Следователь

— Я знаю, Гастон. Я знаю.

— Ну конечно! — воскликнул Фигаро.

Кабинет, выделенный следователю в Летнем Доме, больше походил на неприлично располневший чулан. Это было полуподвальное помещение, куда последние лет двадцать стаскивали самый разнообразный хлам, а то и просто мебель, не вписавшуюся в строго подобранный интерьер, и теперь Фигаро приходилось располагаться среди башен из стульев, бастионов из старых книг и лабиринтов из садового инвентаря.

Сидя за монументальным столом с резными ножками, который он сам бы с удовольствием умыкнул для личного пользования, Фигаро ерзал на стуле, обитом свиной кожей и копался в бумагах, любезно предоставленных Гастоном. Над следователем угрожающе нависал комод красного дерева, неведомо как (колдовство, не иначе) взгромоздившийся на уродливый платяной шкаф с отбитыми резными завитушками. Справа на Фигаро мрачно смотрел мраморный бюст бородатого старца с заляпанной птицами плешью, очевидно, ранее стоявший где-то в саду, а слева на тумбочке балансировал большой пыльный патефон. Словом, обстановка была самая что ни на есть живописная.

— Ну конечно! — воскликнул Фигаро. — Никто из охраны не видел мужчины средних лет в черной шляпе! Ни пятнадцатого, ни двадцатого, ни вообще когда-либо! И, конечно, никто не сделал в гостевой книге соответствующей записи!

— Вас это удивляет? — Гастон, пристроившийся рядом на перевернутом кресле без ножек, поболтал ногами в воздухе и выпустил в потолок колечко сигарного дыма.

— Не то, чтобы очень, — признался Фигаро. — Для колдуна такого уровня заморочить двух жирных охранников с ржавыми палашами — детский лепет. Это и я могу… Но меня, признаться, удивляет, что Матик не озаботился своей безопасностью. Вы видели этих типов там, на входе? Они же не пробегут и полверсты: свалятся с приступом сердечной жабы! А тот, с усами, кажется, был пьян! Я, конечно, извиняюсь, но не могу не спросить: городской голова — дурак?

— А, — махнул рукой Гастон, — для своей работы они вполне годятся. У нас тут не банк и не тюрьма, а Матик — не их светлость Архиканоник всея инквизиции. Воров у нас гоняют сторожа, оба — бывшие солдаты. Стреляют солью за двадцать шагов без промаха и могут метлой отделать дюжего детину под орех.

— А колдуны?!

— Фигаро, в нашем уезде колдуны встречаются не чаще, чем сорняки в розарии халифа Аблажах-Абладаха. Вы ведь родились на побережье, так?

— Ну да.

— У вас там ставили сети от акул?

— Господи, зачем? Там и акулы-то не водились…

— Но ведь ничто не мешало им туда заплыть, верно? Так почему же…

— Ладно-ладно, — замахал руками следователь, — я понял Вашу мысль. Ведите сюда первого… э-э-эм… свидетеля.

— Уже тут. Почтенная госпожа Аглая Стефферсон.

— Пусть войдет. Да, и найдите для нее какое-нибудь кресло поприличнее. А то я себя чувствую, как прокурор — неловко как-то…

Аглая Стефферсон, личная служанка Мари Кросс, не походила ни на классную даму, ни на дородную пышку-домохозяйку. По бумагам ей было сорок лет с хвостиком, но длинные каштановые волосы еще не тронула седина, а тонкая шея, обыкновенно столь предательски выдающая женский возраст, была лишена морщин. Хрупкая моложавая женщина, с которой все еще можно отправиться на загородный пикник с бутылкой хорошего вина и без надоедливых подружек. И одета не в серую робу — «пыльник», а в широкий сарафан с серебряными лилиями, ничуть не скрывающий выдающуюся фигуру. «Интересная дама», подумал следователь. «Во всех смыслах».

— Присаживайтесь, — он показал на мягкое кресло в дурацких велюровых цветочках, которое Гастон с помощью садовника только что притащил из гостиной.

Аглая степенно кивнула и опустилась в кресло; при этом ее спина осталась идеально прямой. Следователь подумал, что эта женщина похожа на гвоздь, но не вульгарный ржавый «цвях», забитый в ставень покосившейся хаты, а серебряный гвоздик, на который можно повесить, скажем, картину. «Три дредноута в сосновом заливе». Акварель.

— Для начала я хочу Вам напомнить, что, хотя почтенный господин Гастон нас временно покинул, удалившись в сад покурить, Вы не обязаны отвечать на мои вопросы в отсутствие адвоката. В общем-то, Вы вообще не обязаны на них отвечать, потому что Вы не под следствием.

— Но это может помочь госпоже Мари?

«Ну и голос», подумал Фигаро. «Ей бы эскадроном командовать».

Но вместо этого сказал:

— Может. Очень сильно.

Аглая немного подумала.

— Тогда я отвечу на любые вопросы. То есть — совсем на любые. К тому же, Вы не похожи на следователя, господин Фигаро.

— Почему? — изумился тот.

— У Вас слишком добродушное лицо, — извиняющимся голосом пробормотала Аглая, мгновенно зардевшись, как маков цвет. — Вас преступники не будут бояться.

Теперь покраснел уже следователь.

— С чего Вы взяли, что меня должны бояться «преступники», госпожа Стефферсон? Я, видите ли, в основном, работаю с подозреваемыми, а это, в громадном большинстве случаев, честные люди, не имеющие никаких проблем с законом.

— Почему так? — теперь настал черед удивляться служанке.

— Ну как же? Подозреваемых много, но виновный-то только один. Ну, бывает, конечно, несколько подозреваемых вступают в сговор, но, обычно, преступников, все-таки, не больше одного. И чаще всего, пока я допрашиваю ни в чем не повинных людей, настоящий преступник вообще сидит в соседнем уезде, попивая кофе на полустанке.

Аглая заворожено смотрела на следователя, будто он был бриллиантом «Чистая Ворожея», который по ошибке завезли на выставку в их захолустье. Сиди они сейчас за столиком в том же «Равелине», можно было бы влить в дамочку пару бокалов шампанского, рассказать про охоту на вампира (любимая история всех следователей ДДД) и ловить момент счастья. Но они сидели в подвале Летнего Дома, среди антикварной мебели и тюков, набитых пыльными книгами. Поэтому Фигаро тихо вздохнул и продолжил:

— Хорошо. Тогда не могли бы Вы рассказать, где Вы были в… тот вечер, когда…

— В тот вечер, когда убили Марко Сплита? — ее голос и лицо даже не дрогнули.

— Да. Именно.

— У себя в комнате. Мари, как обычно, отослала меня еще засветло. А в свою комнату она мне всегда запрещала входить. Да что там — даже приближаться к двери!

— Это еще почему?! — маленькие глазки следователя широко раскрылись. — Она… занималась чем-то опасным?

— Да уж, конечно! Мари-то колдунья, учится у почтенного господина Метлби — да минут его всякие хвори! Да только господин Метлби — колдун-мастер, а Мари все больше, по книжной части. Не та хватка, как говаривала моя маман, покойся ее душа в горнем Эфире. Вот и напортачит, бывало, всякого… Раз цирюльник к ней пришел, господин Фист с Жестяного Переулка — он ей, обычно, челку подрезал, и волосы укладывал, а Мари чего-то там ворожила. Знать не знаю, что хозяйка хотела сделать, но пошло у нее все наперекосяк. Фист, значит, двери открывает, а в него — прямо, простите, в морду, — облако. Такое, знаете, как цыплячий пух…

— Знаю — кивнул следователь, — Побочный выброс.

— Может быть. О том не мне, дурочке, судить. Да только окутало облако нашего цирюльника, и растаяло, а вместе с ним и жилетка со штанами. Которые Фистовы, в смысле, штаны. Конфуз был — страсть!

— Да уж, представляю, — рассмеялся Фигаро, думая о том, что побочный выброс эфирной энергии хаотического содержания мог с той же легкостью не просто устроить «конфуз», растворив в остаточных эманациях штаны и жилетку неудачливого цирюльника, но и развеять без следа его самого. И даже в этом случае можно было бы считать, что несчастному повезло. Все могло обернутся куда хуже: все студиозусы факультета метафизики знают историю о добрейшем мистере Джекки Ли, по ночам превращавшегося в… Тьфу-тьфу, не в свете полуденном помянем и, уж тем более, не к ночи-матушке!

Впрочем… Такой ли хаотической была эта сила? Фигаро вспомнил магистра Гонора Антисептуса, читавшего будущим работникам ДДД курсы Нативных Преобразований и Интуитивной Ворожбы — самые зубодробительные предметы на кафедре. Почтенный Гонор как-то сказал: «…есть колдовство — формулы, диаграммы, пентакли и прочая дребедень, а есть Магия — Старое Искусство. Магия берет начало из самого человеческого естества и подчиняется только одному закону: стучащему да откроется. Нельзя желать человеку зла и лечить его наложением рук — только нагадишь. Нельзя ворожить на «Иерихон», чтобы обрушить дворец, когда влюблен в принцессу, живущую в нем — скорее уж, зажжешь над дворцом радугу» Сила, убившая Марко Сплита, была холодной, горькой, едкой, по сути своей более напоминавшей холодную желчь, разъедающую душу — именно ее присутствие почувствовали Гастон и Фигаро перед дверью в комнату убитого. Даже Фрюк, эта старая задница, абсолютно лишенная колдовских сил, съежился, как первокурсница на ледяном ветру. То, что окружало незадачливую колдунью Мари Кросс более походило на… Как там сказала Аглая?‥ Цыплячий пух? Неважно. Теплая, любопытная и абсолютно незлая сила.

— То есть, Вы пробыли у себя в комнате до самого утра?

— Скорее уж, до поздней ночи. В половину четвертого я убираюсь на первом этаже и в холле, а потом готовлю Мари завтрак — госпожа привыкла вставать ни свет ни заря. Вот, казалось бы, кому спи — не хочу! Так нет же, сразу с утра к книжкам своим или вон со двора.

— То есть Вы видели, как приехали инквизиторы?

— Видела, — при упоминании об инквизиции Аглая сразу помрачнела. — Трое их было и девочка с ними… ну, эта, сестра которая.

Фигаро кивнул. Ни одно задержание опасного колдуна не обходилось без Светлых Сестер — этого элитного спецназа в юбках, способного одним своим присутствием лишать эфир податливости, тем самым выбивая из рук ворожбитов их главное — и самое страшное — оружие. Инквизиция отнеслась к Мари Кросс очень серьезно.

— Скажите Аглая, — немного помедлив, спросил следователь, — Не видели ли Вы, примерно, за день-два до убийства Марко Сплита в доме… ну, скажем так, странных посетителей? Или, может быть, Мари Кросс принимала гостей?

— Гостей? — Аглая Стефферсон немного подумала. — Нет, не принимала. Только почтенного Алистара Метлби, но этот добрый господин у нас в доме почти каждый день. А вот через пару дней после того, как Марко преставился…

— Да? Что такое?

— Заходил к нам какой-то странный тип. В первый раз его вижу. Только он, наверно, приходил к господину Метлби.

— Какой «странный тип»? Почему Вы решили, что он нанес визит именно Алистару Метлби? Как он выглядел? И почему, черт, дери, «странный»? — Фигаро, сам того не замечая, приподнялся на пару вершков над креслом.

Аглая внезапно захихикала.

— Ой, господин Фигаро, вот теперь Вы похожи на следователя! Настоящий сыщик, прямо бульдог!

— Почему — бульдог? — опешил Фиагро.

— Ну, щеки… И шея — она показала руками.

«Ясно», мрачно подумал следователь. «Пора худеть. Это нам намек. Гнобил охранников у ворот, а сам-то? Два подбородка, лысина, пивное брюхо… «Фи!», как сказала бы тетушка Берта»

Аглая, тем временем, вспоминала:

— Болтала я с Лойзой, садовником… ну да, это как раз перед обедом было. И вижу — ломится через сад какой-то тип. Весь в черном, рожа кислая, а на голове шляпа чудная — прям как шляпка у поганки. Подошел к окнам кабинета, где господин Метлби себе кабинет обустроили, и давай в окошко стучать. Да, видать, не было Метлби на месте. Он тогда к окнам Мари, но стучать не стал. Постоял-постоял, да и за угол. Может, в сад ушел, того не знаю.

— Вы видели его издалека?

— Ага. Где-то шагов с двадцати. А что?

— Да нет, ничего. Лицо можете подробно описать?

Она махнула рукой.

— Да что там описывать. Мужик, без бороды и без усов, лет… наверное, под сорок. Я и лица-то его не помню. Никакое лицо, сразу забывается. Как у шпика или инквизитора.

— Та-а-ак… — следователь лихорадочно строчил что-то в своем потрепанном блокнотике. — Хорошо… Очень хорошо. Точнее, плохо, конечно. Ай, как плохо…

— Что — «плохо»? — перепугалась Аглая. — Что-то не так?

— А? Да нет, все так. Спасибо, милейшая, Вы мне очень помогли! Давайте я оставлю Вам свою визитку… Или нет, там же мой иногородний адрес… Вот черт. Тогда так: если Вы узнаете или вспомните еще что-либо важное или что-то, что покажется Вам важным…

Аглая кивала, все больше краснея. Похоже, она была согласна на все, включая шампанское и гостиничную кровать.

…На столе коптила масляная лампа в колпаке с синими полосками. Видимо, Матик, по старой привычке, пожлобился на масло хорошей очистки. Вокруг лампы по сложной траектории носилась белая ночная бабочка. Следователь рассеяно посматривал на ее выкрутасы и грыз химический карандаш.

День в Летнем Доме подошел к концу и Фигаро был вынужден признать, что мысли в его голове сейчас упорядочены ничуть не больше, чем полет ночного мотылька вокруг абажура. Неподвижным был только сияющий центр, к которому, несмотря на все усилия, никак не удавалось приблизиться.

— Подведем итоги, — он слегка пригубил горячий чай с лимоном, заваренный милейшей госпожой Стефферсон. — Никто не заметил ничего необычного в поведении Мари Кросс в день перед убийством. Зато через пару дней после того, как Марко отправился в морг, четыре — вдумайтесь в это число, Гастон! — четыре человека видели на территории Летнего Дома странного типа в черной шляпе.

— Смотрю, эта шляпа не дает Вам покоя, — Гастон, усевшись на крышку комода, потягивал что-то из маленькой серебряной фляги. Фигаро, почему-то, был уверен, что у Первого Зама там совсем не вишневый сок.

— Покоя? Гастон, это полный бред! Предположим на минуту, что этот человек и есть убийца. Тогда какого дьявола он светит своей тюбетейкой сразу после убийства Сплита? Ему бы залечь на дно и сидеть тише воды, ниже травы, а он разгуливает, как ни в чем не бывало! Да, черт, хотя бы шляпу снял…

— И какой вывод Вы можете сделать из всей этой ерунды?

— Пока что только один, — следователь устало вздохнул. — И он мне не нравится. Впрочем, пока это просто догадка, не более… Устал я, Гастон. И очень хочу спать. Но сперва — есть.

— Я прикажу накрыть прямо здесь. Вы любите зеленый борщ со сметаной?

— Обожаю. И не торопитесь запрягать повозку — я хочу прогуляться перед сном. Мне надо все это обдумать…

Единственный мост в Нижнем Тудыме, в народе прозванный Часовым, пересекал безымянный приток Строчки недалеко от стен Большой Пружинной. Далее реку засасывала в себя через широкую чугунную трубу фабрика, для того, чтобы выплюнуть уже на далекой окраине — полную грязи, ржавчины, масляных пятен и мелкой стружки. Щуки и окуни в этой каше не выживали, а вот знаменитые тудымские караси вольготно плодились и размножались, достигая завидных размеров. Есть их, правда, было невозможно и даже опасно: начиненная железной шрапнелью и ядреной алхимией рыба не годилась в пищу даже свиньям. Зато караси приятно светились в темноте, по этой причине став модными завсегдатаями тудымских фонтанов и прудиков.

Фигаро остановился рядом с одним из медных быков, украшающих Часовой Мост, пыхнул трубкой и облокотился на перила. В мутном небе проклюнулся желтый диск луны, и по воде брызнула россыпь огоньков, выхватывая из темноты наполовину затонувшие тележные колеса, поросшие тиной балки и рыбацкие сижи, склизкие от вечернего тумана.

Вокруг вонял город, но следователь не обращал внимания на неизменное амбре городского центра. В голове у Фигаро, рикошетя друг о друга, носились мысли, и с каждой минутой среди них оставалось все меньше и меньше приятных.

Фигаро наврал Гастону, что у него есть догадка. Скорее, на дне сознания следователя мерно вибрировала какая-то струна, некая заноза, за которую неизменно цеплялись все остальные идеи и предположения. В чем была суть этого «мозгового свербежа» Фигаро сказать пока не мог. Он тер лоб и тихо бормотал себе под нос:

— Только после Сплита… И никто не запомнил лица… Даже не после Сплита, а после ареста…

В этот момент совсем рядом кто-то тихо, но отчетливо произнес:

— Фигаро! Вы меня слышите?

Следователь обернулся.

Улица была пуста. Только на другой стороне моста пьяный мужик в чиновничьей шинели обнимался с фонарем и ругательски ругал какого-то Пишку.

— Хм… Показалось, что ли?

— Эй! Фигаро! Вы там?

Фигаро вздрогнул. Потому что голос — теперь это стало совершенно очевидно — доносился у него из жилетного кармана.

«Я что, с ума сошел?», подумал следователь, потихоньку начиная паниковать.

— Фигаро! Да возьмите же Вы эту хренову ручку!

Тут до него, наконец, дошло. Чертыхаясь, Фигаро сунул руку в карман и достал автоматическое перо, которую ему давеча вручил Метлби. Так и есть: колдовской коммуникатор раскалился и пульсировал. Ворожба, понимаете ли…

— Да, Метлби, я Вас слышу. Только плохо.

— Поднесите коммуникатор колпачком к уху, — потребовал голос из «авторучки».

Чувствуя себя полным идиотом, следователь внял совету. Со стороны могло показаться, что деревенский дурачок решил поковырять в ухе первым, что попалось ему под руку. Однако же слышно стало гораздо лучше: Метлби словно стоял у него за плечом.

— Вот так-то! Вам хорошо слышно?

— Замечательно, — буркнул Фигаро. — Я Вас внимательно слушаю.