Помоги проекту - поделись книгой:
Или вот еще слова Н. В. Гоголя о Крылове:
«Его занимали вопросы важные. В книге его всем есть уроки, всем степеням в государстве, начиная от высшего сановника и до последнего труженика, работающего в низших рядах государственных <…> Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительною и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец слились в нем воедино. У него живописно все, начиная с изображения природы, пленительной, грозной и даже грязной, до передачи малейших оттенков разговора, выдающих живьем душевные свойства. Все так сказано метко, так найдено верно, и так усвоены крепко вещи, что даже определить нельзя, в чем характер пера Крылова. У него не поймаешь его слога. Предмет, как бы не имея словесной оболочки, выступает сам собою».
А это мнение А. С. Пушкина:
«Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».
Известный критик В. Г. Белинский (1811–1848) посвятил Крылову отдельную статью, опубликованную в «Отечественных записках» в 1845 году. В этой статье говорится:
«Личность Крылова вся отразилась в его баснях, которые могут служить образцом русского себе на уме, — того, что французы называют задней мыслью. Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знавший людей, — Крылов тем не менее искренно был беспечен, ленив и спокоен до равнодушия. Он все допускал, всему позволял быть, как оно есть, но сам ни подо что не подделывался и в образе жизни своей был оригинален до странности. И его странности не были ни маскою, ни расчетом: напротив, они составляли неотделимую часть его самого, были его натурой».
А вот басни И. А. Крылова, в которых фигурируют коты, кошки и котята:
Кошка, которая запускает свои когти в соловья и, ласково его сжимая, заставляет петь, уже принадлежит к разряду властных натур, с той разницей, что в ней более коварной злости. Так, в применении к общественному быту, Крылов избирает только некоторые черты в животных, не составляющие их полной природной характеристики.
Мораль басни «Кошка и Соловей» (впервые напечатана в 1824 году) заключается в том, что жесткая цензура губительна для таланта. Дело в том, что в 1823 году происходило обсуждение нового цензурного устава (окончательно принят в 1826 году), и с этой целью был учрежден особый комитет из членов Ученого комитета под руководством М. Л. Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, разработавшего «целую программу уничтожения науки» в высших учебных заведениях. Ироническое отношение И. А. Крылова к цензуре засвидетельствовано и любопытным отзывом его, записанным В. А. Жуковским:
«Крылов говорит о цензуре: запрещено впускать в горницу плешивых. У дверей стоит сторож. Кто чисто плешив, тому нет входа. Но тот, у кого или лысина, или только показывается на голове как будто голое место — что с ним делать? Тут и наблюдателю и гостю худо. А если наблюдатель трус, то он и примет лысину за плешь».
Педагог и переводчик В. И. Водовозов (1825–1886) видел суть и смысл басни в «гнусности грубого насилия, соединенного с лицемерием и обманом».
Русский литературовед и публицист В. Ф. Кеневич прокомментировал суть и смысл басни «Кошка и Соловей» так:
«По свидетельству некоторых современников Крылова, басня эта касалась самого чувствительного современного вопроса, — именно, вопроса о цензуре. В ней он изобразил печальное состояние русской литературы, которая, в те времена, в эпоху реакции, подверглась невероятным цензурным стеснениям».
И что интересно, И. А. Крылов умело свел счеты с цензурой, но сама цензура спохватилась поздно — басня уже была напечатана. Однако все поняли, о чем в ней шла речь.
Упомянутый выше Владислав Феофилович Кеневич (1831–1879) исследовал и систематизировал труды И. А. Крылова, написав трактат «Библиографические и исторические примечания к басням Крылова». Так вот он отмечал, что, например, известный фразеологизм «А Васька слушает, да ест» означает игнорирование справедливой критики и замечаний. А появилось это выражение из басни «Кот и повар», вышедшей в 1812 году. Поводом для написания басни послужили действия Наполеона незадолго до Отечественной войны 1812 года. Император французов, наплевав на заключенные договоры с Россией, захватил Вюртембергское герцогство, заключил невыгодные для России договоры с Пруссией и Австрией, а потом начал собирать войска у границ с Россией в Пруссии и Польше. Многочисленные ноты протеста, посылаемые Россией, никакого действия на Наполеона не оказывали. Таким образом, в роли повара в басне выступает Александр I, ну а в роли кота Васьки — Наполеон. И речь в басне идет о том, что в отношении обнаглевшего Наполеона необходимо предпринимать более крутые меры, а не деликатничать. Автор словно убеждал правительство «речей не тратить по-пустому», не уговаривать жадного кота Ваську, а употребить силу.
Характер кота не составляет у Крылова такого резкого типа, как в народных сказках. Он, мурлыча и ворча, убирает курчонка, тогда как повар ему напевает: «Кот Васька плут! Кот Васька вор!» — забавный рассказ, в котором, впрочем, главную роль играет не кот, а повар, названный ритором, по свойственной Крылову иронии, в которой очень часто видна преднамеренная насмешка.
Фразеологизм «сильнее кошки зверя нет» появился благодаря басне И. А. Крылова «Мышь и крыса», опубликованной в 1816 году.
В этой басне страх так сильно засел в крысе, что она явно преувеличивает опасность кошки. Хотя мышь меньше и слабее крысы, но именно крыса выступает здесь беспомощной и трусливой. Это говорит о том, что наши страхи находятся у нас в голове и избавиться от них гораздо сложнее, чем от самого предмета страха. Близкими по значению к морали этой басни являются такие выражения, как «у страха глаза велики» и «делать из мухи слона».
Большое преимущество Крылова состоит в художественном изображении всех предметов и их действий. Художественность эта заключается не в одной простоте, ясности и правильности слога, а также в естественности изображения, в полном его согласии с изображаемой природой, в силе и жизненности, какие придаются типу реальными свойствами предметов, — наконец в гармонии и законченности образа. Язык Крылова вполне разговорный: от него веет русским духом, в нем видны сила и выразительность народной речи.
Кот в сапогах (Шарль Перро)
Шарль Перро (1628–1703) был прекрасным поэтом и критиком. Он выпустил огромный том «Великие люди Франции XVII столетия», пользовался доверием главы правительства Жана-Батиста Кольбера, и тот сделал его секретарем вновь образованной Академии изящной словесности. А еще Перро был генеральным контролером ведомства королевских строений и получил от короля титул дворянина. Но больше всего он запомнился людям своим великим произведением «Кот в сапогах».
Полное название этой сказки — «Le Maître chat ou Le chat botté» («Господин кот, или Кот в сапогах»), и она и поныне любима детьми разных стран мира. И не только детьми. Ведь это, по сути, роман о проделках кота: он — главный герой, он наделен индивидуальностью и вполне конкретной жизненной стратегией. Можно даже сказать, жизненной философией. И, мы уверены, что все коты и кошки мира благодарны Шарлю Перро за это произведение, опубликованное в 1697 году. Оно сделало для их исторической реабилитации и популяризации гораздо больше, чем все научные трактаты вместе взятые.
Сказка «Кот в сапогах» Шарля Перро рассказывает о коте, который достался одному из братьев в наследство от отца-мельника. Молодой человек сначала расстроился, но кот оказался на редкость смышленым и ловким. Он мог любую ситуацию повернуть в свою пользу. В результате, благодаря смекалке кота его бедный хозяин получил все, о чем только можно мечтать. Кот помог ему стать богатым и счастливым.
Он стал бедному сыну мельника волшебным помощником, с помощью которого юноша преодолел все трудности и получил королевский замок вместе с любовью прекрасной принцессы.
11 января 1697 года у Шарля Перро вышел в свет сборник с длинным названием «Сказки матушки Гусыни, или Истории и сказки былых времен с моральными наставлениями». Это была книга, состоявшая сначала из восьми сказок: «Спящая красавица», «Красная Шапочка», «Синяя Борода», «Мальчик с пальчик», «Кот в сапогах», «Золушка», «Подарок феи» и «Рике-Хохолок». Позднее в сборник были добавлены еще три сказки: «Ослиная кожа», «Потешные желания» и «Гризельда».
Интересный факт: этот сборник был опубликован с указанием на обложке имени не Шарля Перро, а некоего Пьера д’Арманкура.
Пьер д’Арманкур — это девятнадцатилетний сын Шарля Перро, и поставил его имя на обложку всеми уважаемый секретарь могущественного Кольбера для того, чтобы уберечь свою репутацию (в том числе и литературную) от неизбежных нареканий по поводу работы с считавшимся тогда «низким жанром»: в те времена бытовало мнение, что сказки — это то, что подобает рассказывать лишь безграмотным старушкам.
А что же такое д’Арманкур? Это уже Пьер Перро заменил свою фамилию на название купленного отцом замка Арманкур, пытаясь с таким пышным псевдонимом войти в высший свет и устроиться секретарем к Елизавете-Шарлотте Орлеанской, племяннице короля.
В предисловии к сборнику автор писал о себе как о «ребенке, которому было приятно сочинять сказки». Впрочем, в парижском обществе быстро стала известна правда. Однако дело окончательно запутал сам Шарль Перро, который перед смертью опубликовал мемуары, в которых были описаны все мало-мальски важные события его жизни, но там ни слова не было сказано об авторстве «Сказок матушки Гусыни».
Несмотря ни на что, книга сказок имела невиданный успех у парижан: каждый день в лавке издателя Клода Барбена продавалось по двадцать-тридцать, а иногда и по полсотни сборников в день! В течение года издатель трижды повторял тираж. Плюс широко продавались контрафактные книги, напечатанные в Голландии. Это было невероятно! Сначала Франция, затем вся Европа в буквальном смысле влюбилась в «Сказки матушки Гусыни».
По сути, это была первая в мире книга, написанная специально для детей. До этого такого никто не делал, а вот потом детские книги вышли на рынок настоящей лавиной.
Непонятное молчание Шарля Перро стало причиной появления двух основных версий, касающихся авторства сказок. Первая из них заключалась в том, что книгу написал сам Шарль Перро, но решил закрепить неожиданную славу сказок за любимым сыном. Вторая версия — сказки действительно сочинил (или творчески переработал их на базе устного наследия французского народа) Пьер Перро, а отец-писатель лишь литературно обработал произведения сына.
Судьба самого Пьера сложилась катастрофически.
После триумфального успеха книги он мгновенно вошел в близкий круг принцессы Елизаветы-Шарлотты Орлеанской, чего он, собственно, и добивался. Но уже в апреле 1697 года в банальной уличной драке он заколол шпагой своего погодка Гийома Колля, сына некой Мари Фурре, вдовы столяра. Убийство дворянином простолюдина в те времена считалось абсолютно безнравственным поступком, и теперь ни о какой карьере при дворе и речи быть не могло. Незадачливый Пьер был отправлен в тюрьму, а вдова затеяла судебный процесс, стремясь получить с богатого отца убийцы своего сына 2000 ливров. Но договориться не удалось, и Шарль Перро, призвав на помощь все свои связи, кое-как вызволил сына из заключения и купил ему чин лейтенанта в кавалерийском полку Дофина. Пьер отправился на фронт, и в мае 1700 года погиб в бою в возрасте всего двадцати двух лет.
Смерть сначала сына, а затем и самого Шарля Перро навеки унесли в могилу тайну авторства. Какое-то время «Сказки матушки Гусыни» еще выходили под именем Пьера д’Арманкура, но в 20-е гг. XVIII века победило мнение, что сказки все-таки создал Шарль Перро-старший. Под этим именем на обложке они публикуются и по сей день. При этом совершенно очевидно, что все сказки Шарля Перро представляют собой лишь переработки народных сказок, услышанных, как полагают, от кормилицы сына. Все, кроме «Рике-Хохолка» — эту сказку, как утверждают некоторые исследователи, сочинил сам Перро. А другие исследователи уверены, что и тут Шарль Перро был «вдохновлен» одним из произведений популярной писательницы того времени Катрин Бернар.
Всемирное значение Шарля Перро заключается в том, что он ввел народную сказку в систему жанров «высокой» литературы. Но животное-помощник — это неотъемлемый атрибут и народного фольклора. Заслуга Перро в том, что он смог собрать все это воедино, создав полноценный, легко запоминающийся образ.
И автору было что терять: его литературная репутация уже была прочной и заслуженной. Но мог ли он себе представить, что все его многотомье, все его поэмы и диалоги канут в Лету, а эта «безделка» его обессмертит.
Насколько же эти сказки были авторскими?
И можно ли считать «плагиатом» пересказы, подчас весьма вольные, принадлежащие разным авторам разных времен и народов?
Вот, например, В. А. Жуковский тоже обыграл сюжет «Кота в сапогах».
Дебют «Кота в сапогах» Жуковского состоялся на страницах журнала «Современник».
Стихотворение было создано весной 1845 года. Поэту в эту пору было чуть за шестьдесят, он лишь несколько лет был счастливо женат, стал отцом, жил в Германии, занимался переводами сочинений Гомера. В жанровом отношении его «Кот в сапогах» — это сказка, написанная белыми стихами.
И заканчивается она такими словами:
По сути, «Кот в сапогах» В. А. Жуковского — это переосмысление на русский лад популярного европейского сюжета. И подтверждение того факта, что в сказках многих народов можно обнаружить параллели с творениями признанных во всем мире сказочников. И тут надо сказать, что наличие сходных сюжетов и мотивов — это вообще характерно для народной сказки, да и для всей народной поэзии. Природа этого явления все еще не изучена достаточно глубоко и всесторонне, так же как не изучена еще история сказки у разных народов.
Одни специалисты вслед за профессором М. Н. Сперанским говорят: мы, изучая сказку, «стараемся угадать тот исторический факт, который лежит в ее основе» и, отправляясь от этого предположения, доказываем тождество сюжета сказки с каким-нибудь известным нам событием.
А вот, например, профессор-фольклорист В. Я. Пропп пишет:
«Наша цель — выяснить источники волшебной сказки в исторической действительности. Изучение генезиса явления еще не есть изучение истории этого явления. Изучение истории не может быть произведено сразу — это дело долгих лет, дело не одного лица, это дело поколений <…> Изучение генезиса есть первый шаг в этом направлении».
Пропп предлагает «привлечь миф как один из возможных источников сказки». Но что такое миф? Миф — это рассказ о божествах или божественных существах, в существование которых народ верит. Скажем, рассказы о Геракле очень близки к сказке. Но Геракл был божеством, которому воздавался культ. А тот же Кот в сапогах — это герой художественного произведения. То есть миф и сказка отличаются не по своей форме, а по своей социальной функции. И при этом мифы часто дают ключ к пониманию сказки. Но не следует искать основы сказочных образов и сюжетов в реальной действительности прошлого. В сказках есть образы и ситуации, которые явно ни к какой непосредственной действительности не восходят. К числу таких образов относятся, например, крылатый змей, избушка на курьих ножках и т. д.
Итак, сказка — это не хроника. Это вымысел. Это «ложь, да в ней намек», но намек будет потом, а ложь — это платформа для намека.
Вполне вероятно, что в отдельных случаях действительно сюжеты заимствовались, но столь же справедливо и то, что не меньшую роль играла культурно-историческая общность развития разных народов, даже не связанных друг с другом, а также повторяемость жизненных и бытовых ситуаций. Так что точный ответ на вопрос, кто у кого позаимствовал сюжет, пока не найден. Да и вряд ли возможно его найти…
В России сказки Шарля Перро стали известны еще в середине XVIII века. И В. А. Жуковский перевел стихами не только «Кота в сапогах», но и «Спящую красавицу». Сюжетно он близко придерживался оригинала, но привнес и русский национальный колорит.
Одним из редакторов переводной книги сказок Перро был И. С. Тургенев. В своем предисловии он писал:
«Действительно, несмотря на свою щепетильную старофранцузскую грацию, сказки Перро заслуживают почетного места в детской литературе. Они всегда занимательны, непринужденны, не обременены излишней моралью, ни авторской претензией; в них чувствуется влияние народной поэзии, их некогда создавшей; в них есть именно та смесь национально-чудесного и обыденно-простого, возвышенного и забавного, которое составляет отличительный признак народного вымысла».
В вопросах фольклора позиция В. А. Жуковского была такой: для него, как и для его товарищей по «Дружескому литературному обществу», была важна проблема включения русской литературы в контекст великих европейских литератур, но без утраты своих национальных особенностей, а путем органичного сплетения национальной специфики с западноевропейскими корнями.
Чтобы было понятно: «Дружеское литературное общество» было основано в 1778 году в Москве. Это было объединение литераторов-единомышленников из числа воспитанников Московского университетского пансиона — закрытого заведения для мальчиков из дворянских семей. Инициатором общества был поэт и переводчик Андрей Иванович Тургенев (1781–1803). С ним Жуковский сошелся в пансионе, и их искренняя дружба продолжалась до самой кончины Тургенева. Вторым важным для Жуковского человеком был Андрей Сергеевич Кайсаров (1782–1813). Он был зачислен в Лейб-гвардию Семеновского полка, но под влиянием друзей бросил службу, чтобы полностью отдаться самообразованию и литературе. Так вот Кайсаров обращался к древней русской истории и мифологии, а Жуковский — к народной поэзии, которую он воспринимал на фоне общемировой культуры. Последний, в частности, сочинил комическую оперу «Алеша Попович, или Страшные развалины», переводил и перерабатывал сказки из сборников братьев Гримм. В 1831 году (одновременно с А. С. Пушкиным) он начал заниматься поэтической переработкой известных русских и западноевропейских сказок.
Что касается «Кота в сапогах», то Жуковский практически не изменил сюжетную основу, и все же его сказка отличается от сказки Шарля Перро, причем не столько тем, что у Перро это проза, а у Жуковского белый стих, сколько своеобразной расстановкой акцентов. У Перро больше внимания уделено характеру героя-человека, который с помощью своей «части наследства» (кота) преодолевает житейскую несправедливость и добивается успеха. Совсем по-другому у Жуковского. В его сказке кот — центральный персонаж, а его хозяин и другие действующие лица служат лишь фоном, как, например, поле, река, мельница, замок людоеда и т. д. Они необходимы для того, чтобы двигался сюжет и чтобы характер кота ярче проявлялся во взаимодействии с ними.
Гениальный кот Мурр (Эрнст Теодор Амадей Гофман)
Немецкий писатель-романтик и сказочник, а также композитор, художник и юрист Эрнст Теодор Гофман (1776–1822) написал сатирический роман, который имеет очень длинное название: «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах». Он вышел в двух томах в 1819 и 1821 гг. Композиция романа представляет собой две независящие друг от друга сюжетные линии — «автобиография» кота Мурра и история жизни при дворе в карликовом немецком княжестве капельмейстера (руководителя хоровой капеллы или оркестра) Иоганнеса Крейслера.
Историю с макулатурными листами автор объясняет тем, что, когда книга уже пошла в печать, вдруг оказалось, что повесть Мурра то и дело перемежается вставками из совершенно другой книги — биографии Крейслера. И что же выяснилось? Оказалось, что когда кот Мурр излагал на бумаге свои житейские взгляды, он распотрошил книгу из библиотеки своего хозяина Абрагама, использовав ее в качестве промокательной бумаги. Вырванные листы (посторонние фрагменты) остались в рукописи, и их по небрежности тоже напечатали, словно они принадлежали к повести кота Мурра.
Такое вот интересное построение сюжета, придуманное затейником Гофманом. Такая вот параллельная биографическая история некоего Крейслера, дающего уроки музыки дочери князя принцессе Гедвиге и ее подруге Юлии, и его друга маэстро Абрагама, органного мастера и настройщика роялей, слывущего магом и алхимиком. Но эта история не может перекрыть повествование кота по своей глубине. В этом двойном сюжете Гофман в полном объеме показал свою писательскую незаурядность. Многие эпизоды жизнеописания Крейслера дополняют события, изложенные котом Мурром.
По сюжету, кот Мурр полагает, что родился в доме маэстро, причем не иначе как на чердаке — откуда же иначе могла взяться возвышенность его ума и духа. На самом деле, когда он был еще слепым котенком, его вместе с братьями и сестрами утопили в реке, и он, чудом не захлебнувшись, был вытащен из воды проходившим по мосту Абрагамом. Воспитание в лучших традициях Руссо (маэстро любил читать вслух), наряду с тягой к письменному столу и книгам на его столе, привело к тому, что Мурр очень скоро обнаружил в себе удивительную одаренность и необычайные таланты. Он быстро обучился чтению и письму, познакомился с иностранными языками, а также завел «светские знакомства с соседскими кошками и собаками».
Первыми литературными опытами Мурра были дидактический роман «Мысль и чутье, или Кот и Собака», созданный не без влияния пуделя Понто, а также политический трактат «О мышеловках и их влиянии на мировоззрение и дееспособность кошачества». Тетрадь с произведениями Мурра попала в руки хозяину пуделя, а тот «наябедничал» на гениального кота маэстро Абрагаму. Маэстро, обеспокоенный тем, что его кот более озабочен изящной словесностью, чем мышами, закрыл Мурру доступ к чтению. «Быть непризнанным, даже осмеянным, — что может причинить горшие страдания гениальному коту?! Натолкнуться на препятствия там, где ожидаешь наивозможнейшего поощрения, — что может сильней ожесточить великий ум?!» — стал сетовать Мурр. Но он тут же утешился, заявив, что «чем тяжелее гнет, тем сильнее сопротивление, чем туже натянута тетива, тем дальше полет стрелы». Ему запретили читать — что ж, тем свободнее будет творить его дух, черпая силы в самом себе. Короче говоря, он стал частенько наведываться в погреб дома, где «собиралось многочисленное общество котов самого различного возраста и положения».
Похожие переживания испытывал и капельмейстер Крейслер. Он тяготился своей ролью при дворе, светским этикетом и окружающим его лицемерием. И утешением ему служило общество милой Юлии, чья душа, как и его, была открыта «небесным звукам».
И для кота Мурра пробил час любви: на одной из ночных прогулок по крыше он повстречал очаровательную кошечку по кличке Мисмис.
В романе Гофмана их первое свидание описано так (здесь и далее перевод с немецкого Д. Л. Каравкиной):
О, какое это было свидание! Какой восторг, какая невыразимая нега любви вздымала грудь мою! Мисмис — позднее я узнал от малютки ее имя — сидела в изящной позе на задних лапах и умывалась, по многу раз проводя лапкой по мордочке и ушкам. С какой неописуемой грацией она на моих глазах выполняла то, чего требовали опрятность и изящество, ей не нужны были презренные ухищрения туалета, чтобы оттенить или усилить дарованные ей природой чары. Я приблизился к ней более скромно, чем в первый раз, и уселся рядышком. Она не убежала, только испытующе посмотрела на меня и потупилась. «Прелестная, — сказал я тихо, — будь моей!» — «Отважный кот, — ответила она в смущенье, — скажи мне, кто ты? Откуда ты меня знаешь? Если ты так же чистосердечен и правдив, как я, то поклянись, что искренно любишь меня!» — «О! — вскричал я восторженно. — Клянусь ужасами Орка, священной луной, всеми прочими звездами и планетами, кои засияют нам нынешней ночью, ежели небо будет безоблачным, клянусь — я люблю тебя!» — «И я тебя тоже!» — шепнула малютка и в нежной стыдливости склонила ко мне головку.
Первое любовное свидание прервали и омрачили два гигантских кота, которые с сатанинским рычанием налетели на Мурра, безжалостно искусали его, исцарапали и в довершение всего столкнули в сточную канаву.
Считается, что главный герой романа имеет реальный прототип: у Гофмана какое-то время (летом 1818 года) жил кот по кличке Мурр, которому Гофман и посвятил свое произведение. Кот умер от болезни в возрасте четырех лет, когда автор заканчивал работу над романом. В послесловии романа (приписке издателя) сказано:
Заключая второй том, издатель принужден известить благосклонного читателя о весьма прискорбном событии. Разумного, высокопросвещенного, философического и поэтического кота Мурра посреди его блистательного жизненного поприща настигла неумолимая смерть. Он испустил дух со спокойствием и стойкостью истинного мудреца в ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября, после недолгих, но тяжких страданий <…> Худо, что покойный не успел завершить изложение своих житейских воззрений и запискам его суждено так и остаться фрагментом.
Кот Мурр у Гофмана представлен созданием исключительным, отмеченным милостью богов. В романе Гофмана есть такие строки:
— Да простит меня Бог, — воскликнул Крейслер, — но я готов поверить, что этот маленький серый проказник одарен разумом и происходит из рода знаменитого Кота в сапогах!
— Я знаю одно, — отвечал маэстро Абрагам, — что кот Мурр — самое потешное существо на свете, настоящий полишинель; к тому же он вежлив и благовоспитан, непритязателен и неназойлив, не то что собаки, подчас докучающие нам своими неуклюжими ласками.
— Гляжу я на этого мудрого кота, — сказал Крейслер, — и с грустью думаю о том, сколь узок и несовершенен круг наших познаний… Кто скажет, кто определит границы умственных способностей животных? У человека на всё имеются готовые ярлыки, а между тем некоторые, вернее даже, все силы природы остаются для него загадкой; он чванится своей пустой школьной премудростью, не видя ничего дальше своего носа. Разве не наклеили мы ярлык «инстинкта» на весь духовный мир животных, проявляющийся подчас неожиданнейшим образом? Хотелось бы мне получить ответ на один-единственный вопрос: совместима ли с идеей инстинкта — слепого, непроизвольного импульса — способность видеть сны? А ведь собакам, например, снятся очень яркие сны, это известно каждому, кто наблюдал спящую охотничью собаку: она видит во сне всю картину охоты, ищет, обнюхивает, перебирает ногами как будто на бегу, задыхается, обливается потом… О котах, видящих сны, мне, правда, покуда не приходилось слышать.
— Коту Мурру, — прервал друга маэстро Абрагам, — не только снятся самые живые сны, я нередко наблюдаю, как он погружается в нежные грезы, в задумчивую созерцательность, в сомнамбулический бред, в странное состояние между сном и бдением, свойственное поэтическим натурам в минуты зарождения гениальных замыслов. С недавнего времени он, впадая в такое состояние, страшно стонет и охает, — невольно является мысль, что он либо влюблен, либо сочиняет трагедию.
Крейслер звонко расхохотался и позвал:
— Так иди же сюда, мой мудрый, благонравный, остроумный, поэтический кот Мурр, давай…
Премудрый кот Мурр, проживший всего четыре года и послуживший вдохновению своего хозяина, приобрел всемирную известность, но все же он не самый узнаваемый кот мировой литературы. Пальма первенства, как хронологически, так и по охвату аудитории, безусловно, принадлежит другому коту — Коту в сапогах Шарля Перро.
Тем не менее сам кот Мурр ценил себя весьма высоко. О себе он писал так:
С уверенностью и спокойствием, свойственными подлинному гению, передаю я миру свою биографию, чтобы все увидели, какими путями коты достигают величия, чтобы все узнали, каковы мои совершенства, полюбили, оценили меня, восхищались мною и даже благоговели предо мной.
Ежели кто и дерзнет подвергнуть сомнению высокие достоинства этой замечательной книги, то пусть не забывает, что ему придется иметь дело с умным котом, у коего есть в запасе острый язык и не менее острые когти.
К людям кот Мурр относился не слишком уважительно. В романе есть, например, такое его рассуждение:
Несколько трудней оказалось для меня подыскать рифму к моему имени Мурр, даже самого простого слова «хмурый» я, при всей своей восторженности, долго не мог придумать. Но то, что я все-таки эту рифму нашел, доказало мне преимущество нашей породы над человеческой, ибо слово «человек», сколь мне известно, не сообразуется ни с какой рифмой, по поводу чего некий остряк, сочинитель комедий, высказал суждение, что человек ни с чем не сообразное животное. Зато я — сообразное.
При этом он, конечно же, признавал, что кошачья натура слаба, и «самые благие, самые великолепные намерения разлетались в прах от сладкого запаха молочной каши, тонули в гостеприимной пучине подушки».
Мурр сам себя позиционировал так (причем по-французски): homme de lettres très renommé (писатель, достигший большой известности). Гений Гофмана дал читателю возможность разглядывать мир людей не только глазами кота Мурра, но и пуделя Понто, и капельмейстера Крейслера, а то и, наконец, глазами «издателя» этой своеобразной книги.
На самом деле, Гофман является воплощением всех этих лиц сразу, а его Мурр чаще, чем любой другой, обращается к Канту, чтобы, как пишет профессор Л. А. Калинников, посвятивший специальное исследование философским основам творчества немецкого писателя, «оценить собственное поведение на фоне поступков окружающих, что делает его куда большим приверженцем этого философа, нежели автор-повествователь и тем более автор-издатель. Два последних автора куда более сдержанны».
Роман Гофмана представляет собой два параллельно развивающихся и как бы случайно перебивающих друг друга текста.
Исследователи, обращающиеся к творчеству Гофмана, в полном согласии друг с другом пишут об автобиографических чертах образа капельмейстера Иоганнеса Крейслера в гофмановском литературном наследии, причем особенно ярко эта биографичность проявилась в романе «Житейские воззрения кота Мурра…» Однако, на что редко обращается внимание, биографическими по сути душевными качествами наделен и кот Мурр, пародирующий слабости Гофмана. В итоге биографичность романа получает двумерную глубину.
Этот роман Гофмана — самая настоящая самопародия, и в нем критики легко находят отражение жизненного пути самого писателя.
Крейслер и Мурр — две творческие натуры, однако их духовные векторы диаметрально противоположны: первый сочиняет мистическую музыку, пытаясь проникнуть в «божественную тайну мира», второй же черпает свое «вдохновение» в простых природных инстинктах и физиологических удовольствиях. По сути, кот Мурр — это пародия на Крейслера, его искаженное alter ego.
Гофман умер 25 июня 1822 года в Берлине, и его роман про кота Мурра остался незаконченным. Так что писатель так и не довел до конца обе сюжетные линии — биографию «гениального» кота и историю жизни «страдавшего и мучившегося» капельмейстера. Наверное, эти два мира, идеальный и базовый (житейский), и не должны пересекаться. Во всяком случае, сам Гофман писал:
«Цель искусства вообще — доставлять человеку приятное развлечение и отвращать его от более серьезных или, вернее, единственно подобающих ему занятий, то есть от таких, которые обеспечивают ему хлеб и почет в государстве, чтобы он потом с удвоенным вниманием и старательностью мог вернуться к настоящей цели своего существования — быть хорошим зубчатым колесом в государственной мельнице».
Кошка, гулявшая сама по себе. Или все же кот? (Редьярд Киплинг)
Поделиться книгой: