Помоги проекту - поделись книгой:
Если вы мать, прошу вас: будьте бдительны. Напомню (это напоминание никогда не бывает лишним), что 95 % насилия в отношении детей осуществляют их близкие, родственники, знакомые, друзья дома, учителя, тренеры, вожатые. Незнакомый ребенку «педофил из кустов» — скорее исключение, чем правило. Помните: ребенка могут подкупить, запугать; прискорбно и кажется невероятным — но подонком может оказаться человек, на которого вы бы никогда не подумали: близкий родственник, дед, старший брат, лучший друг. Изучите правила, связанные с этим аспектом безопасности вашего ребенка, и следуйте им, не впадая в паранойю, но и не закрывая глаза на «красные флажки».
Если же ребенок прямым, открытым текстом говорит вам о насилии, развратных действиях, издевательствах, посягательствах или намеках, поверьте ей/ему! Пусть в итоге все это окажется шуткой, провокацией или местью подростка, но сначала — поверьте.
Каблуком по зубам
Побои, насилие, отвержение — крайние проявления материнской власти, с которыми я очень часто сталкиваюсь на приемах. Взрослые женщины и мужчины рассказывают мне горькие, жуткие истории. Но гораздо больше подобных историй остается нерассказанными.
Дарье 35, и она пришла ко мне с запросом «как простить маму». Та обладала жестоким, немилосердным характером. Она била дочь туфлей с каблуком по лицу за тройки. Запирала на ночь в чулан. Тушила об нее окурки. В доме неделями не было еды, и девочке приходилось просить покушать у соседей по коммуналке. Наконец, когда Дарье исполнилось 10, мать отвела ее в детский дом по заявлению — и аккуратно приходила каждые полгода отмечаться, чтобы девочку не забрали в приемную семью никакие добрые люди. Теперь эта «бедная родственница» вымогает у Дарьи деньги, заявляя, что те необходимы ей на лечение, а сама тратит их на отделку квартиры. «Мне жаль ее, но есть и нехорошие чувства по отношению к ней, — признается Даша. — Как избавиться от злых чувств, простить и принять маму?»
Мысль о том, что мать непременно нужно прощать, широко распространена среди россиян. Есть целые псевдопсихологические направления, уверяющие нас в том, что если вы не сумели простить всех, кто сделал вам зло, то вы обречены болеть и умирать — и будете сами в этом виноваты. Предлагаются техники радикального прощения, благодаря которым вы сможете стать «светлым и теплым человечком» и отпустить грехи вашему мучителю, насильнику, человеку, который пытался убить вас или вашего ребенка, и т. д.
Предостерегаю вас от подобных взглядов и «учителей». Это ложь! Причем ложь очень вредная. Разберем по пунктам почему.
1. Если у вас есть чувство, невозможно перестать испытывать его по приказу. Раз-два-три, прости — так не работает. Таким образом можно лишь загнать чувство в подвал бессознательного, сделать его запретным, а запретные чувства куда более могущественны. Запрещая себе чувствовать злость, мы не проживаем и не осознаем ее, не можем рефлексировать по поводу своего чувства, оно возникает вновь и вновь с первоначальной силой и влияет на наши поступки. На психотерапии мы занимаемся противоположным: отыскиваем спрятанные от себя чувства по чуланам, смотрим на них при дневном свете, учимся не стыдиться их — и тем самым разминируем и обезвреживаем свои злость и обиду, чтобы эти переживания не мешали нам жить дальше.
2. Злиться на родителей — нормально. Почти все дети в тот или иной период своей жизнь злятся даже на очень хороших, теплых, понимающих родителей. Если у вас чувствительный характер, для вас нормально злиться и на «сущие мелочи». Вы можете одновременно стыдиться этого или понимать, что для ссоры с родителями нет серьезных оснований, но злость при этом никуда не девается. Единственный путь поладить с собой — хорошенько посмотреть на свои чувства, принять их, дать им место в собственном сознании. Тогда возможно будет отнестись к ним с иронией, не всецело ассоциироваться с ними. Да, злюсь на маму, ну и ладно. А уж если с вами действительно происходили в детстве плохие и опасные вещи, злость на родителей не просто приемлема, она вам совершенно необходима. Это абсолютно адекватная реакция, которую нельзя подавлять.
3. Некоторые вещи не следует прощать и принимать. Их можно понять — это да. Но понимание не означает сочувствия, а сочувствие необязательно требует сближения. Даже если мы хорошо понимаем, что у мамы было несчастное детство или психическое заболевание, иногда правильное действие — отойти как можно дальше и прервать все контакты. Например, Даша сочувствует маме, хотя в ее случае вполне могла бы ни капельки не сочувствовать — и не стала бы от этого плохим человеком. Но Даша сочувствует, жалеет ее, понимает причины ее агрессивного поведения. Но из этого не следует, что Даша должна давать маме деньги на квартиру! Понимая, что мать не может вести себя иначе, стоит максимально дистанцироваться от нее и прервать бесконечную цепь манипуляций и насилия. Не нужно давать ей себя съесть.
4. Трудность, однако, в том, что логика, описанная в предыдущем пункте, у Даши не работает. Если вы — жертва насилия родителей, эта логика может не работать и у вас. Для ребенка естественно любить свою мать, даже если она чудовище. И полностью порвать с ней может казаться слишком болезненным. Даже в экстремальных случаях, подобных Дашиному. Работает другая, вывернутая логика родом из детства: «Бьет — значит, любит», «Кто же меня еще защитит?», «Если я расскажу о побоях, меня отправят в детский дом», «Надо все скрывать и помогать маме», «Тот, кто не любит маму, будет проклят», и т. д. На эту вывернутую логику хорошо ложатся проповеди о радикальном прощении. Не вините себя, если это — ваш случай. Путь к осознанию своих чувств может быть длинным.
5. Даже если вы — христианка (христианин), этот путь обязательно будет лежать через злость, обиду и боль, через новые страдания. Это очень больно — понять, что у вас украли детство, что вы были унижены. Такой путь лучше всего проходить вместе с психотерапевтом. Но помните, что в конце этого пути вас, как награда, ждет освобождение и умиротворение. У вас будет выбор: понять, не сочувствуя (маме, которая не поверила в насилие отчима, сочувствовать почти невозможно); сочувствовать и жалеть, одновременно держа дистанцию (например, с мамой, которая шантажирует и продолжает пить); или попробовать наладить отношения (как в случае с жесткой мамой-«училкой»). И этот выбор — не морально-этического, а конкретно-практического характера. Как будет лучше в вашем случае? Что это вам даст? Не разрушит ли это вас?
Систематическое насилие в родительской семье всегда становится травмой для ребенка. Если вы найдете в себе силы начать психотерапевтическое лечение и вместе со специалистом пройдете через собственную боль, то принесете огромную пользу и себе, и своим близким. Существуют недорогие и даже бесплатные варианты помощи: многие хорошие и востребованные специалисты закладывают в расписание несколько бесплатных часов. Чтобы не попасть в ситуацию Рузанны из предыдущей истории и не столкнуться с неготовностью психолога работать с вашей «слишком сложной» проблемой, попробуйте обратиться в фонды, занимающиеся поддержкой семей в трудной ситуации (например, «Апрель», «Быть мамой»), — не за финансовой помощью, а именно за рекомендациями. В таких фондах вам обязательно смогут порекомендовать специалистов, умеющих грамотно работать даже с самыми болезненными ситуациями, такими как насилие, инцест, зависимости членов семьи и т. д.
Часть IV
Власть и ревность
Четвертая часть моей книги посвящена борьбе за власть между матерью и выросшим или растущим ребенком (чаще дочерью). К родительской любви нередко примешиваются ревность, чувство собственности. Эти несимпатичные черты трудно осознать в себе и еще труднее с ними справиться. Но мы можем пытаться это делать, возвращая себе уважение к субъектности[2] ребенка, смиряя свое желание полной власти над ним. Однако, если мы испытали на себе тяжесть родительской власти и боль унижения, мы можем преодолеть последствия этого опыта и не вести себя так, как наши родители.
Поправить воротничок
Моя клиентка, 30-летняя Марина, говорит о своей девятилетней дочке:
— Машка — такая недотрога. Невозможно даже воротничок ей поправить — она сразу передергивается вся и отпрыгивает. Хорошо еще, если не шипит. И кричит: «Мне так неудобно!» — абсолютно всегда, что бы я ни сделала.
— А зачем? — говорю. — Зачем вы ей воротничок поправляете?
— Ну я же чувствую, что ей неудобно! Не может быть человеку удобно, когда воротничок шею трет. Или колготки сморщенные. А раньше вообще ужас, сидит человек с соплями и гоняет их туда-сюда. Я прямо физически чувствую, как они там внутри клокочут… Платочек ей даю — ни в какую! Почему она такая упрямая?
— А когда вам самой неудобно, вы это тоже хорошо чувствуете?
— Да я когда шапку надеваю, восемь раз ее поправлю, чтобы сидела в точности так, как я хочу.
Марина высокочувствительна. И ей кажется, что она чувствует не только себя, но и своего ребенка. Судит по себе: ну не может быть удобно вот так — с соплями! Тело дочери в каком-то смысла кажется ей частью собственного тела. Когда речь о младенце, это естественно. Но Маше уже девять.
Многим родителям знакомо чувство, что ребенок — часть их тела, как рука или нога. До определенной поры ребенок и в самом деле отчасти лишен субъектности, так как не может заявить о ней. В течение почти всей человеческой истории эта «определенная пора» длилась до совершеннолетия и даже дольше. Ребенок был существом бесправным — вплоть до того, что во многих обществах его убийство никак не каралось. Взрослые члены семьи могли сделать с ребенком что угодно. Еще в XIX веке велись горячие споры о том, до каких пределов простирается «естественное право родителя бить детей»: если он плетью бьет трехлетку за украденную горсть винограда, не следует ли вмешаться?
В России, крестьянская культура которой была общинной, контролировать ребенка традиционно могли и другие взрослые. В советское время «коллективное тело» формировалось в коммуналках, бараках, избах, армии. Там, где все спят вповалку на полатях и делают детей на глазах у других детей, приватности и субъектности не существует в принципе. Там поправить сыну воротник — это все равно что поправить его себе самому. Там бабушка говорит молодой маме: «Шапочку ему надень». Это общинная забота: бабушка тревожится за чужого внука, потому что для нее нет границ между чужими и своими малышами. А уж если это ее собственный внук, то она и подавно лучше знает, когда он голоден, а когда ему холодно. Просто по праву старшинства.
Сейчас мы растим индивидуумов, обладающих собственной свободной волей. А значит, субъектность ребенка для нас — приоритет, и развивать ее принято начинать очень рано. Мы предлагаем на завтрак выбор — творог или кашу, спрашиваем, какую одежду малыш хочет надеть. И, разумеется, мы рано приучаем ребенка к тому, что его тело — только его собственное, а не мамино и не чье-либо еще.
Конечно, месячного младенца не спрашивают, когда менять памперс. Его тело пока ему не вполне принадлежит. Но подросший ребенок учится сам контролировать свое желание сходить в туалет, собственные сопли, чистоту и то, каким образом на нем надеты вещи. Например, трехлетнему ребенку может быть очень важно обуться самостоятельно. Допустим, он надел ботинок не на ту ногу, родитель его переобувает, а ребенок снова садится, снимает ботинок и надевает опять — но обязательно сам. Помочь себе не дает, бросается в крик. Выглядит смешно, но это необходимый этап развития. Если в этот момент переборщить с родительской опекой, ребенок может продолжить настаивать на своем и бороться за свою телесную независимость. Потребность в развитии в этом возрасте так сильна, что малыш не боится даже поссориться с мамой.
В шесть-семь лет и тем более в десять сыну или дочери особенно важно, чтобы родители не трогали их при других людях. Когда мать начинает, например, собственноручно стирать следы шоколада со рта дочери-школьницы, она может ощущать это как унижение, потому что с ней обращаются как с маленькой, то есть как с объектом заботы. А она уже не объект, а субъект. Ей важно иметь отдельное, собственное тело, к которому никто не притрагивается без разрешения с целью внести какие-то усовершенствования. Обнимать себя они в этом возрасте обычно все-таки еще разрешают даже без спроса. К 13 годам лучше уже просить разрешения: «Можно, я тебя обниму?»
Это вовсе не значит, что вы никогда больше не сможете без разрешения обнять собственного ребенка: к 17–18 годам, когда субъектность полностью завоевана и освоена, молодой взрослый начинает чувствовать те моменты нежности, иронии, новой дружбы между родителем и выросшим ребенком, когда старший может похлопать по плечу или приобнять — и это уже не ощущается как присвоение, низведение до малыша.
К сожалению, бывают мамы, которые продолжают поправлять детям воротнички, даже когда тем уже 50 и они приехали домой на праздники. И делают это отнюдь не бережно и трепетно, а бестактно и бесцеремонно: ну иди сюда, кровиночка, замарашка, весь изгваздался, испачкался, хрюшка моя. Почему это я не имею права, ведь это же мое,
Из этого же ряда — рассказывание полуумилительных-полуунизительных историй из детства при знакомых подросшего ребенка. Например, коронный номер свекрови или тещи — поведать что-нибудь из такого при женихе/невесте. Рассказывая об этом, мать бессознательно возвращает взрослого ребенка под свою власть и одновременно делает его в глазах любимого/любимой слегка смешным, чуточку обесцененным. Известная ведь шутка: если чересчур влюблен — представь свою принцессу на горшке; так что эти рассказы могут быть не столь уж невинны. За ними стоит, конечно, ревность и попытки напомнить всем: этот человек когда-то был моей частью — и сейчас в каком-то символическом смысле остается ею.
Ваши родители до сих пор, условно говоря, поправляют вам воротничок? Конечно, я не советую подросшим детям разоблачать матерей, когда те практикуют подобные мелочи. Если дело ограничивается только прикосновениями и шутками, мы понимаем, что мама может таким образом сбрасывать накопившиеся чувства — ревность, смятение, грусть от того, что малыш вырос, а она постарела. Если вас все это не слишком беспокоит, дайте ей эту отдушину. Но если мама постоянно пытается установить над вами контроль и в более важных вещах — обратите внимание в том числе и на эти мелкие проявления и постарайтесь их мягко пресечь. Конечно, чем лучше ваши отношения с родителем, тем мягче стоит действовать, чтобы их не испортить.
Если речь о вас и мама — это вы, попытайтесь ввести ваше желание обнимать ребенка или гладить его по волосам в некий контекст. Лучше всего, если вы делаете это иронично и нежно. Например, одна моя знакомая комически преувеличивает разницу в росте с сыном — привстает на цыпочки, как будто не может достать до его шеи, чтобы обнять. Другая в минуты особой нежности называет 45-летнюю многодетную дочь по имени-отчеству и добавляет ласковое слово: «Анна Сергеевна, птичка моя!» Убедитесь, что сам выросший ребенок не воспринимает ваши прикосновения как попытки установить контроль или исправить его. Тело и одежда — вещи деликатные. Этот человек уже давно не ваш, но вы его любите. Исходите из этого. Нежность и уважение подскажут вам, как себя вести.
«Здесь нет ничего твоего»
Лиза росла в крепкой, многодетной трудовой семье. Родители в начале 1990-х не растерялись, отец завел небольшой бизнес, потом еще один. Разбогатеть не разбогатели, но жили, по меркам их провинциального городка, в достатке: подержанная иномарка, в каждой комнате по телевизору, запасы на черный день. При этом мать вела обширное хозяйство: не было разве что коровы, а козы, куры, огород и сад — обязательно. От детей ждали помощи, сначала в рамках «подай-принеси», от старших — более существенной. У Лизы никогда не было возможности распоряжаться своим временем. Мать зорко следила за тем, чтобы каждую свободную минуту дочь посвящала дому и хозяйству. Иногда Лиза думала: «Зачем нам столько всего? На это уходит уйма сил, можно было бы купить, вышло бы дешевле». Но мама просто не могла остановиться. Причины оставим за кадром: предки-кулаки, чью собственность отобрали во время коллективизации, детство, проведенное в бедности.
Когда Лиза стала подростком, она принялась отстаивать свое право на свободное время. Да, ей хочется гулять, а не полоть грядки — что тут такого? Мама жестко призывала Лизу к послушанию, та огрызалась, слушалась через раз. Жизнь в семье походила на небольшой колхоз: общее дело было делом каждого, а собственных занятий и личного пространства у детей существовать не могло. Мать могла в любой момент войти без стука, залезть к Лизе в шкаф или в ее тетради, чтобы проконтролировать учебу или порядок в одежде.
— Это моя комната! — пыталась возражать Лиза.
— Тут нет ничего твоего! — парировала мать. — Все куплено нами и на наши деньги. А ты просто эгоистка. Помогаешь через раз, а как доходит до «ее», видите ли, комнаты, так и не тронь ничего.
В этой логике было что-то фундаментально несправедливое, но Лиза не могла понять, что именно. Вроде бы все так и есть: ведь она, Лиза, еще не могла зарабатывать сама — только помогать взрослым. И действительно, все ее вещи были, получается, как будто не ее. Но и собственность семьи, в уход за которой Лиза вносила свой вклад, тоже не была Лизиной…
По мере того как Лиза росла, обстановка накалялась все сильнее. В конце концов девушка выскочила замуж в 17 лет — не только потому, что влюбилась, но и потому, что спешила поскорее выбраться из душной атмосферы упреков и принуждения к труду на благо семьи. Подростком Лиза пыталась отстаивать свободу, но упреки основательно въелись в подсознание. Еще много лет она не могла без угрызений совести полежать в ванне с книгой (в голове звучало: «Бездельничаешь? А полы не помыты!»). Ей сложно было полностью принять свое право на личное пространство и время.
Однако Лиза и частенько ловила себя на мысли: «Теперь меня никто не заставит!» Когда нужно было сделать что-то не очень приятное, трудозатратное, но необходимое, она чувствовала сильное внутреннее сопротивление, как будто результат был нужен не ей самой, а какому-то другому «хозяину».
С этой проблемой Лиза ко мне и пришла. Иногда это называют самосаботажем: человек как будто специально вредит себе, срывая сроки работы или делая ее спустя рукава, не прилагая усилий, которые должны привести к важной цели. Лиза не хотела слушаться саму себя, подсознательно отождествляя свою взрослую часть с приказывающей мамой. Кроме того, ей давно хотелось открыть свой бизнес, и необходимые навыки присутствовали, но мешало внутреннее ощущение, которое можно было бы определить как «тут нет ничего твоего».
К этому времени Лиза полностью дистанцировалась от жизни родительской семьи, но некоторые не самые конструктивные убеждения, вынесенные оттуда, застряли в ее голове. Мама, учившая детей слушаться, не передала им ощущение собственности, которое было так сильно в ней самой. Ведь чтобы человек любил хозяйство, оно должно ощущаться как личная ответственность. У меня есть другая клиентка, Алина, она выросла в семье фермеров, и куры были полностью на ней, когда Алине еще не исполнилось семь. Она сама кормила своих подопечных, убирала в курятнике, сама продавала яйца и тратила деньги как хотела. Это был ее маленький отдельный бизнес, которым Алина гордилась и который научил ее быть самостоятельной. У Лизы в семье было совсем не так: она чувствовала себя скорее батраком или колхозником, чем хозяйствующим субъектом. Делаешь все из-под палки, а результат к тебе никак не относится.
Психотерапевтическая работа принесла плоды. Лиза научилась присваивать свои большие цели, труд перестал вызывать у нее сопротивление. Она открыла собственный бизнес.
Но недавно Лиза написала мне сообщение и призналась, что иногда ее так и тянет сказать подросшим дочерям, когда они отказываются помогать или выступают с какими-то претензиями: «Тут ничего вашего нет и не было, а вы — ленивые эгоистки». Правда, Лиза, в отличие от ее мамы, в такие моменты глубоко вдыхает, делает паузу, а потом договаривается с дочками или спокойно, аргументированно отказывает им. Не всем удается этому научиться. Я знаю женщину, которая не захотела рожать своих детей, потому что в детстве была нянькой для четырех братишек, родившихся после нее. Она воспринимала орущих младенцев как агрессоров и никогда не умилялась им. Забота о малышах навсегда осталась для нее историей о принуждении, насилии. Печальная история: у нее было украдено и детство, и материнство…
Как помочь себе, если вы были батраком в родительской семье, а мать бесцеремонно врывалась к вам, рылась в вещах, читала дневники? Что делать, если у вас не было ничего своего — иногда даже личного уголка и права заниматься в свободное время собственными делами?
1. Не поддавайтесь на призывы «срочно полюбить себя» — прежде всего потому, что непонятно, что под этим понимать. Есть то, что нравится, — это любовь к себе или нет? А если нравится питаться одним фастфудом? Но и истязать себя диетами — тоже не значит себя любить. Чтобы начать любить себя, надо сначала понять, кого именно я в себе люблю, что мое, а что не мое. А вот этого-то люди, выросшие в семье, где «ничего твоего не было», и не знают. Себя нужно не полюбить, а сначала, если можно так выразиться, присвоить. Вот как можно это сделать.
2. Собирайте свой мир из кусочков. Лучше начинать с объектов, которые не смогут сформировать с вами сложные отношения. Это может быть машина, морская свинка или даже особенно удобная сумочка. Находите самоидентификации, роли, в которых вы чувствуете себя как дома. Например, вы ловко управляетесь с бухучетом, быстро обслуживаете клиентов в ресторане или красиво поете в церковном хоре. Потом, постепенно, вы сможете осваивать-присваивать и более сложные вещи, такие как жилье, отношения с любимым человеком, детьми.
3. Возможно, у вас есть та же проблема, что у Лизы: вы бессознательно воспринимаете усилия, труд или неприятные обязанности как нечто навязанное. Вы можете прекрасно понимать, что обязательно нужно пойти к врачу или убрать в доме, но вашему уму кажется, что вы как будто заставляете сами себя это делать, и тут вы сами же против себя бунтуете. Это один из механизмов прокрастинации и самосаботажа. Конечно, присвоить медицинские обследования гораздо труднее, чем любимую сумочку, и, возможно, вам всегда придется себя заставлять. Но вы можете делать это ласково или иронично. Себя можно уговорить, слегка подкупить, пообещать что-то приятное. И обязательно благодарите себя за выполненную вовремя работу, если вам было трудно. Вы заслуживаете искреннего «спасибо»!
«Слопает с косточками»
Борьба за власть между матерью и дочерью — страшная штука, особенно если обе — натуры темпераментные. Именно так и получается в семье моей клиентки Майи и ее дочери-подростка.
— Она берет мою помаду! — бушует Майя. — Вообще любые мои вещи берет не спрашивая! Ванная завалена ее салфетками, ватными палочками, пудреницами, тюбиками из-под крема. Музыка из комнаты на всю квартиру. И запах ее тоже везде. Придет домой и съест все, что есть в холодильнике.
— И как вы на это реагируете?
— Слова не работают, договоренности тоже. Мне стыдно, но я ору, угрожаю, сгребаю все подряд и швыряю к ней в комнату. Кричу, что это наша общая квартира и что главная здесь пока еще я, а не она.
— А что дочка отвечает на это? Злится, обижается?
— Ой, да ее ничем не проймешь! Только рассмеется и скажет: «Мам, да не принимай ты близко к сердцу все эти мелочи. Давай не будем ругаться и портить отношения из-за такой ерунды». А это не ерунда. Мне действительно некомфортно с ней жить. У меня иногда ощущение, что она меня саму скоро слопает с косточками.
Прошу Майю вспомнить, не было ли чего-то похожего в ее собственной юности.
— Нет, ничего подобного не было, — отвечает Майя. — Мама меня очень строго воспитывала. И жили мы тесно. Вещей было немного, порядок в комнате соблюдался космический. Не дай бог на родительской половине комнаты что-нибудь оставить — сразу выволочка.
— А отношения у вас какими были? Могли бы вы сказать ей, как ваша дочка: «Ой, мам, да не обращай ты внимания, это ерунда»?
— Боже упаси, — смеется Майя. — Сразу было бы: «Как ты с матерью разговариваешь?!»
Дочь-подросток осуществляет самую настоящую экспансию. Это вполне естественно для ее возраста, особенно учитывая ее энергию и темперамент. Когда-то давным-давно физическое взросление совпадало с социальным, подростки начинали самостоятельную жизнь и отделялись от взрослых одновременно с половым созреванием. В наше время физически созревшие девушка или юноша социально еще долго остаются детьми. Они не могут жить самостоятельно, так как наш мир гораздо более сложен, чем десятки тысяч лет назад, и требует от них — для того, чтобы их жизнь была полноценной, — обладания множеством навыков. Это один из источников подросткового конфликта с родителем. Дочери «тесна родная хата», она бессознательно показывает: теперь это моя территория, и я на ней — самая сильная, здоровая, крупная и молодая особь. А вы, маменька, потеснитесь. При этом отношения у них очень неплохие, дочка маму любит — это видно по ее здоровой реакции на мамины вопли.
Еще одна важная фраза дочери: «Не будем портить отношения». Этим дочь показывает, что она знает: мать дорожит отношениями так же, как она — отношениями с матерью (или еще сильнее). Дочь как бы говорит: «Ну я же знаю, что ты меня любишь и что я тебе нужна! А раз так — потерпи мои привычки».
Дочку все устраивает — а Майе не по себе. Она в свои 40 так же полна жизни и энергии, как ее дочь, и при этом ощущает себя вытесняемой из собственной квартиры. Разумеется, сдаваться она не хочет и невольно ввязывается в конкуренцию и борьбу за власть.
В юности Майи ее собственная мать соблюдала очень строгие границы. Но какой ценой? Ценой близости, тепла, дружбы с дочерью-подростком. Однако Майе, которая сохраняет близость с дочкой, некомфортно с ней жить, и это парадоксальным образом
Можно оставить все как есть и ощущать себя в доме бедной родственницей, а дочку — наглым захватчиком. Или вообще оставить квартиру ей на разграбление и снять отдельную комнату. В общем, сдаться. Чему это научит юного члена общества? Тому, что сила и обаяние всегда правы, а уступать и договариваться необязательно. И тому, что можно шантажировать других людей отношениями. «Давай не будем ссориться, а значит, отдавай мне все. А не то дружить не буду». Не очень хороший урок.
Можно шарахнуться в другую крайность и начать вести себя как собственная мама. Произнести сакраментальную фразу из предыдущей истории: «Здесь нет ничего твоего». Вся квартира — моя. Ты здесь не хозяйка. Ешь то, что дают. Моих вещей не касаешься пальцем под страхом смерти. В мою комнату не ходишь. В ванной ничего не разбрасываешь. Но сработает ли это? Закручивать гайки в жизни с подростком — не такое уж простое занятие. А цена даже за неудачную попытку очень высока — это полный конец близости, которая (дочь права) очень нужна и ценна Майе.
Выход? Пройти между Сциллой и Харибдой. Воспользоваться теми самыми хорошими отношениями, чтобы установить границы вместе. Сесть, поговорить и записать правила, которые будут подходить обеим. Следить за соблюдением правил будет, конечно, взрослый. Но это окажется проще, чем каждый раз одергивать дочь или подолгу терпеть и срываться на нее.
Например: «Ты можешь иногда брать вещи из моего шкафа, кроме моего белья. Но сначала ты должна сказать мне об этом. Например: „Мама, я возьму твою юбку“. Как правило, я буду разрешать. Если я не разрешаю, ты не берешь вещь». (Майя больше не обнаруживает неожиданные пропажи, дочь учится уважать собственность и при этом почти всегда получает желанные вещи из маминого шкафа.) «Мы выделяем для тебя в ванной три отдельные полочки. На них может твориться что угодно. В остальной ванной должен быть порядок».
Что, если правила не соблюдаются? За это должны быть предусмотрены неотменяемые санкции. Какие именно — зависит от ребенка и родителя. Обсуждать их нужно вместе и потом в случае несоблюдения правил (а такие случаи обязательно будут) спокойно обращаться к правилам, которые, написанные, висят на стенке. Ничего личного, никакой ругани, эмоций, порчи отношений, строгости. Мы отвязываем правила от эмоций. Все обсудили заранее, договорились, разделили границы и соблюдаем.
Именно так проще всего сохранять мир и хорошие отношения с подростком, не страдая от его бессознательных побуждений слопать нас, взрослых, с косточками. При этом мы подаем молодому взрослому пример того, как можно в спорных случаях договариваться, идти на уступки и отстаивать свои границы.
Моя вторая матка
Андрей рос обаятельным парнем, душой компании. У него было много друзей и подруг, в том числе подруг нежных. Он не стеснялся с девчонками, мог поговорить по душам, помочь и в то же время умел подбирать ключики к сердцам. В общем, девушки у Андрея никогда не переводились. Он часто влюблялся, но отношения не длились долго — максимум год, а обычно несколько месяцев; и сам Андрей, и его девушки не жаждали чего-то более серьезного.
Когда Андрею исполнилось 30, его мама начала сперва исподволь, а потом и более настойчиво намекать: «Женись, женись, хочу внуков», «Неужели не доживу, не понянчу?!», «У всех подруг уже есть, а у меня нет, ну что за дела!», «Андрей, неужели ты расстался с Леной?» (Андрей охотно знакомил своих девушек с мамой, и со всеми она стремилась дружить, а с некоторыми продолжала видеться и после того, как Андрей с ними уже расстался.) «Жалко! Она была такая хорошая, у вас могли бы родиться прекрасные дети!»
Андрей относился к этому давлению вполне добродушно и не спешил размножаться только потому, что так хочет его мама.
Но вот наконец к 36 годам Андрей и сам дозрел до серьезных отношений. Вместе с девушкой Олей, которую мама к тому времени, как обычно, просто обожала, он пришел к маме, и они объявили, что идут подавать заявление.
И тут случилось кое-что неожиданное: приятная улыбка мигом исчезла с маминого лица. В глазах появился нехороший блеск.
— Что случилось, мам? — забеспокоился Андрей.
— Ничего, — сказала мама. — Ничего, сынок.
Они пошли пить чай, и вдруг мама, обратившись к Оле, устроила ей настоящий допрос:
— Сколько ты зарабатываешь? А твои родители? Сколько ты хочешь детей? Каковы вообще твои планы на жизнь? А с жильем у вас как? А не было ли в роду наркоманов и самоубийц? — Тоном следователя мама забрасывала опешившую девушку бестактными вопросами.
Андрей не верил глазам: мама из приятной собеседницы вмиг превратилась в сущую мегеру! Он перехватил инициативу и попытался выяснить, что же такое случилось. Мать от ответа ушла. Не удалось ничего выяснить и наедине: Андрей вопрошал, в чем дело, — мама отмалчивалась.
— Ничего, все нормально, ничего такого не имею в виду, просто… — наконец проговорилась она, — просто у меня есть сомнения, что Оля — достойная тебя пара.
Таким поворотом дел Андрей был, без преувеличения, просто ошарашен.
— Как? — только и мог он сказать. — Да ведь ты же с ней дружила, симпатизировала… И внуков хочешь… Я думал, ты будешь рада!
— А я вот не рада, — поджав губы, вымолвила мама.
Больше ничего из нее вытащить не удалось. Андрей и Оля поженились, но отношения со свекровью у невестки не сложились категорически. Они оставались плохими и после рождения внуков. Андрей с детьми ездил к маме, Оля в эти дни оставалась дома. «Мама не одобряет», — извинялся он перед ней. Оля понимающе вздыхала и благодарила Андрея за то, что тот остается буфером между ней и свекровью.
А вот что. Часто случается, что женщины, выйдя из детородного возраста, бессознательно сожалеют об утраченной возможности материнства. Отчасти этим обусловлено страстное желание поскорее понянчить внуков. Однако сие от них не зависит, их дети теперь самостоятельные люди. Феминизм называет такое капанье на мозг репродуктивным насилием: мать давит на дочь или невестку, заставляя ее непременно и как можно скорее забеременеть и родить. Утратив фертильные функции, свекровь как бы делегирует их невестке. Некоторые женщины, как мать Андрея, перебирают девушек сына, стремясь найти наиболее достойную матку для вынашивания внука, которого они воспринимают отчасти как собственного ребенка, свое продолжение.
Мать Андрея хорошо принимала всех девушек сына (лишь бы он был счастлив!), но только пока речь не зашла о браке. О, теперь все серьезно, ведь она может родить от моего сына моих внуков! А достаточно ли хорош генетический материал? А не нищеброды ли они? А не отнимут ли моего внука? А умна ли она, ведь ум передается по женской линии? Как вообще все сложится?! В голове свекрови сладостные картинки сменяются чудовищными, и возникает настоящая паника: на кону смысл жизни, буквально — бессмертие, продолжение рода! При этом ужас в том, что от нее уже ничего не зависит: решение принимают двое самостоятельных взрослых, а ее никто ни о чем не спрашивает, с ней не советуются, и даже права вето у нее нет. Кошмар!
Вы находитесь в положении Андрея: мать, увидев вашу девушку или осознав, что у вас с ней все серьезно, вдруг по непонятным вам причинам превращается в параноика или бестактного монстра?
Поделиться книгой: