Веселый Федя

Не уходил и Дроздов. Топтался рядом, вздыхал и кашлял.

— А ты чего возле меня трешься? Чего не уходишь? — нахмурился Потапов.

Старик придвинулся к нему и даже вытянул шею, будто что-то хотел сообщить на ухо по секрету.

— Вы это, Василь Осипыч, Ивану-то не больно верьте. Насчет водки то есть… Давно этим делом не занимаюсь. Разве что для себя самую малость храню, а так ни под каким видом.

— Ну и хорошо, — задумчиво ответил Потапов.

Старик приободрился, еще ближе придвинулся к нему.

— Интересно мне, Василь Осипыч, а элеватор они большой выстроют?

— Да приличный. Ничего себе элеватор должен быть, все хозяйства вокруг станет обслуживать. Ха-ха… Тут уж придется раскошелиться на дороги. А как же? Комиссии всякие понаедут… — Потапов помолчал, будто додумывая мысль. — Пока-то строители разместятся в деревне, а потом, надо полагать, поселок возле станции поднимут. А станция наша через этот элеватор будет опорной. Вокзал новый выстроим, в зале ожидания будут свежие газеты и журналы продавать. Красные автоматы с газированной водой поставим. Сунь в щель медяк — и пей воду…

— Видал я такие автоматы в городе. Ни один не работает, разве только ногой пнешь, — вставил Дроздов.

— А у нас будут работать и без пинков. Да и не одни автоматы — буфет откроем.

— Разом тебе и буфет…

— Обязательно буфет будет. Как же без буфета? — Потапов покосился на дежурного и усмехнулся. — Табличку там повесим, что спиртные напитки приносить воспрещается. Ну, понятно, вино там будет, пиво… Но чтоб с собой — ни-ни…

— Так тебя наши мужики и послушают.

— Да ты что мне все стонешь на ухо? Послушаются не послушаются… А дружинники на что? Рабочие же элеватора обязательно народную дружину создадут. Зайдут дружинники с красными повязками в буфет… Ну-ка, ну-ка, скажут, что это у вас, дорогой товарищ, в стакане? А-а, водка. А где взяли? Здесь же не продают?

— Понесло, — нахмурился старик.

— А у дежурного, скажут, по станции, у Дроздова.

— Да будет тебе… Вот ведь…

— И притянут тебя к ответу. Вы что, спросят, гражданин Дроздов, решили здоровье трудящихся подрывать?

— А я никого не неволю! — рассердился старик. — Не хотят, так пусть и не пьют!

— Э-э… Нашли, гражданин Дроздов, отговорку, — тоном следователя сказал Потапов и страшно выкатил на старика глаза. — На несознательности масс спекулируете? Да? Тюрьма по вас плачет.

Дежурный сплюнул на снег и отвернулся, зашагал к вокзальчику. Посмеиваясь, Потапов провожал его взглядом, а потом окликнул:

— Дроздо-ов… — а когда тот, не выдержав, оглянулся, громко рассмеялся, поднял руки и сложил пальцы в решетку.

Далеко в степи послышался прерывистый шум поезда, и начальник станции сразу забыл про старика, загляделся в степь. Скоро показался тепловоз и тонко загудел на горизонте. Он словно шел в гору: с разгону выметнулся, казалось, на подъем и теперь непрерывной нитью вытягивал туда из низины вагон за вагоном.

Степь наполнилась железным лязгом и грохотом, но перед станцией поезд стал замедлять ход, пошел тише, лязг и грохот сменились дробным стуком колес. Мимо Потапова проплыли зеленые вагоны, крутя колесами с усталой замедленностью, в открытой двери одного вагона стоял парень в ватнике и крепко держался руками за поручни, а из тамбура на него напирали другие, и парень, сдерживая общий натиск, выпячивал грудь.

Колеса еще крутились, а парень уже спрыгнул на снег. Спрыгнув, он поджал левую ногу и заскакал на одной правой, сжав кулаки, сгибая руки, расставляя далеко в стороны локти.

— Костылики! Костылики! — покрикивал парень, и было очень похоже, что он и впрямь скачет на деревянных костылях.

Скрежетнули тормоза, состав дернулся, словно по нему волной прошла судорога, и поезд замер. Из ближнего вагона небрежно выкинули вещмешок. Он туго шлепнулся на снег, перевернулся и покатился к ногам Потапова. Рядом упал чемодан, схваченный по углам железными скобками… Еще вещмешок… И запрыгали из вагона люди, все больше молодежь в ватниках и полушубках, в сапогах, в валенках, в ботинках. Сразу тесно стало на станции, хотя и лежала вокруг степь: приехавшие разбрелись между домами, толкались, бросали друг в друга снегом, громко переговаривались. В неподвижном воздухе голоса их звучали отчетливо и звонко.

Парень в больших валенках забрался на перила крыльца вокзальчика, обхватив правой рукой стойку, поддерживавшую навес, и закричал:

— Внимание! Внимание! Митинг по случаю достижения нашей экспедицией цели считаю открытым. Где мы находимся? Посмотрите вокруг…

Около крыльца сгрудились люди. Они глядели на парня, а он театрально потрясал свободной рукой и продолжал говорить:

— Перед нами, как видите, лежит дикий неизведанный край. До нас сюда не ступала нога человека… — У парня на шапке развязались тесемки, заломленные вверх наушники оттопырились и смешно вздрагивали от поворота головы.

Из толпы присвистнули:

— Ну и речуга. Смехота.

Потапов тоже придвинулся к крыльцу послушать, о чем будет дальше толковать парень. Но тут к толпе подошел рабочий, покосился на начальника станции и поднял к оратору лицо, покрытое темной сеткой морщин.

— Слазь давай! Нечего шута горохового ломать! — крикнул он. — Тоже — первооткрыватель выискался… Не хуже тебя здесь люди живут.

— Правильно. Тяни, ребята, его оттуда, — засмеялись в толпе.

Несколько рук разом схватили парня за валенок и потянули вниз. Он по-совиному округлил глаза, изображая испуг, и упал в толпу. Его на лету подхватили, но тут же бросили в сугроб, и парень упал на спину, запустил руки глубоко в снег и обдал им стоявших рядом.

Пожилой рабочий сунул в рот папиросу и шагнул к начальнику станции.

— Огоньку не найдется?

Потапов отогнул полу шинели и достал из кармана штанов спичечный коробок.

Прикурив, пожилой рабочий кивнул в сторону своих.

— Тьфу ты, строители… Разыгрались.

Должно быть, ему неловко стало за ребят, и Потапов поспешил его успокоить:

— Да чего там… Молодежь.

— Вот я и говорю — им бы еще около мамки резвиться. А они туда же, на стройку, — но глаза у него были теплыми, и начальник станции понял, что на самом деле рабочий так не думает.

Потапову стало весело. Ему захотелось сказать, что и он так не думает, наоборот, весь день он ждал чего-то такого, не совсем обычного для его тихой станции, и никаких обид на ребят не имеет, край, и правда, еще диковатый. Но выразить всего он не смог. К тому же сообразил, что сейчас дадут отправление, и повернулся к путям, замахал рукой, закричал:

— Эй, граждане пассажиры! От путей отходите! Поезд сейчас тронется!

А когда проводил взглядом последний вагон, медленно, словно по воздуху, уплывающий в степь, и повернулся, то к станции уже подходили со стороны деревни открытые машины.

Придавливая шинами снег, они развернулись около вокзальчика, и сразу через борта полезли в кузовы люди, теснясь там, удобней устраиваясь на деревянных скамейках. Потапов шагнул в ту сторону, но машины двинулись с места, тяжеловато зарываясь в снег колесами. Из кузова последней свесился устроивший митинг парень и помахал начальнику станции рукой.

— Привет, дядя.

— Привет, — рассеянно протянул Потапов.

Словно легкий ветер набежал на станцию, прошумел меж домиков и стих, ушел дальше в степь и там затерялся. Потапов стоял, опустив руки. Вот и закончились его дневные хлопоты, а впереди — долгий вечер, шорох газетных страниц у печки, блеск спиц в руках жены… Сколько еще таких вечеров предстоит ему? И сколько дней, проходящих в сонливой истоме? Вздохнув, он подумал о том, что надо бы почистить все-таки хлев, а то вечером не оберешься от жены попреков, и пошел, горбясь, к стайке, скинул возле нее с плеч шинель, бросил ее на плетень и открыл дверь.

К дверям натекла мутно-зеленая вонючая лужица, и он, брезгливо перекосив лицо, перешагнул через нее. Овцы шарахнулись в дальний угол и оттуда зеленовато засветились их глаза, а корова Машка перекинула через загородку большую голову, зашевелила розовыми ноздрями и уставилась на него влажными глазами, потянулась к его плечу губами. Он несильно ткнул ее кулаком в скулу.

— Посторони морду-то.

Взял в углу лопату и принялся остервенело скоблить ею по полу, сдвигая к дальней стене влажный, перемешанный с соломой навоз. Скоро там поднялась курящаяся легким паром горка. Потапов открыл в стене квадратное окно, сменил лопату на вилы и, подцепив изогнутыми зубцами навоз, проталкивал его сквозь окно в огород, где уже местами чернела из-под снега мерзлая земля прошлогодних грядок.

Закончил уборку и вышел, подперев дверь хлева старой оглоблей, невесть с коих пор служившей ему вместо замка.

Давно пора было обедать, и он побрел к дому, неторопливо поднялся по ступенькам крыльца, но дверь открыл не сразу, а обернулся и посмотрел на станцию: досада на то, что строители так быстро уехали, не проходила, и ему все казалось, будто кто-то из них остался и не просто так закончится этот день.

Обернувшись же, он удивленно поднял брови. Ему вдруг почудилось, что он не у себя, а на какой-то другой станции, хотя и домики вокруг стояли все те же и тот же стоял вокзальчик.

Отяжелевшее солнце садилось за край степи, откуда ползли, надвигались все ближе багряные пятна. Снег розовел, а в домах разгорались окна. Но не закат изменил так станцию. А что? Потапов напряженно морщил лоб, шевелил бровями и вдруг облегченно, всей грудью, вздохнул. Ах, боже ж ты мой! Ну, ясно — следы! Множество следов на снегу. Бесформенные, широкие и взрыхленные от валенок, узкие от сапог и ботинок, рубчатые от колесных шин, они выглядели здесь непривычно, так же, как непривычно звучали и голоса тех, кто их оставил. Снег к вечеру погрубел, и следы выделялись резче, чем днем, словно наступавший к ночи холод заботливо их обработал, снял с них, как скульптор, резцом все лишнее, утвердил у домов станции.

УСТАЛОСТЬ

Парило к дождю, и домой Валерий Павлович шел неторопливо: у него пошаливало сердце. На середине моста через реку он решил отдохнуть и остановился у чугунных перил, прижимаясь к ним животом, — ухватился за нагретые солнцем перила далеко раздвинутыми руками, выпрямил спину и развернул грудь, еще крепкую, крутую, с выбивавшимся из-под рубашки пучком волос у горла; ветерок с реки слабо шевелил на спине рубашку, пытаясь надуть ее пузырем. Здесь, над водой, дышалось легче.

Широкий мост, высоко поднятый над рекой массивными гранитными быками, соединял обе части города: новую, с большими каменными домами, спускавшимися почти к самой воде, с тяжелым от перегретого асфальта воздухом на улицах, с подпиравшими небо стрелами подъемных кранов у судоверфи, и старую, где в тени заборов росли на земляных тротуарах подорожники и лопухи, а из пересохших за лето кюветов пахло полынью. В новой части города Валерий Павлович работал, а в старой жил, и ему нравилось, возвращаясь домой, постоять вот так над водой, последить за тихим течением реки, за сутулившимися рыбаками в лодках, неподвижно стоявших вблизи берегов, посмотреть отсюда, как бы из пустоты, и на новый город, и на старый, который с высоты моста словно прятался от взгляда в густой листве абрикосовых садов — лишь когда набегал ветер и шевелил листву, то в ней проглядывались крыши маленьких, одноэтажных домиков.

В замутненном жарой воздухе углы домов и высокие крыши нового города выглядели сегодня волнистыми, а вода в реке стала как бы плотнее и утратила глубину. Город, мост и река освещались мягким, спокойным для глаз светом, но горизонт уже забили громоздкие тучи. Они ворочались в тесноте и погромыхивали — пока отдаленно, не страшно.

Со стороны туч, уходя по светлой воде от их наползающей тени, маленький буксир с облупившейся краской на трубе и с размочаленным, побитым о причалы планширем тянул против течения перегруженную, глубоко утопавшую баржу; туго натягивая стальной трос, буксир тяжеловато оседал кормой в воду и высоко задирал нос.

Но шло суденышко бойко, далеко раскатывало волны, и вдоль всего пути буксира лодки с рыбаками пускались в пляс.

Рассеянно любуясь упорным трудолюбием маленького буксира, Валерий Павлович с легкой тревогой думал о том, что последнее время сильно устает на работе, хотя собственно уставать-то и не с чего: спокойно выписывай себе наряды в ремонтно-строительной конторе, подсчитывай количество произведенных работ, расходование материалов… Но все равно, идя с работы, он ощущал слабость в ногах, во всем теле… А ведь ему едва стукнуло сорок. И еще вот сердце… Правда, врачи говорят — ничего страшного. Просто легкий невроз. Но сердце порой прихватывало так, что замирало дыхание, и надо было спешно доставать валидол. Все это портило настроение, и его жизнь в этом хорошем южном городе начала терять привлекательность. Раньше было совсем не так… Приехав сюда из Сибири лет двенадцать, что ли, назад, а может, пораньше или попозже — годы так смешались, что точно вспомнить можно было лишь напрягая память, а делать этого сейчас не хотелось, — он как-то быстро, почти вдруг, полюбил город, и позже, когда женился и жена во время прогулок показывала памятные для нее с детства места, он с живым любопытством откликался на ее слова и выспрашивал подробности; теперь же это вызывало лишь скрытое раздражение и скуку.

Буксир наконец дотащил баржу до моста и здесь, поднимая винтом волны выше кормы и загудев не по величине густо, нацелился носом в темный проход между гранитными быками. Под мостом волнам разгуляться было негде, они заплескались, сильно забились о гранит быков — и при этом мост словно задрожал, закачался под ногами.

А когда буксир прогудел уже по ту сторону моста, Валерий Павлович неожиданно для себя улыбнулся прошлому… Тогда, ранней осенью, сменившей быстрое лето севера, в рабочем поселке ждали баржу с яблоками, и он с неделю ходил по утрам до работы к излучине реки, на утес. Отмахивал тайгой больше десяти километров, и все ради того, чтобы первым крикнуть: «Идет!» В тайге по утрам было сыро, кедры стояли сонными, тяжело опустив ветви; по ветвям, казалось, стекал туман, копился в кустарниках, в заросших травой яминах; на мокрые головки сапог налипали закрасневшие листочки брусники; а ближе к реке тайгу прорезали иссиня-черные, как нефть, ручьи; на пути попадались обрызганные красными ягодами клюквы топи, земля пружинила, утопала под ногами, и он перебегал топи, как речку по первому льду; так же быстро, только чуть касаясь стволов ногами, переходил и по трухлявым деревьям, упавшим поперек ручьев; потом по упругому беловатому мху, по свинцовым от росы валунам взбирался на утес.

С утеса он и увидел буксир и баржу. Они внезапно сине проявились в густом тумане, стоявшем над рекой, словно не плыли по ней, а висели в плотном воздухе над самой водой.

— Э-э-эй! — закричал он и, подняв высоко ружье, выстрелил вверх разом из двух стволов.

Буксир в ответ загудел в тумане.

Северная свежесть того осеннего утра, приятная тяжесть в плече от отдачи ружья, слабый блеск огня из стволов в беловатом воздухе, звук выстрела, без эха потонувший в тумане, хрипловатый гудок буксира припомнились Валерию Павловичу так живо, точно он только сегодня утром ходил по тайге.

Он даже сухо закашлял, так, как если бы горло перехватило холодным воздухом раннего утра, и дальше к дому пошел бодрее.

Но уже за мостом, едва стали привычно открываться улицы старого города, и в глазах зарябило от плоских пятен солнца на плотной земле тротуаров, он опять почувствовал себя хуже, а когда толкнул калитку во двор дома, где жил, то от пестроты во дворе у него закружилась голова: солнечные пятна и там лежали повсюду — на траве под деревьями сада, на бетонной дорожке к дому, на стене веранды, на ступеньках крыльца… Двор показался Валерию Павловичу неуютным, неприбранным, как будто здесь поработали маляры из его ремонтно-строительной конторы и везде поналяпали бледно-желтой краски.

Ощущая вялость в ногах, он пошел по бетонной дорожке к крыльцу с осторожностью.

Жена Валерия Павловича выбивала во дворе от пыли ковер: повесила его на веревку и часто хлопала по нему похожей на ракетку пластмассовой выбивалкой; пыль из ковра вылетала тугими облачками, словно ею выстреливали оттуда, а гулкие звуки ударов мягко отдавались от стены дома и тонули в саду.

Рдея горячим от работы лицом, она повернулась к мужу, весело помахивая выбивалкой, но, увидев его ссутулившиеся плечи, тяжелые темные веки, сразу же сникла.

— Опять… Вот напасть-то. — Она подалась к дому. — «Скорую» вызвать?

— Обойдется так. Не надо, — поморщился он.

В дальней, прохладной от открытого в сад окна комнате Валерий Павлович прилег на тахту, облегченно вытянул ноги.

Осторожно прикрыв дверь, жена ушла в соседнюю комнату, но возвратиться во двор побоялась и неспокойно ходила за стенкой. Хотя на ней были мягкие домашние туфли, Валерий Павлович обостренно слышал ее шаги и тихо злился. Она часто останавливалась возле двери в его комнату, замирала у порога, прислушивалась, как он там, но зайти не решалась.

Но постепенно она успокоилась, и тогда в соседней комнате тонко прозвенела посуда в серванте, тихо скрипнули ножки стула: по врожденной своей домовитости жена принялась за уборку. Он легко угадывал по звукам, что она делала: провела мягкой сухой тряпкой по полированным стенкам серванта, потом заметила, что один из стульев сдвинулся, и поставила его на место. В этом она никогда не ошибалась, не любила, если стулья сдвигались, стояли не на местах, и к очередному ремонту комнат всегда в одних и тех же местах краска на полу вытиралась от их ножек, там появлялись шелушащиеся следы.

Скоро ей понадобилось пройти в кухню. Она открыла кран, намочила, должно быть, тряпку и вернулась, а кран прикрыла неплотно. Капли воды застучали по раковине. Валерий Павлович долго крепился, пытался отвлечь себя мыслями от этого стука, но выходило наоборот — капли падали, разбивались о раковину как будто у самого уха: бим, бим… Не выдержав, он крикнул:

— Да закрой же ты, наконец, кран-то на кухне!

— Сейчас, сейчас, — отозвалась жена.

Капли перестали стучать о раковину, но он все мучительно ждал, что вот-вот опять какая-нибудь сорвется с носика крана.

Так он и заснул на тахте — под это тревожное ожидание.

Во сне Валерий Павлович вздрогнул и проснулся. Сердце билось, как от испуга, да и на душе было так, будто что-то испугало его.

Побеленные стены комнаты по-вечернему отсвечивали синевой, углы размылись от накопившейся в них темноты. Сколько же он спал, если уже вечер? Валерий Павлович поднес близко к глазам руку с часами и удивился: выходило, спал он не больше часа. Тогда он перевалился со спины на бок и посмотрел в окно.

Тучи на горизонте вспухли и высокой горой поднялись у города. Они клубились, кипели внутри этой горы, гора казалась окутанной густым туманом, а там, где ее вершина касалась чистого неба, сизые тучи выцветали до облачной белизны.

Тень от туч, падавшая на дома, и приблизила вечер.

Пока Валерий Павлович смотрел в окно, в тучах блеснула бледная молния, а чуть погодя там сухо и громко треснуло, гром отдался на чистое небо, прошел по-над крышей дома и, затихая, глухо прогрохотал за городом, как эхо далекого обвала в горах.

Ну да… Такой вот гром и разбудил его.

Валерий Павлович снова лег на спину и потянулся, закидывая руки далеко за голову. Больным он себя не чувствовал, голова была ясной, сердце уже билось ровно, спокойно, но на душе все равно оставалось смутно.

В доме хлопнула входная дверь, в коридоре громко затопали, оттуда донеслись голоса. Валерий Павлович вспомнил, что сегодня суббота, и догадался — в гости пришли его друзья с женами. Они разгалделись у порога, но потом, видно, жена предупредила их о начинавшемся было у него приступе, они как-то враз испуганно примолкли и в соседнюю комнату, служившую столовой, вошли почти что неслышно, словно бы на цыпочках, до шепота приглушая голоса, как всегда, когда рядом больной и его боятся потревожить.

— Вот ведь… Скажи-ка… Надо же… — только отдельные слова и разобрал Валерий Павлович из тихого разговора.

Еле слышно пристукивая ножками стульев, позванивая пружинами дивана, они расселись, а жена Валерия Павловича подошла к двери в его комнату: на пол упал узкий луч слабого света и стал медленно раздвигаться в полосу. Валерий Павлович живо закрыл глаза и притворился, что все еще спит.

Жена подошла к тахте, и он ощутил на лице ветерок от ее юбки. Она постояла рядом, послушала, как он дышит, легко коснулась его плеча рукой, но он глаза не открывал, и она вернулась в столовую, вновь тихо и тщательно прикрыв дверь.

Гостей она успокоила, они почувствовали себя свободней, голоса их зазвучали явственней.