Помоги проекту - поделись книгой:
— Может быть, — кивнул Фигаро. — Скорее всего, да.
— Но Вы же сами сказали, что он… Как его… «Одноглазый»? Бредовая причина?
— Да. Но его видели уже двое: Буба Комель, явно не отличающийся воображением и господин Метлби, воображение которого, конечно, столь же всеобъемлюще, сколь и чистота его репутации. Причем оба — Комель и Метлби — видели Черную Шляпу при довольно-таки странных обстоятельствах.
— Ага! Все-таки странных?
— Угу, — следователь загрустил. — Знаете, мне очень не нравится перспектива ловить залетного колдуна-мастера, цели которого столь же туманны, сколь и его арсенал заклятий. «Колокола Ночи» — уже плохо, но они требуют времени и в качестве боевой ворожбы используются редко. А вот «Молебен Малефика» или «Песнь о Зигфриде» — это печально. Превратиться в керогаз — не лучший способ провести остаток жизни. И вообще: вся эта история с Черной Шляпой напоминает мне квиновскую собачку…
— Какую-какую собачку?
— Квиновскую. Был такой писатель — Чарльз Квин. Француз, но родился в Соединенном Королевстве. Одно время он подвизался — и весьма успешно — на ниве сатирического детектива. Его рассказы отличались удивительным сюжетным разнообразием, но в конце каждого из них всегда появлялась маленькая собачка, о которую спотыкался Главный Злодей, после чего его вязали, и планы зла терпели очередной крах. Сдается мне, наша Черная Шляпа — из той же оперы…
— Господа! Анисовая-с!
Ледяная водка потекла в рюмки, которые тут же запотели. Следователь и Первый Зам подняли «сосуды глубокого разумения» и Гастон провозгласил:
— За нас с Вами и хрен с ними!
Такая постановка вопроса понравилась следователю, который не замедлил выпить и смачно закусить огурчиком. Вечер из просто приятного сразу сделался необычайно теплым и уютным.
В высокие окна лила свой загадочный свет луна. В мягком полумраке поплыла музыка: рояль, виолончель, скрипка. С маленького помоста в конце зала потекли клубы алхимического дыма, источавшего легкий аромат магниевой вспышки. Помост осветился призрачным алым светом, и в его луч вышла девушка лет двадцати с короткими волосами цвета воронова крыла. Ее облегающее платье вспыхивало тысячами колких искр; в волосах блестела тонкая диадема, в которой Фигаро сразу признал колдовской усилитель звука — подобными пользовались преподаватели в университете внутренних дел, где он учился (хотя, конечно, те «колдофоны» были далеко не такими изящными).
Девушка коснулась диадемы, настраивая громкость, и запела:
Гастон, молча, налил еще по одной. Фигаро поднял рюмку в немом салюте, опрокинул ледяной огонь в рот и переключил внимание на раков. Раков было много, но они, почему-то, никак не давались в руки. Следователь взял длинную двузубую вилку и с третьей попытки подцепил одного. Полюбовался сияющими «латами» рака, цветом и формой смахивающими на панцирь гвардейца Империи Двуглавого Грифона, втянул ноздрями божественный аромат соуса «пикан» и занялся закуской вплотную. Рядом Гастон что-то втолковывал вежливому гарсону. Гарсон понимающе кивал и скрипел карандашиком в записной книжке.
Когда графин опустел наполовину, следователь обнаружил, что они с Гастоном стоят на балконе второго этажа, курят и яростно спорят о «Второй теории перманентных щитов» Мерлина Пятого. При этом Фигаро придерживался воззрений классической школы, а Гастон апеллировал к спорной «Нелинейной Метагеометрии» Николя Лобачеуса-Вайна. Первый Зам яростно жестикулировал, хватал Фигаро за грудки и кричал, разбрасывая сигаретный пепел:
— Вы рет… рат… рет-рог-рад! Тысячу раз можно вычитать из десяти пять и получать пять! Это… и-и-ик!… Ик-си… Черт… Аксиома! Но как можно делать частность правилом в исчислении многомерного инварианта…
— П-а-а-а-прашу Вас! Такие рассуждения не сделали бы чести и приходскому учителю! Здравый смысл! Вот на что нужно опираться!‥
Где-то внизу смеялись люди, хлопало шампанское. Прохладный ночной ветер пах осенними кострами.
— …Фигаро, а это правда, что у Вас есть скобяной магазин? У Вас на визитках написано…
— М-м-м… Правда. Достался в наследство от батюшки.
— И как — приносит доход?
— Откровенно говоря, только-только хватает, чтобы совсем не закрыться. Пока я в отъезде магазином управляет моя двоюродная тетушка. Берта Куль — стро-о-о-огая женщина, многих ей лет здравия… Хи-и-ик! Ферму-то и старый дом отец продал сразу после того, как я поступил в университет. Он думал, что я захочу переехать куда-нибудь в большой город. А я не люблю большие города. Мне в них муторно…
— А-а-а-а… Это… Вы женаты?
— Был. Не будем об этом.
— …знаете, Фигаро, мне предлагали поступить в Коллегию. Им, видите ли, понравилась моя статья про нелинейные исчисления. Нам, говорят, нужны молодые специалисты-теоретики. А я не хочу в теоретики. Я практик, практик до мозга костей. Лучше уж я буду хорошим клерком, чем плохим колдуном. Моряк, который пишет книги про море? Путешественник, который копается в старых картах? Можно ли вообразить себе судьбу более трагическую?
— Можно. Матик…
— Ах, Матик… У него другая ситуация. Другая история. Колдун, добровольно отрекшийся от ворожбы. Он ведь был на войне, знаете, Фигаро?
— Знаю.
— Говорят, он сам срезал погоны. «Нет войне» и все такое. Но я-то на месте и ориентируюсь лучше. Знаю, что к чему. У Матика слегка того… поехала крыша.
— Колдовской Легион, знаю. Гастон, это неудивительно. Когда человека протыкают саблей это неприятно. Кровь, мясо… Но когда перегретый пароэлектрический шар попадает в толпу людей… Знаете, это зрелище не из тех, что захочешь увидеть еще раз. Вы в курсе, что половина из Легиона — конченные наркоманы?
— Угу. Да и Матик… Впрочем, он справляется.
— Да уж. Справляется.
Проклятый пол совсем потерял совесть, очевидно, вообразив себя корабельной палубой — качался из стороны в сторону и бросался под ноги. Следователь попытался сражаться честно, но паскудник-паркет хитрыми финтами уходил из-под ног, норовя обманным хуком дать в челюсть. Поэтому Фигаро решил сжульничать, вцепившись в стену, которая, к счастью, сохранила относительную неподвижность.
Добравшись до туалетной комнаты, он по красивой дуге обогнул Гастона, пытавшегося войти в открытую дверь сортира, и причалил к рукомойнику. Из зеркала в массивной золотой оправе на следователя ехидно глянул незнакомый гуляка, самого что ни на есть расхристанного вида. Он хитро подмигнул Фигаро: ш-ш-ш-алишь, брат! Нам и не такие горы по плечу; мы через винные моря плавали, в пивных реках тонули! Р-р-р-равняйсь! Смир-р-рна!
Фигаро долго умывался, плеща ледяной водой в лицо, потом не менее долго искал полотенце, не нашел и решил отправиться бить морду паршивцу-служителю. Однако же решить было проще, чем сделать и после краткого похода по сюрреалистически изогнутым лестницам, он опять оказался на балконе, где долго жаловался моложавой даме с вуалью на тяготы службы. Дама понимающе кивала, ахала, прижимая руки к обширной груди, и предлагала выпить на брудершафт. Когда следователь закончил рассказывать героическую историю своей победы над Легким Вампиром (вранье от начала до конца), дама томно охнула и аккуратно упала в обморок точно на колени следователя.
Последующие воспоминания Фигаро напоминали ворох карт, брошенный на сукно рукой опытного шулера. Сперва были какие-то кусты, озерцо и скамейка, затем — темная парковая аллея, где он, почему-то, долго искал свои штаны, беседка, увешанная гроздьями китайских фонариков, странные люди в масках с которыми пришлось пить шампанское, взрывы хлопушек, веера серпантина и музыка со стороны сада. Почему-то следователю лучше всего запомнился кружочек фиолетового конфетти, прилипший к стеклу бокала и никак не желающий отпадать.
Потом его нашел Гастон, долго и непонятно ругавшийся заплетающимся языком. Фигаро честно пытался понять ход мыслей Первого Зама, но получалось это плохо. С Гастона ручьями стекала вода, а на плече пристроился клочок бурой озерной тины. В конечном итоге они выпили по маленькой и отправились за добавкой
Был момент, когда почти трезвый Фигаро сидел на мокрой от ночной росы траве и горячо шептал Гастону в ухо:
— … и ведь не в том дело, что берут. Все берут и везде. Только чиновнику в провинции что надо? Ну, кобылу, там, купит, ну, повозку раз в году подновит… ну, свозит семью на ярмарку — и ладно. Некоторые даже самогоном берут, медом, окороками всякими… А в столице — это ж форменная жуть! В театр сходить надо, потом в клуб на бильярде играть, рулетка тоже. А если у тебя повозка как у сельского торгаша, так тебе никто и не поднесет — засмеют. Вот и гребут полной мерой: на новое ландо, на стекляшки для супружницы, на садовника… Ограда, опять же, с этими… с завитушками. И фонтан. Кому он нужен, фонтан этот? Что в нем — рыбу, что ли, ловить? И ведь самим тошно от всей этой мишуры, точно говорю. Купит себе дом в два этажа у самой площади — и чтобы окнами на проспект! — а сам там и не живет почти. То в загородное имение уедет, то в леса тетеревов стрелять, а там живет в разбитой сторожке, глушит сливянку и в ус не дует. В город, говорит, страшно возвращаться: шум, гам, экипажи под окнами всю ночь по брусчатке — туда-сюда… Балы, приемы, вечера благотворительные… И стакан нормально не хлопнешь, а дамы все сплошь в платьях по тыще империалов — ее ж и потискать не за что — со всех сторон брильянты с перетяжками… Нет, Гастон, столица — это не для меня, это жуткое дело — столица…
Гастон кивал, соглашаясь, и показывал Фигаро новые визитки с золотым тиснением.
-…Га-а-аспа-а-а-да-а-а! Ра-а-а-зойдись!‥ Осторожно, господин Гастон, здесь ступеньки… Господин Фигаро, хватайтесь за Прохора… Прошка, оглоблю тебе под хвост! А ну мотнись, заверни добрым господам на утро! И чтобы с ледника! Сам проверю!‥ Сюда, господа… Вот ваше пальто, господин Гастон. Досточтимый Фигаро — Ваша шляпа. Теперь во двор по лестничке… Юзик! Юзик, мать твоя женщина, отец старый боров! Спишь, собака?! Нет? Вот и славно… Не «кого черт несет», а их сиятельства господин Гастон и столичный следователь. Нажрамшись, значицца. Возьмешь евойный экипаж и развезешь по домам. И чтоб, шельма, каждого — до кровати! Узнаю, что под забором высадил — сгною!‥ А, Прошка! Принес? А ну-ка дай сюда… Ух-х-х! Хороша, стерва! Молодец, Прохор! Ступай вон… Так, господа, забираемся, поднимаем ножки… Полежать? Это да, это славно, хорошая мысль!
— А ну, сучий потрох, давай песни петь!
— «Как под горкой, под кустом, портит девку черт хвостом! Хвост саженый, крест свяченый…»
— Н-н-но! Пшла, дура!
— Доброй ночи, господа! Доброй ночи, легкой дорожки!
— «…ландыши, ландыши, светлого мая приве-е-е-ет!…»
…Луна хитро глянула в замочную скважину облаков желтым глазом, усмехнулась и нырнула под простыню ночи. Вдали гасли последние городские огни и только над голыми осенними холмами, поросшими жухлой травой, лилась тихая мелодия:
Проснувшись, Фигаро некоторое время лежал, боясь пошевелится. Голова разламывалась и это даже радовало: жуткая похмельная боль не оставляла места для угрызений совести.
Следователь приоткрыл один глаз. Сразу стало понятно, почему так болит затылок: он лежал поперек кровати, упираясь головой в стену. Лежал, кстати, при полном параде: плащ, пиджак, брюки и даже галстук. Сапоги, слава богу, стояли в углу.
За окном вовсю светило солнце. Похоже, полдень уже давно миновал. «О, черт, когда же я вернулся? И, главное, как?!», подумал Фигаро, тихо ужасаясь. «Саквояж?! А, нет, все в порядке — саквояж на месте… Ладно, будем потихоньку вставать…»
Сказать, однако же, оказалось проще, чем сделать. Минут десять следователь ворочался, массируя виски. Это не слишком помогало; казалось, паскудная пульсирующая боль просто перетекает из одной половины черепа в другую, сохраняя при этом всю свою красочную насыщенность.
С грехом пополам поднявшись на ноги, Фигаро доковылял до стола, набрал в стакан воды из кувшина, покопался в саквояже в поисках «походной аптечки» — деревянной коробки обитой изнутри мягкой тканью (в «аптечке», помимо микстур от головной боли и «сердечного сбора», имелись склянки, содержимое которых привело бы в ужас даже заправского некролекаря) и плеснул в воду нашатыря. Подумал немного, добавил немного камфары, взболтал все это дело пальцем, закрыл глаза и простер над стаканом дрожащую руку.
Заклятие удалось только с третьего раза. Фигаро приоткрыл глаз: колдовство работало: вокруг пальцев тлели фиолетовые огоньки. Стефан Целеста, колдовских дел мастер из университета внутренних дел, обучил нерадивых отроков этой формуле еще на первом курсе. Склонные к обильным возлияниям студиозусы мотали на ус и постигали азы Высокой Науки с невероятной скоростью: попробуй сплести «Трезвящий Укол», когда руки ходят ходуном, а в голове играет гавот!
Наконец вода в стакане покрылась тонкой корочкой льда и стала кристально чистой. Фигаро вздохнул, перекрестился, и крепко зажмурившись, одним махом проглотил заклятый раствор.
…Повозка Гастона стояла под окнами следователя уже около получаса. Первый Зам справедливо полагая, что торопиться нет никакого резону, сидел на козлах и потягивал из стеклянной бутыли свежий кефир. Гастону нравился весенний пригород: свежий воздух, тишина, запах свежего хлеба и влажной земли навевали на него, закоренелого горожанина, поэтическое настроение. Он уже даже сложил строку: «В хлеву корова — «му-у!», ее я не пойму», когда дверь дома распахнулась, и во двор пулей вылетел Фигаро. Передвигаясь со скоростью невероятной для своего возраста и телосложения, следователь поднял тучу пыли и исчез в деревянной будке сортира, откуда тут же донеслись жуткие звуки: так вполне мог бы рычать китайский дракон-огнеплюй, раздраженный визитом в свое логово отряда загонщиков — «камикадзе». Гастону даже показалось, что стены деревянной кабинки, выкрашенные в веселый цвет яичного желтка, слегка подрагивают.
Феерия продолжалась минут пять, после чего следователь ДДД появился в дверях «комнаты раздумий» — слегка помятый, но вполне живой и здоровый. Он сделал Гастону ручкой и прошествовал в дом, откуда через минуту вышел со стаканом крепкого чая и саквояжем подмышкой.
— Здравствуйте, милейший господин Фигаро! —Гастон, красный как рак, всячески избегал смотреть следователю в глаза, — Как Ваше, ничего?
— Благодарю покорнейше, Вашими молитвами! — физиономия Фигаро цветом напоминала перезрелый помидор. — Призвал на помощь колдовство для ускоренного избавления телес от продуктов распада спиртного и сейчас, как видите, чувствую себя бесподобно!
— Ах, Ваша проницательность уступает только Вашим же талантам! С утрева я дал крюка, дабы заехать по пути к почтенному господину Метлби, который видя что Ваш покорный слуга страдает от последствий вчерашней… вчерашних… хрм!‥ оказии… В общем, Алистар с присущей ему благосклонностью, милостиво наложил на меня «Медные трубы», а посему здоровье мое, как видите, цветет и пахнет…
— Эхм… Гастон… А Вы помните, что мы вчера делали после того, как заказали графин?
— Не помню, — развел руками Гастон, при этом соврав, не моргнув глазом. — Совсем выветрилось из головы. А Вы, уважаемый Фигаро? Помните хоть что-нибудь?
— Абсолютно ничего, — с каменным лицом наврал следователь. — Память будто отшибло. Прямо мистика.
— Действительно, странно, — облегченно вздохнул Первый Зам. — Так куда едем?
— В Летний Дом. Я хочу поговорить с домочадцами Матика, проверить книгу записей охраны и… Это у Вас, часом, не кефир?
— Кефир. И еще две бутылки под сиденьем. Угощайтесь.
— Ваша карма только что очистилась от грехов пяти прошлых жизней! — Фигаро, восторженно сопя, забрался в повозку. — Только поедем потихо-о-онечку…
— Ну, конечно же. Торопиться не надо; успеем как раз к обеду.
Некоторое время они ехали молча. Следователь потягивал ледяной кефир из бутыли и тихо завидовал Первому Заму: для него самого «Медные трубы» были колдовством на грани возможного. Да и времени на подготовку и расчеты ушло бы столько, что любое похмелье к тому времени прошло бы само собой. А Метлби, наверняка, щелкнул пальцами, дунул, плюнул и пошел, значит, Гастон со свежей головой и чистой совестью. «Встань и иди…»
— Сегодня с утра я показал Матику счет из ресторации, — нарушил молчание Гастон. — Не стану Вас смущать, но «Равелин» — место дорогое.
— Матик рвал и метал?
— Нет. Подписал, не моргнув глазом. Старик в расстроенных чувствах. Все это дело камнем повисло у него на шее. Вчера ему телеграфировал губернатор. Их сиятельство желали знать, действительно ли у нас тут триста трупов и сумасшедший некрот, разгуливающий по улицам. Матик вконец извелся, убеждая губернатора, что главный ужас Нижнего Тудыма — цены на войлок, но, похоже, не преуспел. Если в ближайшую неделю мы не закроем это дело, наша история может выйти городу боком.
— Политические неприятности… — начал Фигаро, но Гастон его перебил:
— Политика тут на втором месте. В городе постоянно живет почти десять тысяч человек, примерно половина из которых работает на Большой Пружинной, а наши заказчики не связанны долгосрочными контрактами. Столичные мануфактуры работают быстрее и цены у них гораздо ниже; единственная проблема в том, что они используют немецкие станки, в которых наши родные Василии и Питеры разбираются как овца в мармеладе. Поэтому столица гонит много брака, да и везти товар далековато. Но долго ли так будет продолжаться? С каждым днем все больше строится железнодорожных веток, все больше появляться специалистов-механиков, все труднее выбить металл у шахтеров. Только колдуна-маньяка нам тут и не хватало. А если окажется, что убийство совершил член семьи Матика… Сами понимаете, как все может обернутся.
— Да, — вздохнул следователь, — ситуация… Ах, ты, чертов Матик, старый прохиндей… Ведь знал я, что это «ж-ж-ж!» — неспроста.
— Матик может быть и благодарным. Очень благодарным.
Поделиться книгой: