Веселый Федя

— Ну и слава богу, — нарочито бодро произнес Яков Шуев. — Отоспится, выпьет пару стопок и снова станет конем, хоть куда.

Жена Шуева тут же откликнулась:

— Тебя послушать, так все болезни надо водкой лечить.

— Все ли, не все, а систематическое недовыпивание — вредная штука, — подзадорил ее Яков.

— А что, Яшка прав, — поддержал товарища второй гость, Антон Рябов. — Без горючего что за ход у людей, забуксуешь без горючего в жизни.

— Глядикось-ка, и мой туда же, — подала голос теперь уже жена Рябова. — Да тебя же от одной рюмки развозит, ноги на версту разъезжаются.

Переговаривались они шутливо, но в то же время как бы и полусерьезно. Странно, странно все это, подумалось Валерию Павловичу. В крови это у женщин, что ли?.. Стоит завести вот такой разговор про выпивку, и они внутренне ощетинятся, запротестуют, хотя и сами не прочь выпить в компании, да и знают, что мужья их пьют редко и соблюдают меру. А друзья и рады — подзаведут жен такой болтовней и посмеиваются. Отсюда возникают частые в их компании разговоры вообще о мужчинах и женщинах, о мужьях и женах — сначала полушутливые, просто чтобы скоротать время, потом с упреками, с выяснением отношений…

За городом вновь полыхнула молния, в тучах ворохнулся гром. В столовой замолчали на время.

— Нд-а-а… поблескивает, — первым нарушил молчание Шуев и со значением, так, будто сделал открытие, добавил: — Гроза будет.

Необычная мысль неожиданно пришла к Валерию Павловичу. А умны ли его друзья? И какие они люди: плохие, хорошие? Да и друзья ли они ему? Знаком он с ними давно, но никогда глубоко не задумывался, что они из себя представляют. Шуев заведовал материальной базой строительного треста, Рябов работал начальником автоколонны, они были полезны друг другу, поддерживали в силу этого добрые отношения, в начале знакомства иной раз вместе посиживали в ресторане; незаметно сошлись теснее и встречались теперь дома, семьями, и встречались часто, но все вечера, годы из вечеров, проведенных вместе, слились в памяти Валерия Павловича в один сплошной вечер. Похожие разговоры, анекдоты, рассказанные по пять, десять раз… А то еще расчертят пульку, засядут до утра за преферанс. От сигарет к утру во рту станет горько, в горле запершит. До самого обеда отсыпался он в воскресенье после карточной игры. И вот ведь что самое смешное… Кто-то выигрывал в карты, кто-то проигрывал, но время уравнивало и проигравших и выигравших, и это, если вдуматься, выходило совсем уж нелепо.

Скучно, скучно от всего. А главное, устаешь от такой жизни больше, чем от самой тяжелой работы.

Взъерошенным, помятым от сна, но отдохнувшим, с посвежевшим лицом вышел Валерий Павлович в столовую. Там горел свет, под потолком у лампы вилась черная тучка мошкары, налетевшей из сада, а на столе, на скатерти совсем еще свежей белизны, с еще нерасправившимися, твердыми от крахмала складками горячо поблескивала принесенная кем-то бутылка коньяка, отбрасывала на белую скатерть нежный янтарный отблеск.

Женщины сидели рядком на краю дивана, словно были не дома, а встретились где-то на пути, забыли на время о срочных делах и присели поболтать на скамейку.

У открытого окна спиной к саду стоял щуплый Рябов, чуть приседая на подоконник и опираясь на него руками, отчего его худые острые плечи высоко поднимались и заострялись еще сильнее.

А Шуев плотно, грузно припечатался к стулу, но сидел на нем боком, нога на ногу, обхватывая руками его спинку.

Все оживились при виде Валерия Павловича, он услышал возбужденно-радостные восклицания, сам чему-то обрадовался, забыл недавние мысли и повеселел.

— Полыхает-то как, а!.. Эх, и гроза будет! — с ужасом прислушиваясь сам к себе, проговорил он, но его уже понесло дальше. — Самое время выпить.

— Пить тебе вроде не стоило бы, — предостерегла жена.

— А-а, ерунда… Коньяк расширяет сосуды, — весело ответил он и скомандовал: — Тащи, что есть в холодильнике.

Особенно спорить жена не стала, только искоса, с сомнением, посмотрела на него и пошла в кухню. Женщины поспешили за ней — помогать по хозяйству.

Сообща они быстро накрыли стол: поставили тарелки с тонко нарезанным сыром, с ломтиками лимона, с ветчиной, банку с маринованными грибами… Под конец жена Валерия Павловича вынула из холодильника бутылку столичной водки.

Внесла она ее торжественно, высоко подняв, чтобы все видели. На бутылку, и правда, стоило посмотреть: простояв весь день в холодильнике, она мохнатилась инеем, и все заулыбались.

От одного вида морозной бутылки в комнате стало как будто прохладней.

— Аж в дрожь бросает, — восхитился Шуев. — Тащите мне поскорее шубу.

А Валерий Павлович, увидев, что жена, довольная произведенным впечатлением, приноравливается теперь обтереть полотенцем бутылку от инея, испугался, торопливо сказал:

— Так поставь. Так.

Жена поколебалась, но потом решительно поставила бутылку мерзлым донышком на стол и звонко засмеялась:

— Ах, да… Где пьется, там и льется.

Бутылка действительно скоро запотела, иней растаял, крупные чистые капли прочертили по туманному стеклу светлые полосы. Крахмальная скатерть возле донышка опала и посерела.

Валерий Павлович с сожалением следил, как тает иней.

— Странное все-таки человек существо… То ему солнце подавай, пляжи, горячий песок у моря, то вот вдруг такой морозец на стекле покажется дороже всего, — усмехнулся он и наклонил над рюмкой жены горлышко коньячной бутылки. — Налить тебе?

— Пить, так всем, — лихо отозвалась она, но когда он налил ее рюмку до половины, спохватилась: — Хватит, хватит.

— Хватит — так хватит. Нам больше останется.

Он налил женщинам коньяку. Налил и себе — на правах больного. Друзьям же сказал:

— Пейте водку. Ледяная. И-их… Сам бы выпил, да нельзя. — Он сокрушенно притронулся рукой к левой стороне груди.

— Нам, татарам, один черт, — осклабился Рябов. — Что бы ни пить, лишь бы пить.

— Ты у меня, известно, герой, — съязвила жена Рябова.

Валерий Павлович поморщился и сказал:

— Брось ты к нему цепляться. Что за привычка?

Тогда она сразу все обернула шуткой:

— Так я к чему говорю-то… В прошлое воскресенье шли мы с ним домой берегом реки, так он взошел на мостики лодочной станции, стукнул эдак вот каблуком по доскам и потребовал себе лодку, да не какую-нибудь, а персональную.

Все посмеялись.

— Размах, — сказал Шуев. — А выпил тогда он, помнится, три рюмки. После пяти, выходит, катер ему подавать надо.

— Да слушайте вы ее… Наболтает, — махнул Рябов рукой.

Спокойный, обычный разговор налаживался за столом.

Уже все порозовели от выпитого, когда пришел брат жены Валерия Павловича. Еще молодой, лет пять как вернувшийся с действительной службы в армии, но уже полнеющий, с рыхлой грудью. Работал он охранником на судостроительном заводе и был в форме — в защитной гимнастерке с петлицами, в синих суконных галифе и в сапогах. Ремень он затягивал слабо, пряжка сползала ему под живот, и гимнастерка топорщилась совсем не по-военному.

— Самое время расчертить пульку, — обрадовался ему Шуев и сказал Валерию Павловичу: — Налей ему штрафную.

Жена Шуева покачала головой.

— Опять они за свой преферанс засядут. А нам что прикажете делать?

— В первый раз, что ли, — ответил ей муж. — Не найдете дела, да?

— Нет, правда… Лучше бы вы сегодня не брались за карты, — сказала жена Рябова. — Затянется игра, а тут, того и гляди, гроза будет. Как домой пойдем?

Антон Рябов буркнул:

— Не сахарная, не растаешь.

— Вот-вот, только это от тебя и можно услышать.

— Да чего ты боишься, ей-богу, — сказала ей жена Валерия Павловича. — Ну, переночуете у нас. Подумаешь — великое дело. Дом большой, места хватит.

А брат, поизучав взглядом стол и гостей, сказал:

— Что это вы без музыки пьете? Тихий алкоголизм, что ли, нынче в моде? — он расстегнул на гимнастерке потускневшие железные пуговицы и вынул из-за пазухи белую тонкую пластинку с кустарной звукозаписью. — Вот я вас расшевелю сейчас.

Протопал сапожищами в дальний угол столовой и по-хозяйски, как все делал у них в доме, включил проигрыватель, смонтированный под верхней крышкой большого телевизора.

— Опасно. Молния ведь… — запротестовала было жена Валерия Павловича.

— А-а… Предрассудки, — отмахнулся брат. — Да и далеко молния.

Игла по кустарной пластинке пошла с трудом, царапала ее, проигрыватель зашипел, и надо было напрячь слух, чтобы разобрать, о чем там поется.

Все слушали. У Рябова, сидевшего ближе других к проигрывателю, появилось на лице мечтательное выражение. Песня ему нравилась, он подскакивал от удовольствия на стуле и цокал языком.

Валерий Павлович покосился на жену и неожиданно для себя брякнул кулаком об стол.

— Да выключи ты его! Сказано — молния… А потом, что мы, отпевать кого собрались?

Брат посмотрел на него с удивлением: не в характере Валерия Павловича было вот так стучать по столу. Но проигрыватель выключил. И как только игла, последний раз царапнув пластинку, замерла, Валерию Павловичу стало стыдно. Он болезненно поморщился и сказал, чтобы как-то сгладить свою грубость:

— Выпьем, что ли?

— Давай, давай, — без особого энтузиазма поддержал Шуев.

Все старательно делали вид, будто ничего не произошло. Но разговор за столом смялся.

В комнате посвежело. Из сада от цветов потянуло медовым запахом. За городом все полыхали молнии, отсвет от них сине освещал сад, и деревья, отчетливо проступавшие в этом свете, выглядели как бы обугленными.

Внезапно налетел ветер, поднял пыль. Створки окна забились, как крылья, — то с размаху ударялись рамами, то отскакивали почти что до стен дома.

Только-только успели закрыть окно, чтобы не вылетели стекла, как блеснула молния — теперь где-то совсем близко. Лампа под потолком так вспыхнула, что комната стала белой, а где-то недалеко громко треснуло — будто расщепился ствол дерева.

— А похоже, во что-то ударило, — насторожился Шуев.

Валерий Павлович наполнил рюмки и оживился:

— Со мной в Сибири такой вот был случай… Мы тогда строили обогатительную фабрику, ну и, конечно, поселок небольшой у фабрики попутно, так сказать, в свободное от работы время. А жили пока что в палатках… — Он поерзал по сидению стула, как бы готовясь к длинному рассказу и усаживаясь удобнее, но тут краем глаза заметил, что Рябов переглянулся с женой и подмигнул ей.

Валерий Павлович оборвал рассказ на полуслове и покраснел. Сам он давно уже стал подмечать, что в последнее время стал все чаще и чаще рассказывать к месту и не к месту о своей жизни в Сибири, но не думал, что и приятели подметили это и даже посмеиваются за его спиной над этой его привычкой.

Почувствовав стыд и досаду, словно мальчишка, который вдруг понял, что его разговоры совсем неинтересны взрослым и его слушают лишь со снисходительной вежливостью, он насупился и замолчал.

— Дальше-то что? — равнодушно спросил брат.

Валерий Павлович отпил коньяку из рюмки и ответил:

— А ничего.

— Нельзя же так, Валерий, начал, так доскажи, — мягко сказала жена.

— Да что я вам, штатный рассказчик, — буркнул Валерий Павлович.

Тут Рябов догадался, в чем дело, и решил выправить положение.

— Послушай-ка, Павлыч, ты вот нам частенько то о севере, то о Сибири рассказываешь, а вот на кой ляд тебя туда потянуло, так и не говорил. Интересно бы знать? — спросил он.

И, может быть, все бы и обошлось, прошла бы у Валерия Павловича обида, и он, постепенно воодушевляясь, стал бы рассказывать и рассказал бы много интересных случаев, да тут на другом конце стола хохотнул Шуев:

— А по зову сердца, по велению совести.

Лицо Валерия Павловича, шея, даже кисти рук его медленно налились краской, а на скулах проступили белые пятна.

— Да, по зову сердца! — выкрикнул он и вновь с размаху стукнул кулаком об стол. — И нечего зубы скалить, с кладовщицами своими скаль их у себя на базе.

Все за столом напряженно застыли, как перед надвигавшимся скандалом. Рябов с осуждением поморщился, и Валерий Павлович понял: дал ему с женой повод для осуждающих разговоров, для пересудов на всю неделю, до следующей встречи.

А Шуев изумился и удивленно оглядел сидящих за столом:

— Он больной или что еще с ним? Кто мне скажет?

Его слова неожиданно разрядили напряженность за столом, все вдруг вспомнили, что Валерий Павлович, и верно, больной, у него только сегодня было что-то там с сердцем, почувствовали облегчение: нашли причину его странной вспыльчивости. Гости решили, что засиделись, пора дать хозяину отдохнуть — пускай поправляется.

— Домой надо собираться, — сказала жена Рябова, — а то действительно попадем под ливень. Вот-вот гроза начнется.

Жена Валерия Павловича вздохнула.

— Опять за свое.

— Сидите. Куда торопиться? — сказал и Валерий Павлович.

Но просьба его прозвучала неубедительно, и вскоре гости стали прощаться.

Валерий Павлович проводил друзей за ворота и там хотел было что-то сказать, извиниться, что ли, за свою дурацкую выходку, за то, что брякнул ни с того ни с сего кулаком по столу, да не единажды, а дважды, и испортил всем настроение, но не нашел слов и только сокрушенно развел руками.

Но все и так его поняли, посмеялись над ним и простили, а Шуев снисходительно потрепал его рукой по плечу:

— Ложись-ка спать, старик. Отдохни хорошенько.

Жена уже мыла на кухне посуду. Горкой поставила ее в раковину, открыв оба крана — с горячей и холодной водой. Под горячей терла тарелки тряпкой, а под холодной — споласкивала. Когда Валерий Павлович, возвращаясь в дом, прошел мимо, она ниже к раковине склонила голову и не обернулась на его шаги. Он понял — сердится. Жена любила, когда приходили гости, отдыхала с ними от ежедневной домашней работы.