Помоги проекту - поделись книгой:
В очерке «Младенчество» Ходасевич написал так:
«Существует ходячее мнение, будто бы кошки не приживаются к человеку, и будто бы они глупы. Их сравнивают с собаками. Я не люблю этих ребяческих рассуждений. Не стоит искать в животных маленького, расхожего ума. За таким умом лучше ходить просто в гости, потому что и самый глупый из наших знакомых все-таки умнее самой умной собаки. Кошки не любят снисходить до проявления мелкой сообразительности. Они не тем заняты. Они не умны, они мудры, что совсем не одно и то же. Сощуривая глаза, мой Наль погружается в таинственную дрему, а когда из нее возвращается — в его зрачках виден отсвет какого-то иного бытия, в котором он только что пребывал <…> Кошки настроены мечтательно и философически. Они непрактичны и не всегда считаются с обстоятельствами. Поэтому безоглядна их храбрость. Двухмесячный котенок, когда я его пугаю, не обращается в бегство, а спешит перейти в наступление. Они горды, независимы и любят рассчитывать только на себя. Поэтому дружба их лишена бурных проявлений и в ней нет ни намека на подхалимство. Обидевшись на вас, кот способен дуться по целым дням и целыми неделями, делая вид, что он вас не замечает. Кот решительно не желает сторожить ваш дом, потому что он вам не слуга. Но он любит быть вашим собеседником — молчаливым, мурлыкающим или мяукающим — всегда по-разному. Он любит спорт и хочет, чтоб вы разделяли его увлечение. Покойный Мурр являлся ко мне в любой час дня или ночи и до тех пор кричал (несколько в нос): „Сыграем! Сыграем!“ — покуда я не соглашался сыграть с ним в прятки. Он носился по комнатам, прячась за мебель и за портьеры и заставляя меня его отыскивать, и готов был длить забаву до бесконечности, хотя у меня уже ноги подкашивались от утомления. Зато и нет ничего более трогательного, чем кошачья дружба. Она проявляется в особенности тогда, когда плохи ваши обстоятельства или тяжело у вас на душе. Положительно могу утверждать, что стоило мне быть расстроенным — кот, до этой минуты не обращавший на меня внимания, тотчас приходил ласкаться».
Из этого текста видно, что писавший его сумел постичь самую кошачью суть.
После Мурра у Ходасевича еще был красавец перс Наль. Но горю это, к сожалению, не помогло — Мурр так и остался самым любимым.
В своих воспоминаниях поэт постоянно упоминал о нем, будто о человеке: «покойный Мурр».
Ю. В. Мандельштам вспоминал:
«Мурра сменил персидский дымчатый Наль. Как подобает аристократу, у него были титулы: „Герцог Булонский“, „Граф Четырехтрубный“ (Ходасевич жил в Булони на рю дэ Катр Шеминэ[4]), „Маркиз Карабасский“… Но с Налем Ходасевичу по некоторым причинам пришлось расстаться — тот переехал в другой дом. И Ходасевич, кажется, легко перенес эту разлуку».
Любовь к Мурру, впрочем, не помешала Ходасевичу общаться и с Налем, и с многочисленными соседскими кошками. Особо трогательная дружба сложилась у него с котом по прозвищу Зайчуров. Этот Зайчуров (кот друзей Ходасевича, живших недалеко от его квартиры) встречал Ходасевича неподалеку от дома, и они вместе возвращались, увлеченно беседуя о чем-нибудь важном, как для человека, так и для кота. А затем каждый шел в свою дверь.
Это было в Булонь-Биянкуре — пригороде Парижа, где Ходасевич и был потом похоронен.
О коте Зайчурове В. Ф. Ходасевич писал, используя фетовские строки:
«Когда Зайчуров, дорогой друг мой, встретив меня в печальную булонскую ночь, бежит за мною по улице, горечь отходит от моего сердца и начинает казаться, будто „легко мне жить и дышать мне не больно“».
Поэт не оставлял своим вниманием даже бездомных кошек. Он признавался:
«Признаюсь, моему самолюбию льстит, когда бродячий и одичалый кот по моему зову подходит ко мне, жмется к ногам, мурлычет и идет за мной следом. Несколько лет тому назад, поздно вечером, познакомился я с одним таким зверем у Pont-de-Passy. Немного поговорив, мы пошли вместе, сперва по набережной, потом по авеню Боске. Он не отставал от меня и на рю Сен-Доминик, по которой двигалось много народу, расходившегося с декоративной выставки. Как чистые парижане, мы зашли в бистро и выпили: я — рюмку коньяку, он — блюдечко молока. Потом он проводил меня до дому и, судя по всему, был не прочь остаться со мной, но, к несчастью, я жил в отеле».
Так уж получилось, что Мурра заменить Ходасевичу не смог никто. Ни люди, ни коты. С женой, Ниной Николаевной Берберовой, они разошлись в 1932 году, но продолжали оставаться друзьями, но она вскоре повторно вышла замуж. К концу жизни Ходасевич, как он сам написал, «поставил крест» на стихах. «Теперь, — писал он 19 июля 1932 года, — у меня нет ничего».
Надежда Тэффи, которая не понимала, как можно не любить кошек
Надежда Александровна Лохвицкая (в замужестве — Бучинская) (1872–1952) родилась в Санкт-Петербурге и, как и В. Ф. Ходасевич, умерла во Франции. Она была писательницей и поэтессой, мемуаристкой, переводчицей, и известна она под псевдонимом Тэффи.
Впервые имя Тэффи (еще без инициалов) появилось в журнале «Театр и искусство» в декабре 1901 года (это была вторая публикация писательницы). Принято считать, что Надежда Александровна взяла псевдоним потому, что задолго до начала ее литературной деятельности известность получила ее старшая сестра — поэтесса Мирра Лохвицкая, которую критики прозвали «русской Сафо». Но это не совсем верно, ведь к началу своей литературной карьеры она уже разошлась с первым мужем, чью фамилию Бучинская носила. Так что, скорее всего, правы те, кто утверждает, что псевдоним для Надежды Александровны, которая любила мистификации и шутки, стал частью литературной игры.
Версия происхождения псевдонима сама писательница изложила так:
«Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни сё. Но — что? Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака — дураки всегда счастливые».
И ей якобы вспомнился один такой «идеальный дурак», которого звали Степан, а домашние величали его Стеффи. Отбросив из деликатности первую букву («чтобы дурак не зазнался»), писательница стала подписываться как «Тэффи».
В любом случае, Надежда Тэффи стала «королевой русского юмора», и она просто обожала котов и кошек. И очень плохо относилась к людям, которые не разделяли ее взглядов. Она говорила: «Для меня человек, не любящий кошек, всегда подозрителен, с изъяном, наверное. Неполноценный <…> Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки».
Тэффи предпочитала всюду путешествовать со своими питомцами и даже на вечер в честь 300-летия дома Романовых пришла в компании пяти кошек. И не в какой-нибудь провинциальный купеческий клуб, а в императорский дворец. Но Тэффи это сошло с рук — ведь она была любимым писателем Николая II. И незадолго до этого на вопрос, а кого он хотел бы видеть в юбилейном сборнике в честь трехсотлетнего юбилея, император ответил: «Одну Тэффи!»
Естественно, в Париж в 1918 году писательница эмигрировала вместе с пушистым любимцем.
В Берлине и Париже книги Тэффи имели исключительный успех, который сопутствовал ей до конца долгой жизни. Всего в эмиграции у нее вышло больше десятка книг прозы и два стихотворных сборника.
Она говорила: «Я просто не понимаю, как можно не любить кошек».
А про Веру Николаевну Муромцеву-Бунину, жену Ивана Алексеевича Бунина, она говорила так: «Вот даже Вера Николаевна Бунина — на что уж, кажется, она добра и мила, а что она не переносит кошек, боится их, как стена между ней и мной. Близости, дружбы настоящей между нами быть не может. Всегда чувствую ее отчужденность. Симпатизирую ей сдержанно, признаю все ее бесспорные качества. Но кошек ей простить не могу».
А вот человеку, любящему котов и кошек, она действительно многое прощала. Например, Ходасевичу — человеку довольно странному. И она писала «кошачьи» стихи, которых у нее «набралось бы на целый том». Но они были, по ее мнению, слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности.
И. В. Одоевцева, жившая тогда в Париже, в своих воспоминаниях «На берегах Сены» пересказывала беседу с Тэффи следующим образом:
— У меня целый кошачий эпос, — объясняет она. — Тигрокот и Белолапка — его главные герои. Они кошачьи Тристан и Изольда или Ромео и Джульетта. Но и других вымышленных кошек и котов у меня много. Они меня постоянно навещают. В особенности, когда я больна. Такие добрые, чуткие — сейчас же тут как тут. Развлекают и утешают меня. Это я о них:
Вас, наверное, удивляет «на зеленую кровать» — будто на зеленый луг. А это просто оттого, что у меня зеленое покрывало на кровати.
Она так улыбается и так смотрит вдаль, будто действительно видит перед собой процессию котов и кошек, шествующих попарно.
— Они удивительно умные, — продолжает она оживленно. — Я как-то сочинила о них целую поэму. И, представьте себе, они сразу же стали исполнять ее хором, на разные голоса. И что уже совершенно невероятно, прибавлять к ней разные самими ими сочиненные строфы, особенно когда у меня жар. Я просто диву даюсь. Куда мне! Гораздо лучше меня. Да, пожалуй, и всех наших поэтов…
Тэффи поправляет съехавший на сторону берет, проводит пуховкой по раскрасневшемуся от волнения и вдохновения лицу и начинает читать с нескрываемым удовольствием:
Тридцать три и два кота
И четыре кошки…
Поэма очень длинная. Я запомнила из нее только эти две строчки.
А жаль — в ней было много остроумных находок и прелести.
У самой Тэффи есть рассказ, который так и называется — «Кошки». Начинается он так:
Я позвонила.
За дверью голос Оли — я его отлично узнала — отчетливо проговорил:
— Анна! Открой скорее. Я не могу встать. Николай держит меня за плечо и дует мне в нос.
«Николай? — подумала я. — Почему вдруг Николай? Ее мужа зовут Дмитрий, Митя. Положим, я не была здесь уже три года. За это время многое могло измениться. Был Митя, а теперь, значит, какой-то Николай…»
Горничная открыла дверь. И вдруг восторженный вопль:
— Милюсеньки мои маленькие! Дусики мои пусики!
«Однако, как она меня любит!» — улыбнулась я.
Оля, пушистая, душистая, золотистая, такая же, как была три года тому назад, подбежала ко мне, рассеянно чмокнула меня в щеку и, повернувшись лицом в столовую, умиленно заговорила:
— Ну, посмотри! Ну, разве не прелесть!
В столовой на обеденном столе сидел толстый бурый кот и зевал.
— Это Николай, — представила мне Оля кота. — Но мы его чаще называем Яковом. Ты можешь его погладить, только не сверху головы, а по животу, и не делай, пожалуйста, резких движений — эти коты резких движений не любят.
У меня не было ни малейшего желания гладить толстого кота по животу, и я только сочувственно покачала головой.
Дальше — больше. Подруга-кошатница представляет рассказчице своего второго кота:
— Франц! Франц! — позвала хозяйка.
Это она зовет лакея, чтобы он помог мне снять шубку.
— Не беспокойся, Олечка, я сама.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Как — сама? Он на твой голос не пойдет. Фра-анц! А вот и мы!
Из-за портьеры плавно вышел второй толстый бурый кот, потянулся и подрал когтями ковер.
— Франчик! — заворковала Оля. — Иди ко мне, моя птичка! Иди, моя звездочка! Иди, мой красавец неземной!
— Кссс… кссс! — позвала я. Исключительно из светской любезности, потому что мне было совершенно безразлично, подойдет к нам бурый кот или нет.
— Ах, что ты делаешь! — в ужасе воскликнула Оля. — Разве можно этих котов так звать! Это же не простые коты. Это сиамские. Это дикие звери. Они в Сиаме служат как стража. У королевского трона всегда стояли такие коты и стерегли короля. Они свирепые, сильные и абсолютно неподкупные. Они едят исключительно одно сырое мясо. Оттого они такие и сильные. Они еще едят варенье, копченую рыбу, жареную телятину, сухари, сыр, печенье, вообще очень многое едят, оттого они такие и сильные. И они безумно храбрые. Такой кот один бросается на бешеного буйвола.
— Ну, это, вероятно, не так часто встречается, — холодно сказала я.
— Что не встречается?
— Да бешеные буйволы. Я, по крайней мере, за всю свою жизнь…
— Ну, так ведь мы же не в Сиаме, — тоже холодно сказала Оля.
А потом был завтрак:
Толстые коты ходили между приборами, обнюхивали хлеб, тарелки.
— Милочки мои! — умилялась хозяйка. — Ну, разве не прелесть? Тютики мои чудесные!
А Мэри говорила мне вполголоса:
— Со мною она никогда так не нежничает, а ведь я ей родная сестра! А что бы она сказала, если бы я вот так влезла бы на стол, когда вы завтракаете, тыкалась бы носом в тарелки и возила бы хвостом по горчице?
— Ну, как ты можешь себя сравнивать?..
— Конечно, могу. И это сравнение, конечно, не в пользу твоего паршивого кота. Я человек, царь природы.
— Ну, перестань, пожалуйста!
Мэри сделала нетерпеливое движение, и вилка со звоном упала на пол. Коты вздрогнули, в одно мгновенье спрыгнули на пол и, подталкивая друг друга, бросились вон из комнаты.
— Ах, какая ты неосторожная! Разве можно их так пугать!
— А ведь ты всегда уверяешь, что они чрезвычайно храбрые и бросаются на буйволов.
Оля покраснела.
— Знаешь, милочка, — обратилась она ко мне, и этим подчеркивая, что совершенно не интересуется замечанием Мэри. — Знаешь, эти коты — удивительные охотники. Их в Сиаме дрессируют на слонов, на тигров. Недавно к нам в окно залетела птичка. И вот в одно мгновение Франц подпрыгнул и поймал ее в воздухе. И потом, как дикарь, плясал со своей добычей. Он держал ее высоко в передних лапах и плясал, плясал. Потом живо подбросил ее, подхватил и мгновенно сожрал всю целиком, с клювом, с перьями.
И так — до конца рассказа, полного юмора и тонких замечаний в адрес хозяйки дома и ее толстых любимцев. Чего стоит, например, такая зарисовка:
Один из них — тот, который плясал танец победителей с мертвой птичкой в лапах, — не обращал на меня ни малейшего внимания и даже подчеркивал, что я для него не существую. Он нарочно ложился на пороге, когда видел, что я иду из комнаты, шагал через меня, если ему так было удобнее пробраться в угол дивана. Когда я писала, он садился прямо на бумагу, причем, для пущего презрения, спиной ко мне. Сдвинуть его, тяжелого и толстого, было трудно, и я писала письма вокруг его хвоста.
Иногда неслышным диким прыжком он отделялся от пола и взлетал под самый потолок на кафельную печку и там, подняв хвост дугой, вертелся, как тигр на скале.
Но главное его занятие, наиболее выражающее презрение ко мне, заключалось именно в том, чтобы не давать мне проходу. Здесь он даже шел на известный риск, потому что сплошь и рядом впотьмах я наступала ему на лапу, и он с визгом бежал на меня жаловаться хозяйке. Но системы своей он не бросал. Может быть, надеялся, что, в конце концов, удастся свалить меня на пол?
Второй кот, Николай, он же Яков, — вел себя иначе. Этот садился передо мной на стол и глазел на меня, как говорится, во все глаза. Глаза у него были огромные, бледно-голубые, с большими черными зрачками. Смотрели они неподвижно, не мигая, были почти белые, и оттого казалось, что смотрит кот в ужасе.
Так смотрел он на меня полчаса, час. И ничего ему не делалось. Спешить, очевидно, было некуда. Сидит и смотрит.
Короче говоря, этот кот Николай (он же Яков) как-то дотронулся до колен рассказчицы, а потом снисходительно потрепал по подбородку, «как какой-нибудь старый жуир понравившуюся ему горничную», и она его решительно прогнала. И кот удрал. Его искали три дня, дали знать в полицию — кот исчез. Хозяйка была в отчаянии. А на четвертый день он вернулся…
Рассказ заканчивается словами: «Так кончился наш роман. Вечером я уехала».
И таких «кошачьих» рассказов у Тэффи немало: например, «Кошка господина Фуртенау». Там есть такая сцена:
Как-то раз он пожаловался ей, что надоело ему слушать беседы старика-соседа с кошкой. А Маришка жалобно улыбнулась и сказала:
— А мне жаль его! Ведь никого у него, кроме этой кошки, в целом свете нет. Придет домой старенький, усталенький, покличет свою кошечку, а она ответит «мау», подойдет к нему, живая, тепленькая. Он погладит ее, и она приластится. Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит.
— От чего хранит?
— Не знаю. От страха… Не знаю.
А вот Тэффи знала. Только не могла все это выразить. Словно кошка. Прекрасно выражала пошлость повседневности, а это — не могла. Как-то не слишком убедительно у нее выходило.
При этом у Тэффи котами и кошками были полны и ее жизнь, и ее творчество. Например, в рассказе «Оборотни» героине, которая, мягко говоря, не являлась большой поклонницей кошек, однажды приснился необычный сон, будто она сама превращается в кошку. Мораль проста: от котоненавистничества до превращения в оборотня — один шаг.
В предисловии ко второму тому собрания сочинений Тэффи, увидевшему свет в 1897 году, написано: «В доме у писательницы всегда жили кошки. У каждой из них был свой характер, описываемый Тэффи с необычайной любовью и проникновением в душу животного».
«У нас завелся кот, — писала Тэффи дочери как о самом важном событии в своей жизни, — красавец серо-белый angora. Пристал на улице. Очень благовоспитанный, ест мало, но только очень хорошие вещи… Я довольна, что он завелся, а то я целый день одна, а так есть с кем словом перекинуться».
Такой была Надежда Александровна, и для этого кот должен был сам проявить инициативу и даже настойчивость.
Кошки были в некотором роде музами Тэффи. Когда же писательница бывала лишена кошачьего общества, то очень без него горевала.
И. В. Одоевцева в своих воспоминаниях пишет:
Мне было бы не так грустно и скучно в этом противном Биаррице, если бы у меня была кошка, — мечтательно говорит Тэффи, снова сидя со мной на террасе кафе. — С кошкой мне было бы легче. Только чем бы я стала ее кормить? Ведь я и сама живу впроголодь. А кошка ужасная привередница — той дряни, которой я питаюсь, я ей давать не посмела бы. Да она бы только фыркнула презрительно — станет она рютабагу есть! Замяукала бы, требуя печенки или рыбы. Но где их взять? Нет, лучше уж одной мучиться. Что бы я стала делать, если бы моя кошка от голода кричала?
Причина, по которой Надежда Александровна не решалась завести кошку, кому-то может показаться странной, но для писательницы все было очевидно.
Со временем ее произведения становились грустнее. В эмигрантском рассказе «Вдвоем», вспоминая неспокойную ночь в Петербурге, Тэффи писала о кошке, которая скрашивала одинокую жизнь хозяйки:
Колыхнулась портьера, звякнула на столе фарфоровая статуэтка об ножку лампы.
Кошка! Ты?
Теплая, выгибается под рукою, сует голову в широкий мягкий рукав моего платья.
Холодно? Зверь, милый, близкий. И тебе холодно! И тебя разбудила звериная предрассветная тревога, и все ты понимаешь, и страх у тебя перед тем черным, что лежит на тротуаре, одинаковый звериный, и тоска та же. Зверь близкий.
Вдвоем-то нам лучше?
А вот цитата из рассказа «День», написанного Тэффи в эмиграции:
За дверью, по темной стене отчетливо плыли ящики, а внизу, что-то неясно шевелилось.
Кошка.
Кошка смотрела человечьими глазами, испуганно и кротко.
Он хотел нагнуться, погладить, но стало больно.
— А у меня все колено болит, — сказал он и тут же вспомнил, что здесь Франция и испугался, что забыл об этом, и повторил тихонько:
— J’ai mal au genou.
Кошка шмыгнула во тьму, пропала.
Коты и кошки (в отличие от людей), по мнению Тэффи, способны на истинные чувства, и именно они могут скрасить человеческое одиночество, готовы выслушать и понять. Не даром же актер Стюарт Макмиллан говорил, что кошачье «мурлыканье массажирует душу», а Алексис Хоуп развивал эту мысль словами: «Если бы кошачье мурлыканье продавалось в таблетках, фармацевтический рынок получил бы идеальное средство против депрессии».
Ближе к концу жизни, едва сводя концы с концами, Надежда Александровна продолжала объясняться в любви некому собирательному коту:
Умница Тэффи, говорят, на смертном одре попросила зеркальце! Единственная в русской литературе писательница-юмористка, нимало не комплексуя, всю жизнь обожала всё откровенно-женское: наряды, духи, украшения, кошек, легкую мистику и так далее.
Коты и кошки Марины Цветаевой
Русская поэтесса Марина Ивановна Цветаева (1892–1941) не просто любила котов и кошек. Они для нее были предметом пристального наблюдения с детства. Первыми игрушками для нее и сестры Анастасии были соломенные коты, обтянутые ситцем и ярко раскрашенные. Няня купила их девочкам на рынке.
Но был и настоящий кот Васька, живой домашний любимец — черный «бархатный», вальяжный и ленивый. В Трехпрудном переулке, где жили Цветаевы, как-то прожил три дня чужой рыжий кот. Горничная, проходя мимо, сняла его с форточки чужого окна, где он сидел, зевая. Кот прожил всего три дня на новом месте, потом ушел и не вернулся. Семья горевала, потому что к коту успели привыкнуть и полюбить.
Цветаевы временно уехали за границу в 1906 году. Пришлось прощаться с родным домом, с Москвой, с любимым котом Васькой. Кот очень переживал. В своем дневнике Марина Цветаева описала это так:
Мы вновь и вновь обегаем дом, взлетаем на антресоли, по нашей лестнице — когда-то мы увидим ее? Черный Васька, взъерошенный от объятий, тоже, как и мы, в дорожной лихорадке. Весь багаж обнюхан им поштучно. Кот напутствует вещи в иные края и дома.
С Сергеем Эфроном, своим будущим мужем, Марина Цветаева познакомилась в Крыму, в гостях у Максимилиана Волошина. В январе 1912 года они обвенчались в Москве и с 1914 года снимали квартиру в Борисоглебском переулке. Там с ними жил пушистый дымчатый кот Кусака.
Мужу Цветаева придумала прозвище Лев, а он называл ее Рысью. Дочери — Ариадна и Ирина — были «котятками». Семейство Цветаевой стало настоящим кошачьим.
С. Я. Эфрон эмигрировал вместе с остатками Белой Армии за границу, Марина поехала за ним. Когда в 1925 году у них родился сын Георгий, мать придумала ему домашнее «кошачье» имя — Мур, сокращенное от кота Мурлыки, любимого зверя. Марина придумывала кошачьи клички всем, кого она любила. Поэт Максимилиан Волошин в ее представлении был огромным теплым котом, о которого «всегда хотелось потереться, его погладить». Ему посвящено стихотворение «Кошки».
Это небольшое произведение возникло летом 1911 года, когда молодая поэтесса вместе с Максимилианом Волошиным находилась в Крыму. Две творческие личности недавно установили дружеские отношения, которые она очень ценила, потому что искренне считала «дорогого Макса» авторитарным, отзывчивым, нежным и очень терпеливым.
В Крыму, в Коктебеле, Цветаева в мае 1911 года познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном. Итак, что же стало поводом к созданию этого стихотворения? Возможно, это был внутренний опыт девушки, который она пережила еще в детстве (летом 1911 года Цветаевой было двадцать лет), познав силу любви и горечь разлуки.
Название стихотворения выводит на первый план образ кошек, и его аллегорический характер ясен. В тексте стихотворения нет слова «кошка», но в последней строке всех трех строф используется выражение «кошачье сердце», и его обладатели намеренно названы неясно — «они».
Какими же характерными чертами обладают те, чья суть сродни кошачьей натуре? Они ненадежны, стараются уходить от трудностей и избегать серьезных ситуаций, когда кому-то действительно нужна поддержка. Они непригодны к «домашней роли», и это обусловлено ценностными установками, при которых свобода и независимость имеют приоритет над личными привязанностями. Любовь и благодарность чужды людям-кошкам. Подобное трактуется как «рабская доля».
На другом полюсе этой своеобразной шкалы нравственности находится «мы». В это понятие в стихотворении включены героиня и ее лирический адресат. Автор стихотворения не дает читателям четких оценок качествам представителей «своей» группы: они должны сами домыслить это, исходя из принципов «изображения через отрицание». Однако ряд прозрачных намеков на некий психологический портрет все же имеется. Например, ясно показано желание общения с обладателями «кошачьих сердец», хотя и не обозначены мотивы этого. Приручить, одомашнить — таковы стремления лирического «мы». Но при этом самокритично обозначена эмоциональная реакция на подобные попытки, обреченные на провал, — «смешно», бессмысленно, нелепо.
Определения, разбросанные по всему тексту стихотворения, позволяют нам построить следующую модель: «они» — это свободолюбивые эгоисты, а «мы» — это представители бескорыстного братства поэтов, благородного и открытого в своей доброте и любви.
А может быть, так. Стихотворение посвящено мужчине, посвящено женщиной, и это указывает на какую-то скрытую ассоциацию. Возможно, поэтесса, обладая уже опытом любовных отношений, через аллегорический образ кошки, как это принято в баснях, пытается описать женские чувства. «Но боль пришла — их нету боле: в кошачьем сердце нет стыда!» Может быть, это женщина, эгоистичная, думающая только о своих желаниях, не хочет делить с мужчиной его боль, не хочет вникать в его проблемы. Якобы мужчина должен быть сильным и сам разбираться со своими трудностями, вот и нет стыда в кошачьем (то есть женском) сердце. Ведь женщина создана для роскоши и неги. Ее нужно любить, ею нужно восхищаться, а не обременять какими-то своими проблемами.
А еще женщина — это Муза. И она обращается к поэту: «Смешно, не правда ли, поэт, их обучать домашней роли». То есть ту, которая вдохновляет поэта, служит его Музой, невозможно сделать кухаркой или уборщицей. А постоянная забота о хлебе насущном и создании уюта, необходимого для творческого человека, порабощает женщину. Кто-то соглашается на такую участь, а кто-то нет. И они «бегут от рабской доли» потому что «в кошачьем сердце рабства нет».
Доподлинно неизвестно, почему юная Марина Цветаева посвятила это стихотворение Максимилиану Волошину. Возможно, в его жизни была такая несчастная любовь, а может, сама Марина чувствовала в себе нечто подобное, потому что знала, как тяготит и пугает любовь мужчины, которому не можешь ответить взаимностью.
Разумны и одухотворенны кошки у ранней Цветаевой. Они независимы от человека и напоминают киплинговскую героиню, которая гуляет сама по себе.
А вот стихотворение, написанное Цветаевой в ноябре 1914 года:
Смысл этого стихотворения довольно простой. Это колыбельная, а первые две строки — про злых собак и злые силы — просто повторяют широко распространенную конструкцию колыбельных: там, во внешнем мире, зло и ужас (или печаль и заботы), а здесь все хорошо и спокойно.
Ну а большую часть стихотворения составляют просто строки нежности по отношению к маленькому спящему котенку.
Вообще котов и кошек Цветаева упоминала в стихотворениях часто — они возникают то на фоне ее размышлений, то в качестве главных героев. Но неизменно в ее строках звучит нежность к этим животным.
Со временем Цветаева начала понимать, что у котов и кошек не равнодушное, а доброе и любящее сердце.
И в своих воспоминаниях Цветаева описывала котов и кошек так, что перед глазами сразу встает живой и невероятно реальный образ:
Серый пушистый дымчатый зеленоглазый кот развалился на моем письменном столе. Кричу: «Сереженька, иди сюда, посмотри, как Атос спит!» Огромный кот возлежит на спине, чуть извернувшись, лапы — кверху, наслаждаясь сном, как только кошки умеют. Отрешенно. Самозабвенно.
Всю жизнь поэтессу сопровождали коты и кошки, которых она неизменно любила. И животные, пока были живы, любили и помнили ее с благодарностью. Ведь у котов и кошек преданная душа и хорошая память.
Но, так уж получилось, все истории Цветаевой с котами и кошками имеют печальный конец. Вот, например, история Кусаки, пушистого дымчатого кота, который жил с Цветаевыми в Борисоглебском переулке. Самая первая запись о нем относится к ноябрю 1913 года: кота обожала годовалая Аля (так близкие называли Ариадну, родившуюся в сентябре 1912 года). Марина Ивановна Цветаева писала:
«С Алей вместе подрастал котенок — серый, дымчатый — Кусака. Рос он у меня за матроской и в Алиной кровати. Груша [кормилица Али — Авт.] отцеживала ему своего молока, и вырос он почти человеком. Это была моя великая кошачья любовь».
Однако кухарка, уволенная «барыней», в отместку отравила кота. Кусака приполз попрощаться и умер. Поразительна была реакция Цветаевой: она завернула тельце кота в платок, вызвала извозчика и поехала… к таксидермисту. И до самого мая 1922 года, когда она с Алей покинула свой дом в Борисоглебском переулке навсегда, на стене ее комнаты висела выделанная плоским ковриком серо-голубая шкурка Кусаки.
На Болшевской даче, куда Цветаевы переехали после эмиграции, тоже обитали коты, точнее, подросшие котята. Их завела Аля. По ее рассказу, котят своей любимой кошки регулярно распространял среди сотрудников главный бухгалтер Жургаза, Журнально-газетного объединения, где в редакции журнала «Revue de Moscou» работала Ариадна Эфрон. Когда, после четырех прошедших на даче арестов и обысков, Цветаева и Мур (Мурлыга) навсегда покинули Болшево, котята остались брошенными на произвол судьбы.
Очевидно, с этим бегством из Болшево была связана и гибель кошек, о которых Цветаева несколько раз упоминает в своих письмах. Отчего погибли кошки, неясно. Возможно, от холода и голода. Их стало некому кормить.
В августе 1939 года Ариадна была арестована органами НКВД и осуждена по статье 58–6 (шпионаж) на восемь лет исправительно-трудовых лагерей, и в письмах к дочери в лагерь М. И. Цветаева несколько раз сообщала об этом, примерно одинаковыми словами: «Кошки погибли, Муля расскажет. Погибли — последними». И еще: «А у меня, после того, твоего, который лазил Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем».
10 октября 1939 года был арестован С. Я. Эфрон. Летом 1940 года, в квартире Северцевых, М. И. Цветаевой в последний раз довелось пожить под одной крышей с животным. 31 августа 1940 года, ровно за год до своей смерти, она писала поэтессе и переводчице В. А. Меркурьевой: «Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы душу отдала за такую няню и такого кота».
Шестипалые друзья Эрнеста Хемингуэя
Поделиться книгой: