупинок золота, с него довольно, такая проба его вполне устраивала; он укладывался на наши куртки и давай храпеть, как пароход; а как доберемся до самого кармана — тут он, конечно, встает и уже сам наблюдает за порядком. Наблюдать-то он был горазд.
Ну вот, тут вдруг подходит вся эта кварцевая горячка. Все на нее поддались и давай долбить да взрывать землю, вместо того чтобы раскапывать верхний слой по склонам; шахты копать, вместо того чтобы скрестись на поверхности. Джим, конечно, туда же — подавай ему жилу, и все. Занялись, значит, и мы этим делом. Начали мы копать шахту, а Том Кварц только диву дается — что, дескать, такое затевается? Ему, понимаете, никогда не приходилось видеть, чтобы золото добывали таким способом, — и он совсем расстроился, не принимает его душа этого, да и только, не по его это части, словом. Очень он был против этих шахт! Верно, считал это совсем уж никудышной затеей. Ну, да этот кот, понимаете, терпеть не мог никаких новшеств — такая натура. Да вы сами знаете, каково со старыми привычками расставаться. Ну все же со временем начинает наш Том Кварц мириться с новым положением дел, хотя, правду сказать, не одобрял он этого вечного копанья шахты без всяких промывок. Наконец он начал и сам спускаться в шахту — дай, мол, попробую разобраться, что у них там такое. А когда уж очень ему тошно сделается и на душе этак кошки заскребут, — он-то видел, что долги у нас растут, а мы между тем и цента не намываем! — возьмет да свернется где-нибудь на рогожке и спит себе. Ну вот, как-то, когда в шахте нашей было футов восемь глубины, порода дальше оказалась такой твердой, что нам пришлось ее взрывать, — это был наш первый взрыв, с тех пор как Том Кварц появился на свет. Зажгли мы фитиль, сами вылезли и отошли шагов на пятьдесят, а про Тома Кварца-то и позабыли — он крепко спал на своей рогожке. Примерно через минуту смотрим — из ямы нашей повалил дым, поднялся треск страшенный, этак с четыре миллиона тонн камня, земли, дыма и щебня поднялось на воздух мили на полторы, а в самой что ни на есть середке всей этой истории Том Кварц, черт его возьми, — и кувыркается-то он, и чихает, и сопит, и все когтями норовит за что-нибудь зацепиться, чисто сумасшедший. Но толку-то, сами понимаете, никакого. Потом целых две с половиной минуты мы его вовсе уже не видели, и вдруг как посыпятся градом камни там и порода, и тут же, футах в десяти от меня, — хлоп! — падает Том. Можете мне поверить — вид у него был невзрачный. Одно ухо загнулось куда-то на спину, хвост торчком, веки повывернуты, сам аж почернел от дыма да пороха и весь с головы до кончика хвоста покрыт жидкой грязью. Что ж, сэр, извиняться, сами понимаете, уже поздно — сказать нам было нечего. Он как бы с отвращением окинул себя взглядом, затем посмотрел на нас, точь-в-точь словно хотел сказать: «Джентльмены, вам, может быть, кажется это остроумным — воспользоваться неопытностью кота в кварцевом способе добычи золота, однако позвольте мне иметь на этот счет свое особое мнение». И тут же повернулся на каблуках, марш домой, и ни слова больше!
Уж такой он был. Хотите верьте, хотите нет, а только такого убежденного врага кварцевых разработок, каким после этого сделался Том Кварц, вы нигде среди кошек не встретите! Со временем он снова стал спускаться в шахты, — вот когда вы подивились бы его уму! Только мы начнем взрывать, чуть фитилек затрещит, он уже на нас глядит — дескать, вы уж меня извините, я пойду, — и с невероятным проворством вон из шахты, да на дерево! Скажете, ум? Нет, не ум, а чистое вдохновение!
— Что и говорить, мистер Бейкер, — сказал я, — предубеждение вашего кота против кварцевой добычи поистине поразительно, в особенности если вспомнить, каким образом оно сложилось. Но неужели вам так и не удалось перебороть в нем этот предрассудок?
— Какое там! Уж коли Том Кварц на чем уперся — конец: вы его хоть три миллиона раз взрывайте на воздух — все равно уже не выбьешь у него этого злосчастного предубеждения против кварцевых разработок.
Марку Твену приписывается множество остроумных афоризмов о котах и кошках. Вот, например, некоторые из них:
«Человек, схвативший хоть раз кошку за хвост, знает о кошках значительно больше, чем тот, кто только читал о них, но никогда не видел».
«Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже».
«Если бы животные могли говорить, собаки надоедали бы всем своей болтливостью. Зато кошки отличались бы редкой в наше время немногословностью».
Так мог говорить только человек, очень хорошо знающий и понимающий тех, о ком он ведет речь.
Мурр — главный кот жизни Владислава Ходасевича
Поэт, мемуарист и переводчик Владислав Фелицианович Ходасевич (1886–1939) родился в Москве, а умер в Париже, куда он с женой перебрался из Берлина в 1925 году (из России они эмигрировали в 1922 году).
По его собственным воспоминаниям, его первыми словами были не «мама», не «дай», а «кыс, кыс». Так началась любовь к котам и кошкам, о которой поэт писал так: «Она проходит через всю мою жизнь, и меня радует, что с их стороны пользуюсь я взаимностью».
Главным котом в жизни Владислава Ходасевича был черный Мурр, названный, как считают многие литературоведы, в честь кота из знаменитого романа Эрнста Теодора Гофмана. Однако сам Владислав Фелицианович четко указывал на другие «исторические корни» своего кота Мурра, в частности, на Ю-ю Александра Ивановича Куприна, с которым они были знакомы еще в Москве.
В одном из рассказов Куприн писал об этой кошке так:
Звали ее Ю-ю. Не в честь какого-нибудь китайского мандарина Ю-ю и не в память папирос Ю-ю, а просто так. Увидев ее впервые маленьким котенком, молодой человек трех лет вытаращил глаза от удивления, вытянул губы трубочкой и произнес: «Ю-ю». Точно свистнул. И пошло — Ю-ю.
Сначала это был только пушистый комок с двумя веселыми глазами и бело-розовым носиком. Дремал этот комок на подоконнике, на солнце; лакал, жмурясь и мурлыча, молоко из блюдечка; ловил лапой мух на окне; катался по полу, играя бумажкой, клубком ниток, собственным хвостом… И мы сами не помним, когда это вдруг вместо черно-рыже-белого пушистого комка мы увидели большую, стройную, гордую кошку, первую красавицу и предмет зависти любителей.
Вообще-то Ходасевич питал стойкую нелюбовь к любым формам публичности и избегал репортеров светской хроники, тщательно оберегая свою частную жизнь от постороннего внимания. Едва ли не единственным исключением стал очерк «В гостях у Ходасевича», опубликованный в начале 1931 года журналисткой Натальей Городецкой. В нем рассказывается:
«В. Ф. склоняется и ловит черного котенка с зеленым галстуком („с бантиком“ сказать нельзя: вас поправят — он мальчик и бантиков не носит). Смотрит на него с большим одобрением.
— Мой не хуже, чем у Куприна… Вы того хвалили… Правда, мой еще начинающий, но перед ним будущность.
Я вижу, ему хочется, чтобы я согласилась, что кот неслыханно хорош».
Удивительно, но Ходасевич писал своему Мурру письма как старому доброму приятелю. Вот одно из них:
«Знаешь, здесь есть барышня — твоя сестренка, очень похожа на тебя лицом и глазами, даже смешно. Оказывается, у вашего брата сходство бывает такое же, как у нашего».
Ходасевич на примере своего любимого Мурра утверждал: «Коты часто настроены мечтательно и философически, они — живое воплощение поэзии и дивной гармонии, а потому — великолепные спутники поэтов».
Когда Мурр скончался в 1934 году, Ходасевич страшно горевал. Поэт Мандельштам (не Осип Эмильевич, а другой, Юрий Владимирович, литературный критик «первой волны» эмиграции) полез было с утешениями:
— Что вы, Владислав Фелицианович, ну околел кот.
— Сами вы околеете! — разозлился Ходасевич.
А еще Ю. В. Мандельштам вспоминал:
«Ходасевич любил котов. У него был черный Мурр.
— Почему коты такие хорошие, а люди такие дурные? — спросил меня раз Ходасевич.
Но когда котов хвалили за ум, он смеялся:
— Все-таки самый глупый наш знакомый умнее. Здесь дело в другом».
Когда Мурра не стало, Ходасевич посвятил ему такие стихи:
Поделиться книгой: