Помоги проекту - поделись книгой:
— Почаще представляйте себя своим папой, — посоветовала я на одной из сессий. — Представьте, что он мог бы прожить эти дополнительные 25 лет и водить внучку на прогулки, как вас. Родительские роли на самом деле не гендерные и очень условные. В вас есть и мамины брезгливость и оценочность, и папины молчаливая доброта, тепло, стремление радовать ребенка. Это не универсальный ключ к ситуации, но один из помогающих способов…
Катя поняла, что ей проще «воображать себя Дашиным покойным дедушкой» на прогулках, потому что с папой они общались в основном вне дома. А дома царила мама — и теперь, оставаясь с ребенком в квартире, Катя начинала вести себя «больше по-маминому». Катя удивилась тому, насколько прочно некоторые вещи впечатываются в нас на долгие годы.
Помогала и наша работа над текущими, актуальными отношениями с мамой. С годами, после приобретения опыта в общении с людьми, серьезных жизненных испытаний Катина мать смягчилась, стала больше ценить отношения, тактичнее общаться с людьми, перестала откровенно отталкивать близких. Ушли привычки красавицы, за которой надо еще побегать. Конечно, никакого материнского тепла и близости Катя так и не дождалась (и ждать их в таких случаях — обессиливающая иллюзия). Но пришло другое — нечто вроде взаимного уважения. Катя заметила, что мать втайне уважает ее за те вещи, которых не смогла добиться сама (карьера, заработанные деньги). Оказывается, самостоятельность дочери, ее «себе на уме» обернулись чем-то таким, что мать вполне могла оценить и в своей «валюте». В свою очередь, Катя зауважала мать за то, что с годами та не озлобилась, что ее не согнули тяжелые болезни и неудачи, что она приобрела свой круг общения и собственные интересы.
Однажды мать даже сделала нечто вроде признания:
— Рано я тебя родила, — усмехнулась она. — Надо было подождать лет 15. Вот ты Дашуньку родила в 35 — и правильно сделала.
Что делать, если ваша мать относится к вам так же брезгливо-снисходительно, как мама Кати к своей дочке; если ее любовь недостижима, но при этом вам дают понять, что ее надо заслужить?
1. Перестаньте стараться ради мамы. Кате повезло — она рано поняла, что матери не угодишь и причина не в ее собственных несовершенствах, а в мамином характере. Многие дети продолжают всю жизнь надеяться, что очередная пятерка наконец растопит лед. Нет и нет. Растопить его вообще не в ваших силах. Если лед и подтает, то это сделает сама жизнь (и обычно все же не до конца: превратить холодного и злого человека в теплого, доброго и эмпатичного может только сказочная фея).
2. Знайте о себе, что вы росли в дефиците любви и привязанности, и учитывайте этот факт в своих отношениях. Это на практике очень трудно и чаще всего требует психотерапии. У Кати был папа, у многих не было никого, кроме матери, до которой ребенок тщетно пытался дотянуться и достучаться. В таких случаях человек вырастает, как это принято выражаться в романтических книжках и блогах, несогретым — и, ну да, ищет любящую маму в других взрослых. Занятие это, опять-таки, безнадежное: партнер не мама и не психотерапевт. Не требовать от него этой роли подчас очень сложно, но необходимо. Осознанность — первый шаг к этому.
3. Если вы замечаете в себе «мамино» отношение к собственному ребенку, не стыдите и не ругайте себя. Помните, что вы ведете себя так не все время! Конкретные моменты, в которых вы ведете себя как она, зависят от вашей личной истории и вашего собственного характера. Есть триггерные зоны, общие для многих родителей, например школа или «чужие глаза» — когда родители боятся, что соседи или другие люди будут оценивать их детей, а значит, и их собственные родительские способности. Попробуйте подготовиться к этим моментам. Например, вы знаете, что на утреннике будете мысленно сравнивать «своего неумеху» с другими детьми, и, возможно, стоит послать вместо себя бабушку, а самой посмотреть утренник в записи.
4. Родительство — не такое сложное испытание, каким кажется многим современным мамам. Оно требует определенного вида усилий, которые можно назвать усилиями по развитию собственной эмпатии, эмоционального интеллекта. Именно эти усилия, сама их направленность, наличие стремления очень много дают ребенку.
Мне хотелось бы, насколько возможно, успокоить всех родителей, которые боятся, что их личная история помешает им растить детей в обстановке доверия и принятия. Это вполне возможно — при условии, что вы ориентируетесь в собственных трудностях и хотите их преодолеть.
Хорошие девочки
Недавно ко мне пришли две девушки — Аля и Вера, совсем молоденькие, 20 с чем-то лет, студентки экономического факультета. Пришли вместе (они подруги) и сказали:
— Мы бы хотели научиться что-то чувствовать. Как это — чувствовать? Мы никогда не пробовали. Что нужно для этого сделать, с чего начать?
Я расспросила девушек об их семье. Аля рассказала, что мама постоянно отсылала ее «чем-нибудь заняться» и никогда особо ею не интересовалась — кажется, просто не знала, что с ней делать. Да и родила ее случайно: внепланово забеременела спустя месяц после рождения старшего сына, не заметила беременности, а потом поздно было делать аборт, врачи не разрешили. Эту историю Але рассказали, когда ей было восемь… Все детство Аля была предоставлена самой себе. Училась на одни пятерки, но если брата обожали и опекали, то на нее всем членам семьи было, в общем-то, плевать.
— Все вокруг меня знают, что я прошу называть меня Аля. И только мама называет Саша, а то и Шура. Не потому, что хочет позлить, а потому, что не может запомнить. Ей просто все равно.
Вера поведала, что ее мать всегда требовала от нее безупречности во всем, и Вера до сих пор тянется, чтобы соответствовать этим высоким требованиям. Она не может себе позволить получить четверку даже за промежуточную сессию и по непрофильному предмету. Но ради чего она учится экономике, Вера не понимает.
— А куда еще идти? Я совсем не знаю, чего я хочу. Знаю только, чего хочет мама. Как узнать свои собственные желания?
Аля и Вера вовремя задумались о психотерапии. Благодарить за это стоит новую моду на чувства. Люди стали чаще говорить о них, осознавать их как потребность, которую стоит уважать. Многие другие мои клиентки постарше годами молчали об этом, подавляли свои эмоции или вообще полагали, что никаких чувств у них нет. Им полагалось только одно чувство — долга. И главную роль в этом играла, как мне кажется, именно культура материнства, в которой долгое время не было принято уделять внимание эмоциональному развитию детей. Сыт, обут, учится — что еще нужно?
Да и в наше время эта новая мода распространилась лишь на некоторые слои общества. Многие мои клиенты, даже молодые, живут в среде, где культуре чувств не уделяется внимания. Мать, воспитывая ребенка, делает то, что нужно, дает образование и прививает привычки. Тепло, если и есть, по разным причинам уходит на второй план: ведь прежде всего нужно воспитывать. Отношения сами по себе не осознаются как ценность и приносятся в жертву чему угодно: необходимости работать и обеспечивать семью, желанию сделать детей дисциплинированными, родительскому недомыслию, равнодушию и лени. Родитель не находится в живом контакте с ребенком, а только такой контакт развивает у малыша эмоциональный интеллект, способ познавать себя и других через чувства.
Так вырастают хорошие девочки и хорошие мальчики, которые прекрасно учатся, усердно трудятся, но не понимают, чего хотят да и хотят ли чего-нибудь вообще. У них нет опыта разрешенных себе ярких симпатий и антипатий. Они заменяют желания социальными ожиданиями: надо работать, делать карьеру; хорошо бы еще завести семью, родить детей. Но все это «надо». Какую именно радость приносят дети? Какую карьеру делать и ради чего? Ответы на эти вопросы дает наше «хочу», индивидуальное и конкретное. Хорошие мальчики и девочки знают только «надо». Иногда они приходят, уже добившись всего, что было надо, и не понимая, почему это не принесло им ни малейшей радости. Аля и Вера еще молоды, им будет проще стать не только хорошими, но и счастливыми девочками.
Как начать воспитывать собственные чувства, если вы хорошая девочка или хороший мальчик? Как научиться понимать свои желания? И как вести себя с ребенком, если в вашем детстве эмоционального контакта с мамой было маловато?
1. Вам могут помочь те группы, курсы и практики, которые рассчитаны на воспитание эмоционального интеллекта. Как одну из множества возможных мер я порекомендовала Але и Вере внимательное чтение русских классических романов, где чувства подробно описаны словами. Театральные постановки и фильмы, в которых актеры достоверно показывают чувства персонажей, также могут быть полезными. Есть много простых упражнений, позволяющих научиться называть и распознавать собственные чувства. Например, найдите в интернете список эмоций и поработайте с ним: вспомните, когда и по какому поводу вы испытывали ту или иную эмоцию; в момент, когда чувства вас захлестывают, достаньте список и попробуйте разобраться, что беспокоит вас сейчас: гнев? вина? обида? Чтобы лучше замечать чувства у других людей и реагировать на них, чаще смотрите на их лица и задавайте себе вопросы: что значит их мимика, о чем говорит то или иное выражение лица. Обращайте внимание на улыбки и жесты своих знакомых, на то, как они хмурятся или вздыхают, и старайтесь предположить, о каких чувствах это может говорить. Пробуйте вообразить, о чем они сейчас думают, — и не бойтесь не угадать. В общении, на работе, наблюдая за людьми, вы будете обращать внимание на состояние и настроение окружающих, учиться называть чувства и реагировать на них.
2. Вам нужна легитимация собственных желаний. Вполне возможно, что в вашем детстве желания игнорировались или обесценивались: «Ты не можешь / не должна этого хотеть», «Тебе не может быть жарко», «Терпи», «Надо — значит, надо». Вы не виноваты в собственных желаниях, вы хотите чего-то не потому, что вы капризная или особенная. Не существует желаний хороших и плохих. Конечно, не все желания стоит исполнять: тяга к убийству соседей должна оставаться нереализованной во имя жизни на Земле, а страсть к выпивке лучше ограничивать, чтобы не стать зависимой от алкоголя. Но важно заметить, что именно легитимация и проговаривание желаний помогают как иметь желания, так и не попадать к ним в плен. Когда мы хорошо понимаем, что нас тянет выпить, чтобы снять тревогу, то с большей вероятностью найдем другой путь удовлетворения своей потребности.
Как сделать опыт общения с собственными детьми иным, более теплым, чем тот, который был у вас в детстве?
Ищите способ искренне заинтересоваться ребенком. Многим помогает замедлиться и приблизиться, буквально сесть рядом на корточки и наблюдать. Откройте для себя удовольствие спокойного наблюдения и маленького контакта. Жизнь хорошей девочки или мальчика часто напоминает бег с препятствиями. Именно материнство может стать желанной паузой в достижении целей. Попробуйте пять минут рассматривать желтый листок в луже или качать малыша на качелях, приговаривая «кач-кач!» и наслаждаясь его радостью. Пресловутое «качественное время для ребенка» (quality time) — это медленное время. Вам оно тоже будет полезно. Когда вы научитесь ему во имя ребенка, вы сможете замедляться и делать паузы для себя, тем самым предохраняя себя от выгорания.
Напоминайте себе о безоценочности. Хорошим девочкам и мальчикам иногда с трудом дается этот принцип: вы просто находитесь рядом с ребенком и говорите с ним, не ставя немедленной задачи что-то улучшить или исправить — ни по-крупному, ни в мелочах. Вы не одергиваете, не учите, не сравниваете. Когда вы рисуете вместе, важен процесс общения и вождения кисточкой по бумаге, а не красивый рисунок в результате. Безоценочный родитель — это желанный и безопасный объект любви для ребенка. Чем больше в вашей жизни будет такой любви «просто так», тем легче вам будет жить на свете.
Ребенок-инвестиция
Ко мне обратилась за консультацией Альбина, жена очень небедного бизнесмена. Обратилась не только ко мне и сразу призналась, что в ее списке восемь специалистов — психотерапевтов, психологов, психиатров.
— Речь о нашей младшей дочери, — сказала Альбина. — Ей 20 лет, и она не хочет жить. Психиатры пытаются подобрать таблетки, вроде становится лучше, а потом опять.
Я возразила, что вряд ли смогу быть полезной в таком случае. Дистанционная консультация в отсутствие самого пациента, взрослого человека в непростом состоянии, — заведомо неэтичная история.
— Тогда я хочу консультацию для себя, — попросила Альбина. — Я не понимаю, как мне себя вести в этой ситуации.
На это я ответила согласием. Альбина рассказала, что они с мужем вместе уже 40 лет и у них четверо общих детей — все уже взрослые. Старший сын стал полноценным партнером мужа в бизнесе. Старшая дочь — блестящий специалист-управленец, закончила Гарвард, но пару лет назад почему-то оставила работу, взяла длительный отпуск и с тех пор путешествует.
— Кажется, у нее тоже какие-то проблемы, — сказала Альбина, — но она об этом не рассказывает. Она вообще мало с нами общается.
Младший сын — предмет конфликтов между Альбиной и ее мужем — выучился в бизнес-школе и вдруг наотрез отказался делать карьеру, уехал в теплую страну, взял в жены какую-то местную девушку.
— Сейчас он шалопай, который не хочет заниматься ничем всерьез, достигать жизненных целей. Плывет по течению. У него свой маленький бизнес — ресторанчик у дороги. Сам готовит для гостей, живет в свое удовольствие, играет на барабанах в маленькой группе, рисует и собирает деньги на лечение диких животных.
И, наконец, младшая дочь:
— Мы столько в нее вложили! Она с самого начала была своенравной и с небольшими проблемами в развитии. Потребовалось много усилий: логопедический детский садик, верховая езда, балет, теннис. Училась хорошо, естественно, — репетиторы, да и я не давала ей спуску. Но, знаете, чуть слезешь с нее — и сразу лениться, сразу в отказ. Старшие были не такие, они сами рвались, а эта как будто ничего не хотела.
11-летняя девочка была отправлена в английский пансион, и там, казалось, дело пошло на лад.
— Как будто поняла, что другого выхода нет, — так выразилась Альбина. — Стала учиться, пошла в рост.
Окончив школу, дочь успешно поступила в университет, но там сразу же начались проблемы. Сначала с алкоголем, легкими наркотиками, дебошами. Потом — депрессии, попытки суицида, самоповреждения.
— Мне сначала казалось, она просто привлекает к себе внимание. Знаете, она демонстративная такая, яркая. Ну, я подумала, может, это мода — у всех какие-то психические проблемы, вот и она себе надумала. Но потом мне страшно стало, психиатры все ей ставят диагнозы — один круче другого: то пограничное расстройство, то биполярное. Не представляю, что мне делать! Неужели она и правда больна?! Муж в ярости, ведь дети — моя епархия, и вот я уже второй раз сделала что-то не так, да и со старшей дочкой непонятно получается…
В этой истории примечательно решительно все.
Обратите внимание, в каких выражениях Альбина описывает дочь и то, что с ней происходит: «Мы столько в нее вложили», «Поняла, что другого выхода нет», «Пошла в рост». То ли животное, которое ведет себя не так, как от него ждут, то ли акция, не оправдавшая вложений. И в довершение Альбина проговаривается, что рассматривает выращивание детей, в сущности, как свою часть работы, за которую отвечает перед мужем: «Он в ярости, ведь дети — моя епархия». Альбина переживает не за дочь, которой плохо, а за себя: она не вырастила мужу достаточно хороших наследников. Лишь первый вполне успешен, а с остальными все сомнительно. Какова же тогда ее, Альбины, ценность как жены и матери?
Дети в этой семье очевидным образом рассматриваются как инвестиция. Они должны оправдать вложения — но получается не очень хорошо, а побочные эффекты перекрывают основной. Почему сейчас эта практика представляется токсичной и неприемлемой? Разве это не почтенная традиция, разве когда-то, век назад, родитель не мог строго спросить с ребенка, в чье образование было многое вложено?
Да, когда-то родитель мог открыто считать вложения в ребенка своими инвестициями, гордиться удачным сыном и стыдиться неудачного. Но времена изменились. Теперь дети в среднем гораздо более самостоятельны. Обычно они так или иначе идут своим путем и без особых вложений в них. А если деньги и вкладываются, то могут быть рассмотрены не как инвестиции, а как дополнительные затраты, призванные облегчить ребенку путь к его собственным целям. Родитель в наши дни не может купить ребенку достойное положение. Ситуация на рынке быстро меняется, да и преуспевают сильнее те, кто относится к делу с энтузиазмом, а не просто идет туда, куда его подтолкнули.
В наше время отношения между ребенком и родителем основаны не на экономической базе, а на привязанности. Лучшее, что мы можем вложить в детей, — наше время с ними, нашу к ним любовь и другие нематериальные ценности. Альбина и ее муж заменяют это прямым инвестированием — а любви в их отношении к дочери как-то совсем не чувствуется. О потребностях ребенка речь не идет, и даже последний крик о помощи (попытка суицида — что может быть страшнее?!) рассматривается лишь как досадная помеха: «Компания обанкротилась, акции обесценились, что делать?»
Конечно, в душе Альбины все было на самом деле сложнее и драматичнее, чем в моем поверхностном описании. Именно поэтому мы продолжили работу. Альбина и сама догадывалась, что отношения, которые сложились в их семье, глубоко дисфункциональны и вредят детям. Со временем передо мной развернулась сложная картина, в которой нашлось место и детству мужа, и характеру самой Альбины, и разным отношениям родителей с каждым из детей. К счастью, младшей девочке удалось помочь (ею занималась не я, но психотерапия с мамой также сыграла свою роль). Средние же дети до сих пор почти не общаются ни с Альбиной, ни с отцом.
Не инвестируйте в своих детей. Не вкладывайтесь в них. Не тащите их к успеху и счастью, которые вы для них сами придумали. Вы можете тратить на них деньги, но не заменяйте этими тратами личное участие в их жизни, понимание, любовь и привязанность.
Если же вы сами были подобным ребенком-инвестицией, помните: скорее всего, родители не умели проявлять своих чувств к вам как-то иначе. Может быть, они не могли и обнаружить этих чувств в своей душе. Как правило, это не злая воля, а следствие глубокой эмоциональной некомпетентности и тревоги за ребенка. Я сочувствую всем, кто рос в атмосфере обязательных достижений. Часто психотерапевтическая работа может помочь преодолеть последствия такого детства, если они продолжают мешать вам во взрослой жизни.
Обучение смерти
Женя — молодая девушка, которая уже несколько раз госпитализировалась по собственной инициативе в отделение неврозов. Диагнозы ставили разные. У Жени никогда не было ни бреда, ни галлюцинаций, она не выпадала из реальности, не совершала попыток суицида, сохраняла работу и социальную жизнь. Но жилось ей очень и очень нелегко: то сильнейшая тревожность, панические атаки и фобии, то вялотекущие, но неприятные депрессивные состояния с соматическим компонентом (боль, тошнота и другие тягостные симптомы без медицинских причин). Такие состояния требуют не только лекарственного лечения, но и обязательной психотерапии.
Речь о маме зашла на первой же сессии.
— Да, я думаю, что это наследственность, — сказала Женя. — Мама постоянно страдала от депрессий — тогда мы не знали, как это называется. Ничего не могла делать, сидела с застывшим лицом, иногда до вечера не вылезала из кровати. Шторы у нее в комнате были вечно задернуты — исключений почти не помню. К нам ходила тетя, убирала, кормила нас. Все повторяла, чтобы мы берегли маму. Да мы и сами понимали и очень старались. Нам так хотелось ее развеселить! У мамы была особенность: любые сильные эмоции, даже радость, вызывали у нее слезы, и ей было трудно перестать плакать. Нарисуешь ей котенка, а она рыдает — это было так… страшно. Когда мы подросли, то научились говорить с ней небрежно, грубовато, без нежности, чтобы она не умилялась нам и не плакала так сильно.
— Ничего себе, — сказала я. — А на работу она ходила?
— Периодами, когда становилось получше. Мы даже не знаем толком, с чего все началось. Какие-то семейные тайны. Сестра говорит, что вроде бы тетя однажды проговорилась, будто бы у нас был старший братик, который умер во младенчестве, и вот с тех пор мама и заболела. Однако на маминых поминках ее подружка говорила, что мама, еще когда они вместе жили в общежитии, иногда так же ложилась лицом к стене… Не знаю.
— Значит, вы с сестрой старались ее развеселить?
— Да, — сказала Женя. — И развлечь. Или хотя бы отвлечь. Но получалось редко. И мы чувствовали, что виноваты.
Материнская депрессия сильнейшим образом влияет на ребенка. Не только такая глубокая, длительная и повторяющаяся, как у мамы Жени, но и такая, как, например, у мамы моего клиента Андрея в одной из предыдущих глав. Дети депрессивного родителя страдают и меняют свое поведение в зависимости от состояния мамы так же, как это делают дети родителей-алкоголиков. Вообще любое психическое заболевание или зависимость родителя заставляет ребенка подстраиваться и пытаться уравновесить, вытащить его. Таким образом ребенок стремится спасти себя, ведь без родителя детенышу не выжить. Тот нужен ему любым: «Ты только живи, мама, я буду тебе помогать». Но такая помощь ребенку не по силам. Он занят не детской жизнью и обычным развитием, а тем, что улавливает малейшие изменения в мамином настроении или состоянии, принимает на себя заботу о ней. Иногда происходит парентификация: родитель и ребенок меняются местами. Детство оказывается непрожитым.
Кроме того, материнская депрессия дает толчок проявлению депрессивных склонностей ребенка. Женя говорит о генетике, но в случае депрессии или зависимости трудно отделить наследственность от фактора среды. Депрессия — не чисто биохимический феномен, она поддерживается и на уровне поведения и мышления. Например, когда родитель, потерпев неудачу, опускает руки и восклицает: «Я неудачница, у меня никогда ничего не получится!» — ребенок видит этот пример и может бессознательно обучаться подобным реакциям.
Что-то похожее произошло с Женей. Мама чувствовала себя плохо, когда сталкивалась с жизненными трудностями. Женя реагирует на проблемы так же — уходом в депрессивное состояние.
Подрастая, дети могут не выдержать непосильного бремени и начать дистанцироваться от вечно несчастной мамы. Невозможно вечно сочувствовать и переживать, бояться за ее жизнь, зависеть от колебаний ее настроения. Подросток проводит все свое время вне дома, перестает сочувствовать матери, не помогает ей. Иногда, вырастая, подобный ребенок впоследствии чувствует вину: маме было так плохо, а мы не спасли, не смогли, хотели жить своей жизнью. Это чувство вины иногда скрывает грандиозную обиду, которую человек не решается признать: обижаться грешно, ведь мама была так больна.
Что делать, если вы мама и у вас бывают депрессии или другие трудные состояния, но вы не хотите, чтобы они влияли на ваших детей?
1. С любым плохим настроением, которое длится дольше месяца, необходимо что-то делать. Обратите на это особенное внимание. Возможно, вы работаете и заботитесь о детях, как и прежде, но заниженный эмоциональный фон, тяжесть на плечах, постоянная усталость, когда все делается через силу, уже становятся значимыми и влияют на отношения с близкими.
2. Ищите помощи. Старайтесь, чтобы дети не чувствовали себя незащищенными, не брали на себя ответственность за ваше здоровье и благополучие. Лучше повесить свои проблемы на других взрослых, чем на сына-подростка или старшую дочь.
3. Не бойтесь обращаться к специалистам. Возможно, они порекомендуют вам антидепрессанты и/или психотерапию. Да, антидепрессанты помогают не всем, и их нужно подбирать. Но, во-первых, вполне возможно, что вам они и не понадобятся: есть эффективные психотерапевтические методы, которые включают в себя немедикаментозную самопомощь. Во-вторых, даже не самое эффективное лечение с побочными эффектами — это лучше, чем нелеченая депрессия, которая длится годами. Речь здесь не только о ваших детях, но и о вас.
4. Не вините себя, если у вас проявляются депрессия или другие психические расстройства! Все сказанное выше относится именно к
А если вы ребенок, мать которого часто пребывала в депрессии, была психически больна или страдала зависимостью?
1. Признайте и прочувствуйте, насколько трудно вам жилось в детстве. Ваши чувства имеют право на существование. Обида, гнев на родителей, ощущение, что вы не получили необходимой заботы, тепла и любви, — все это обязательно надо прожить и отреагировать. В какой-то момент вы можете ощутить, что ненавидите мать. Если чувства захлестывают вас, имеет смысл проживать их в сессии с поддерживающим психотерапевтом. Вам могут помочь техники, связанные с письмом. Записывайте все, что думаете о своем детстве, и все, что чувствуете по поводу прошлого. В какой-то момент ваши переживания станут более терпимыми. После этого вам будет легче думать о маме, и к вам вернутся те хорошие моменты, которые вы пережили с ней (если такие были). Помните: милосердие по отношению к родителю, который был нездоров, приходит только через переживание неизбежной обиды и гнева, а не через насильственное смирение и чувство вины.
2. В некоторых случаях депрессия матери продолжает напрямую влиять и на выросших детей. Иногда дело и вовсе не в болезни, а в том, что мать — не только нездоровый, но и плохой, злой человек, а болезнь лишь усугубляет ее особенности. Вы не должны все прощать маме, потому что она нездорова. Если в вашем случае никакого тепла и привязанности нет и не было — дайте себе возможность не общаться, не контактировать, держаться подальше и сохранить себя.
Наша работа с Женей была успешной. Сейчас девушка обходится без медикаментозной поддержки, работает, путешествует и любит жизнь. У Жени по-прежнему часто меняется настроение, проявляется высокая тревожность, но она справляется со своими особенностями лучше, чем раньше.
Сама виновата
Рузанна провела детство в маленьком городе. Отец погиб в пьяной драке, когда ей было только три. Мать снова вышла замуж. Отчим Кирилл был непьющим и работящим, но угрюмым и полным чувства собственного превосходства над окружающими. Благодаря Кириллу семья переехала из барака в пятиэтажный дом. Отчим много работал, а на выходных не знал, куда себя деть. Ему хотелось преуспеть в жизни, но он, сколько ни бился, не мог выбраться из городка. При этом Кириллу казалось, что он — человек высшей касты, не чета всем, кто его окружает. Свое дурное настроение он вымещал на семье, придираясь по мелочам. В доме все должно было блестеть: Кирилл любил порядок, наведенный чужими руками. Мать старалась как могла, чтобы угодить мужу. Она становилась все более робкой и забитой.
Кирилл часто указывал матери на то, что Рузанна растет недостаточно опрятной и собранной. «Пьяные гены», — говорил он презрительно. Мать стала смотреть на растущую дочь глазами Кирилла, часто дергала и пилила ее, стремясь воспитать приличным человеком.
Однажды вечером мать ушла на смену, а Рузанна и Кирилл остались дома одни. Отчим вошел в комнату 10-летней девочки, велел ей сесть на колени и стал совершать развратные действия. Рузанна окаменела, она не могла пошевелиться. Негодяй действовал так уверенно, будто имел на это право. «Имей в виду, я никого не боюсь, — сказал Кирилл, выходя из комнаты. — Ты делала это сама, никто тебя не заставлял, так что мать будет на моей стороне. Не советую ей докладывать».
И Рузанна не посмела ослушаться. Ужас повторялся всякий вечер, когда матери не было дома. Отчим насиловал Рузанну несколько лет подряд. В какой-то момент, отчаявшись, Рузанна решила рассказать матери о происходящем. Но та не только не поверила ей, но и назвала предательницей.
— Все ясно с тобой, — сказала мама с негодованием. — Отомстить ему захотела. А за что? В чем он виноват?! Из-за каких-то мелочей, из-за папиных попыток воспитать тебя человеком ты хочешь, чтобы он сел в тюрьму? Да ты не только неряха, но и предательница…
Отчим продолжал безнаказанно насиловать ее. Жизнь Рузанны превратилась в кошмар. В школе она не могла сосредоточиться на уроках, съехала на тройки. По совету Кирилла мать начала бить дочь за плохие отметки, но и это не помогало. Рузанна кое-как окончила девятый класс и, ухватившись за соломинку, поступила в колледж заодно с несколькими подругами. Специальность не выбирала — лишь бы дали общежитие. В 15 лет она уехала из дома. Но лучше ей не стало. Начались пьянки и гулянки, все ее подруги уже спали с мальчиками. Рузанна не получала никакого удовольствия ни от встреч, ни от секса. Позже, стремясь почувствовать хоть что-то, она меняла партнеров, пробовала групповой секс, садо-мазо, сочетала секс с наркотиками, но и такие практики не доставляли ей удовольствия.
Рузанна еще дважды пробовала рассказывать о том, что происходило с ней в отрочестве. Сначала сестре, которая была старше Рузанны на 14 лет и уехала из дома после свадьбы мамы и отчима. Ей всегда говорили, что Рузанна — трудная девочка, что мать с ней мучается. Сестра выслушала Рузанну и предположила:
— Наверное, ты сама с ним кокетничала. Кухня у вас тесная, а одеваешься ты как шлюха — вот он и не выдержал, на такой-то близкой дистанции. Ты даже сама не замечаешь, как себя ведешь. Так что я не удивлена…
Второй раз Рузанна пыталась говорить о пережитом насилии с психотерапевтом. Не на первом сеансе, а на пятом или шестом, когда Рузанне уже казалось, что она может доверять. Но, услышав ее рассказ, психотерапевт побледнела, руки у нее задрожали, и она объявила, что Рузанна для нее слишком сложный случай и она не может дальше работать с таким клиентом.
Многие женщины с началом жизни как у Рузанны так и не смогли оправиться от травмы. У нее, к счастью, получилось иначе — благодаря как ее собственным усилиям, так и помощи обретенных близких друзей и психотерапии (конечно, у других специалистов, в числе которых была и я).
Рузанна прошла большой путь. Нет, она никогда не освободится от своего прошлого — это невозможно. Но можно сделать так, чтобы травма не определяла ее жизнь. И этой цели Рузанне удалось достичь. Правда, в цену ее независимости и счастья входит полный разрыв отношений с родней. Она уже пять лет не только не разговаривает с матерью, но даже не знает, что с ней. В случае Рузанны это единственный возможный выход. Отчим еще жив, и любые контакты с семьей сопровождались упреками в ее адрес: опорочила хорошего человека, он для тебя столько сделал…
Насильник в семье — страшная ситуация, гораздо более частая, чем многие думают. Бо́льшая часть таких ситуаций никогда не становятся известными даже близким родственникам. Сколько незримого горя носят в себе девочки и женщины! Сколько подонков мирно уходят из жизни безнаказанными! (Полагаю, они горят в аду, но это слабое утешение для их жертв.)
Меня всегда занимал и пугал тот факт, что другие члены семьи почти во всех случаях становятся на сторону насильника и не верят жертве. Позиция эта, конечно, защитная. Подобно гражданам страны-агрессора («Наши мальчики не могут убивать мирных жителей, это ложь, они сами напали»), мать Рузанны готова до последнего предела не верить фактам. Даже если бы она застала мужа в постели с дочерью, скорее всего, она приняла бы точку зрения своей старшей дочери — что порочная девчонка сама соблазнила Кирилла. Мощное отрицание сохраняет психику матери, обороняя ее от жуткой реальности. Ей было бы невыносимо знать, что она столько лет живет с человеком, который насиловал ее дочь, и поэтому она закрывает на это глаза.
Но, понимая мать Рузанны, оправдывать ее я, конечно, не буду. Она тоже жертва, но она и соучастница преступления и как взрослый человек несет за это свою долю ответственности. Тот факт, что взрослый не поверил, что родная мама предала ее, продолжая жить с насильником и отвергая дочь, — это главная часть травмы Рузанны. Изнасилование само по себе — несчастье, беда; но неизгладимые следы оно оставляет именно по вине неправильной реакции окружающих, особенно самых близких. Если бы мать поверила девочке, заявила в полицию или хотя бы выгнала Кирилла из дома, травма не была бы настолько серьезной (и не длилась бы так долго). Ее можно было бы пережить и переработать как мучительный, но случайный эпизод.
Если вы — тот ребенок, которому пришлось пережить насилие, издевательства, развратные действия и чьи близкие отвергли его, не поверили, встали на сторону его мучителя, — я глубоко сочувствую вашему горю! Вы заслуживаете помощи и поддержки. Ищите ее, если еще не нашли. Прошу вас: не отчаивайтесь! Вы не одиноки. Многие люди, пережившие сходный с вашим опыт, прошли свой путь и овладели этим опытом, научились реже проваливаться в травму, не давать ей губить их.
Поделиться книгой: