Помоги проекту - поделись книгой:
• мы недоделанные, ненастоящие женщины, так как не смогли выйти замуж;
и т. д.
При этом реальность этих установок совершенно не подтверждала. И мать, и бабушка, и прабабушка получали от жизни удовольствие, имели любимую работу, занимались спортом или музыкой, были нежны с дочерями (сама Антонина также радовалась материнству, которое на практике оказалось совершенно не похожим на тяжкий крест). При этом все они росли в убеждении, что отношения с мужчинами — сплошной обман, горе и беда, а все мужики так и норовят обмануть невинную девушку. И пророчество, казалось, сбывается — поколение за поколением…
— Антонина, а как это было в вашем случае? — спросила я.
— Да я сама не поняла! — призналась Антонина. — Ну, мы как-то поссорились… А потом помириться забыли! А я обнаружила, что беременна. Вот и все.
— То есть вы ему об этом даже не сказали?! — изумилась я.
— Нет, — ответила Антонина. — Он бы тогда точно меня бросил. А это, говорят, очень тяжело. Лучше уж я сама.
Проблема внушения установок не так проста, как может показаться некоторым читателям популярных психологических книг. Действительно, часто бывает, что родитель внушает ребенку идеи, объясняющие действительность определенным образом, а тот усваивает эти идеи, верит в них. Но почему некоторые установки быстро уходят, стоит детям начать жить своим умом, а некоторые оказываются очень стойкими? Это зависит от того, как они ложатся на характер ребенка, его склонности, опыт в других сферах. Например, Антонина немного запаздывала в эмоциональном и социальном развитии, не была общительной и не очень хорошо умела договариваться. На эти особенности удачно легли установки мамы и бабушки о том, что парни только и мечтают бросить девушку с животом. В сложный момент Антонина предпочла просто устраниться, а не ввязываться в объяснения, которые казались ей заведомо безнадежными. Человек с другим характером мог бы повести себя иначе, несмотря на все установки.
Зачем мама и бабушка занимаются этим внушением и самовнушением? Да все для того же: без дочки одиноко, с ней — теплее. Упорхнет, будет рожать и воспитывать где-то на стороне, а мы будем стареть. Бессознательно женщины привязывают Антонину к себе: все равно у тебя, родная, с этими мужчинами ничего не получится, ты — как мы, ты будешь с нами, а тут еще и маленький ребенок нам на радость — прекрасно! Разумеется, все это остается неосознанным. Уверена, что бабушка и мама вовсе не хотели, чтобы дочь повторила их судьбу. Но сильнее всего работают не базовые принципы, которые родитель специально хочет вдолбить, а случайно брошенные фразы, рассказанные истории из жизни. Иногда трудно даже внятно артикулировать, что́ именно родитель передал ребенку и почему это настолько сильно подействовало. Мать может быть и могущественной, и неожиданно бессильной, и мы никогда не знаем, как отзовется наше слово в детях.
Как избежать этой ошибки? Как не передать дочери установок, которые ограничат ее возможности в познании мира и людей?
Известный педагог эпохи перестройки Симон Соловейчик повторял: главное, что родитель может дать ребенку, — это опыт счастья, собственное умение чувствовать себя счастливым. Обстоятельства могут быть тяжелыми или обыкновенными, главное — умение хотя бы иногда радоваться. Поэтому, если вы мама, стоит стараться, насколько это возможно, пореже говорить при ребенке о том, как вы несчастны, и стараться почаще выглядеть и чувствовать себя хоть немного счастливой.
Вот почему вредны следующие фразы:
• Такова наша женская доля.
• Я с вами бьюсь одна…
• Трудно без мужчины в доме.
• Жизнь прожить — не поле перейти.
Такими словами вы можете вызвать у детей сочувствие и получить у них поддержку, но при этом и побудить их бояться мира или отношений, как это произошло с Антониной. Впрочем, если у вашего ребенка другой характер, он может просто подумать: «А я не буду несчастной, как мама!» — и выбрать иную жизненную стратегию, а ваши установки отвергнуть — ведь они никак не помогут удовлетворить любопытство, жажду жизни, радости, отношений с людьми.
Если вы — дочь, в семье которой поколениями культивируется идея трудной женской доли, то, кроме осознания того, насколько эти установки влияют на вашу жизнь, стоит подумать и о другой важной стороне вопроса: культуре эмоций, эмоциональном воспитании. Я более подробно затрону вопрос о чувствах в следующей части книги — там, где говорится об отвергающих, холодных мамах. Здесь скажу лишь, что не у всех людей (и гендер тут не играет особой роли) одинаковые способности к близкому общению, эмпатии, передаче эмоций. Многим требуется специально культивировать в себе сердечность, умение быть теплыми и ласковыми. Если же этого не происходит, человеку труднее находить друзей и партнеров, воспитывать детей, выражать и передавать другим важные для себя ценности, эмоции. Проще говоря, такие люди как бы по природе склонны к одиночеству — и чтобы его преодолеть, приходится прилагать усилия, а прежде всего понять, что такие усилия вообще нужны.
Подобный вариант — лишь один из примеров. Существует множество социальных и эмоциональных причин, по которым человек может год за годом оставаться одиноким или терпеть болезненные неудачи в любви. Иногда найти эти причины бывает непросто, а скорректировать их — еще сложнее. Но возможность остается всегда, и я желаю вам не отчаиваться. И уж точно не стоит передавать детям идеи о родовом проклятии, венце безбрачия или трудной женской доле.
Лучше мамы не найти
— Он все время говорит, что я плохо готовлю, — пожаловалась Нина. — И вообще, что я какая-то ненастоящая баба.
— А настоящие — это какие?
— Такие, как его мама, — ответила Нина и не удержалась от улыбки.
Все было ясно. Нине попался молодой человек, который сравнивал всех своих подружек с собственной мамой — и, конечно, не в их пользу.
— Это дико раздражает, — сказала Нина. — Он хороший, но она его совершенно избаловала.
Мама Артема видела свое призвание не только в работе (она была прекрасным педагогом-дефектологом), но и в том, чтобы обслуживать мужа и сына по первому классу. Мы далеки от национальных стереотипов, но в данном случае восточное, мусульманское происхождение сыграло не последнюю роль в происходящем. Дома у Артема царил «гран-жанр» семейных традиций: достаточно сказать, что обед всегда был из трех блюд, а суп подавался в супнице, белье крахмалили, а муж не только не прикасался к утюгу или детскому подгузнику, но даже не собирал сам свой чемодан в командировку. Обычно он звонил с работы и просил собрать его вещи, потом приезжал, наскоро ужинал и улетал, даже не проверив, что в чемодане, — настолько он делегировал бытовые вопросы жене. Конечно, на Восьмое марта отец и сын могли «помочь маме», но в другие дни быт был полностью и целиком на ней.
Что же касается Нины, то она выросла в обычной семье, где в хозяйстве принимали посильное участие все: и мама, и папа, и дети. Был даже период длиной в пару лет, когда папа потерял работу и занимался детьми и бытом, а мама поневоле зарабатывала за двоих — и это лишь сплотило семью. Неудивительно, что Нина не собиралась заниматься обслуживанием парня, а Артем был неприятно удивлен, видя, что крошки из-под стола не исчезают сами собой. Когда же он начал прямо указывать девушке на ее непосредственные обязанности, то обнаружил у себя в правой руке веник, а в левой — совок. Вышла ссора. Рассказывая об этом, Нина улыбалась, как бы не веря, что в наше время еще могут сохраняться такие патриархальные пережитки.
— Я не хочу его посылать, — сказала Нина серьезно. — Но и перевоспитывать взрослого человека было бы неправильно… Что мне делать?
Наше общество — многоукладное. И до сих пор есть немалые шансы влюбиться в парня, который будет вести себя как Артем просто потому, что мама приучила его: хозяйство — исключительно женское дело.
Еще чаще встречаются молодые люди, которые на словах за равноправие, но когда доходит до дела, обнаруживается, что они просто не умеют, не привыкли думать о многих вещах, касающихся обеспечения быта. «Говори мне, где и в чем помогать», — просят они.
Но ведь это и есть главная работа — понять, где и что нужно сделать. Это называется ментальным бременем: организация логистики дома, детских кружков, запоминание всех дел с их периодичностью и всеми тонкостями, делегирование этих дел, контроль исполнения, координация между членами семьи. Эту работу может делать только тот, кто чувствует себя ответственным хозяином дома.
И, к сожалению, даже самые горячие сторонники равноправия из числа мужчин по умолчанию считают, что таким ответственным организатором должна быть женщина. «Позвони мне, если нужно что-то купить или куда-то заехать», — говорят они, но не делают усилий, чтобы самостоятельно узнавать и систематизировать эти нужды. Ведь их мама справлялась сама — почему же здесь должно быть иначе?
Мужчина не отказывается от работы, но и не видит ее сам, и если ему не напоминать и не говорить (а это тоже труд!) — то он просто не будет замечать, что что-то должно быть сделано. Сплошь и рядом женщина, как невидимая фея, устраивает удобство и комфорт жизни семьи, делая по факту в пять-десять раз больше, чем мужчина. И создают эту ситуацию тоже женщины: мамы этих мальчиков, поддерживающие статус-кво, при котором женщина, приходя с работы, трудится бесплатную вторую смену.
В тяжелых случаях (именно поэтому я и поместила эту историю в раздел о слиянии мамы и ребенка) мужчина просто не может жить ни с кем, кроме собственной мамы, потому что только она обеспечивала его по системе «все включено». А у жены и борщ не такой вкусный, и полы не всегда помыты, и, главное, мыслей она читать не умеет. С мамой никто не сравнится.
Вот что я посоветовала Нине.
1. Договоритесь о принципах. Ваш партнер, скорее всего, не настолько избалован патриархальным воспитанием, как Артем, — он просто искренне не видит, какая работа есть в доме и кто ее делает. Помогите ему увидеть скрытые пружины вашего общего хозяйства. Не обвиняйте — показывайте. Нарисуйте общую карту логистики и периодичности дел вместе со временем и другими ресурсами, которые на них уходят.
2. Разделите работу по справедливости. Необязательно поровну: если, например, ваш партнер трудится вне дома 14 часов в сутки, а вы сидите дома и не имеете младенца на руках, — скорее всего, бо́льшая часть дел будет все-таки на вас. А вот если вы работаете оба и у вас двое детей, оправдания типа «я не привык» или «мне нужно в спортзал» не принимаются. Честно рассмотрите, как обстоят дела сейчас. Вполне вероятно, что после работы он занимается своими хобби, а вы готовите ужин и делаете с детьми уроки. Почему не устроить наоборот в половине случаев?
3. Вы можете возразить: «Да ничего страшного, мне это не так важно, я не хочу поднимать эти вопросы. Я потерплю и так, я привыкла, а если что-то менять, могут возникнуть ненужные разногласия». Если это касается вас двоих — на здоровье. Но если в вашей семье растут дети, подумайте о них. Хотите ли вы научить дочь так же работать за себя и за того парня или желали бы ей лучшей судьбы? Хотите ли вы, чтобы у вашего сына отросли скрытые «лапки» и он потом говорил своей девушке: «А в нашей семье готовила и убирала только мама»?
Гендерное равноправие начинается с матерей. Именно материнская власть, великая и ужасная, создает отношение мальчика к женщине, а девочки — к самой себе. Не терпите то, что можно изменить, — и ради самой себя, и ради следующего поколения. А если вы — мама, подумайте о том, какие качества развиваете в своем сыне. Сможет ли он жить с девушкой, которая не так хорошо варит борщ, как вы? Будет ли помогать ей — или только требовать? В наше время умение сотрудничать является очень важным «конкурентным преимуществом» при создании семьи. И если девушке не понравится мужчина с «лапками», она найдет себе того, кто сможет брать часть обязанностей на себя.
«Хочу к маме в живот»
Эта история не похожа на предыдущие тем, что инициатором слияния становится не мать, а дочь.
Алена и мама жили вдвоем. Жили трудно, бедно. Мать работала уборщицей в несколько смен. В полтора года Алену отдали в ясли. Забирала и приводила ее домой чаще соседка, чем мама. Уже в пять лет девочка могла сама приготовить простой ужин, сходить в магазин. Мать никогда не делала с ней уроки, не проявляла гиперопеки, да и вообще ей было вечно некогда.
При этом Алена росла чувствительной девочкой. Побаивалась привидений, страшных историй и кладбищ. В 10 лет боялась ночью проходить ночью мимо зеркала: а вдруг оттуда глянет смерть? Но самые худшие часы и минуты она переживала, когда мама задерживалась с работы. Мобильники еще не появились, а в квартире у Алены и ее мамы не было и городского телефона. Когда стрелка подползала к восьми, Алена садилась у окна и начинала мучиться. Тревога буквально изгрызала ее. Если мама не приходила и к половине девятого, мучения становились нечеловеческими. Если мама задерживалась на час-полтора, то всякий раз находила Алену полуослепшей от слез: дочь к этому времени успевала вообразить в красках и деталях несчастный случай, похороны и свое сиротство. Матери не нравилось, что Алена настолько сильно переживает, она бранила дочь, и той становилось легче: значит, она беспокоилась напрасно, и опасность была не слишком велика.
Шли годы, но страх Алены потерять мать не утихал. Лет до 13 она приходила спать в ее кровать, прижималась к маме и воображала себя у нее в животе. Это продолжалось бы и дольше, но матери надоела привязчивость выросшей дочери, и она (мать, а не дочь) стала гнать Алену из своей постели. В свои 15–16 Алена оставалась тихим подростком «не от мира сего», у нее не было подруг, по крайней мере таких, которые могли бы сравниться по значимости с фигурой матери. «Если мама умрет, не останется никого, кто меня мог бы понять, пожалеть, приласкать», — думала Алена. Она не понимала одного: когда человек взрослеет, мать перестает быть универсальным контейнером для чувств. Она уже и хотела бы, да не может вполне понять своего взрослеющего ребенка. Но Алена в силу своих особенностей продолжала цепляться за мать, которую это все сильнее раздражало. И чем больше мать отталкивала Алену, тем сильнее та держалась за мать. «И почему ты такая? — в сердцах заметила мама однажды. — Кажется, я все делала, чтобы ты выросла самостоятельной!» «Но я не могу без тебя», — сказала Алена.
Я встретилась с Аленой, когда ей было 30. К этому времени она успела выйти замуж, развестись, снова найти партнера, родить ребенка и пережить серьезный нервный срыв после смерти матери. Алена не просто горевала, она буквально сходила с ума. Она шла на кладбище, пила водку, рыдала на могиле, пыталась вызвать душу матери, материализовать ее образ, поговорить с ней наяву или во сне. Психотерапия и лекарства постепенно вывели Алену из трудного состояния затянувшегося горевания.
Сейчас Алене за 40, она мать троих детей. Материнство ей очень нравится. Алене по душе все, что связано с физиологическим аспектом материнства. Когда-то она любила прижиматься к матери и спать с ней в одной постели, а теперь дает это своим детям, теперь она — та, кто носит, кормит грудью и согревает ребенка своим телом. К счастью, у нее есть время и тепло, которые она может дать малышам. Ей не нужно, как ее маме, драить подъезды и отдавать детей в ясли с полутора лет. Но теперь Алена признается в новой проблеме: что будет, когда она больше не сможет рожать и быть физически рядом со своими детьми? А если что-то случится с мужем, к которому Алена тоже очень сильно привязана? В этом случае, считает Алена, ей снова грозит одиночество. Сможет ли она вынести такое положение дел, при котором рядом с ней никто не спит, когда ей некого носить на руках, гладить и обнимать? Сам факт того, что Алена задается подобными вопросами, показывает, насколько выросли ее способности к адаптации, психологическая устойчивость и сознательность. У нее есть возможность подумать о своих чувствах, предвидеть новые этапы жизни, такие как отделение выросших детей, а значит, ей легче будет пережить их.
В моей практике было несколько похожих историй — женских и мужских. По-видимому, подобный склад личности и подобный строй отношений с матерью не зависят от пола (хотя многие практики-психотерапевты чаще наблюдают их между матерью и сыном). Нюансы этих историй могут разниться. В случае с Аленой мать — женщину не слишком эмоционально тонкую — раздражала чувствительность дочери, у нее не было ни времени, ни сил, ни желания нянчиться с дочкой. В детстве Алене вечно не хватало тепла. При этом у нее действительно были проблемы с общением, а живое воображение создавало навязчивый образ смерти матери, собственного сиротства и одиночества, которое на самом деле было не воображаемым, а реальным — Алена была чем-то вроде эмоционально недоношенного ребенка, полусироты при живой, но вечно занятой и раздражительной маме.
Итак, вы — тот ребенок, которому требовалось больше ласки и тепла, чем могла дать ваша мама? Что, если вы рано осиротели, если мама надолго вас покидала и вы все детство скучали по ней?
1. Вам нужны периоды регресса — возможность почувствовать себя маленьким и нежным. Попробуйте найти человека, рядом с которым у вас это получится. Есть ли у вас мудрая и теплая старшая подруга? Если нет, годится и не самое близкое знакомство. Вам уже не нужно «утыкаться маме в передник» — хватит простой возможности выпить вместе чаю со старенькой соседкой по даче и услышать ее знакомый с детства голос. Если таких людей у вас нет совсем, пройдите по местам, где жили когда-то, возьмите в руки вещь из детства, посвятите вечер разглядыванию старых фотографий.
2. Донашивайте себя сами. Как бы вы хотели, чтобы вас побаловали? Что даст вам ощущение покоя и безопасности хотя бы на время? Необязательно, как советуют популярные статьи по психологии, нянчить своего внутреннего ребенка: тепло нужно и взрослому человеку. Любовь к себе взрослому выражается немного иначе: если малышу нужна главным образом ласка, кормление, поддержка — то забота о себе как о взрослом человеке подразумевает личное пространство, время на хобби или творчество, возможность проживать и выражать эмоции.
3. Возможно, для вас, как и для Алены, окажется важна возможность быть мамой, оказаться в материнской роли в детско-родительских отношениях. Но есть опасность использовать детей только как источник тепла: любить их как малышей, тискать и обнимать, заботиться, но не дать достаточно простора для развития. Если вы замечаете, что вам как матери грозит такая опасность, поразмышляйте над своим желанием «вечно оставаться мамой малышей», чтобы его смягчить. Лучше всего это делать с психотерапевтом.
Часть III
Холод и отчуждение
Мама Алены из последней истории была слишком занята, чтобы дать дочери достаточно ласки и внимания. Но все же она не пренебрегала дочерью, позволяя быть рядом с собой, когда могла. А в этой части книги мы поговорим о случаях, когда отношения между мамой и ребенком вообще лишены какого бы то ни было тепла. Если родителям из предыдущих двух частей, несмотря на их несовершенство, мы чаще всего сочувствуем, то одни истории этой части могут вызвать у читателя чувство страха и бессилия, а другие — глубокую грусть. Подобные истории встречаются в жизни, к сожалению, чаще, чем хотелось бы. Возможно, некоторые из них — о вас. Если в вашей родительской семье присутствовали насилие, равнодушие, злоупотребления, знайте: во-первых, вы не одиноки, во-вторых, со многими травмами можно работать и не давать им определять всю последующую жизнь.
«Иди учи уроки»
Эту историю рассказала моя клиентка Таня.
На одной из сессий Таня поделилась со мной горем: ушла в мир иной любимая бабушка, с которой у Тани с детства были особенные отношения. Она приезжала к Тане дважды в год на месяц, и еще один месяц летом Таня гостила у бабушки в маленьком городке. В Москве они ходили по театрам (бабушка была большим любителем оперного пения и романсов). Летом они вместе пололи огород, ходили в магазины и по грибы, по вечерам читали и пели песни. Когда Таня выросла, она с удивлением обнаружила, что другие родственники (двоюродные сестры, ее собственная мать, а также мамин брат, ее дядя) не разделяют ее чувств к старшей родственнице. Почему-то звонила бабушке и интересовалась ее здоровьем одна только Таня. Девушка не слишком вдумывалась в происходящее до тех пор, пока у бабушки не обнаружились серьезные проблемы со здоровьем. Родственники охотно скинулись деньгами на лечение, но заниматься подбором врача и клиники, ездить к бабушке или принимать ее у себя никто не хотел. Кроме Тани.
Таня задумалась о том, почему родственники не хотят общаться с бабушкой. Она задала этот вопрос двоюродной сестре, с которой была в хороших отношениях.
— Баба Валя? — удивилась двоюродная сестра. — Ну, она же такая железная всю жизнь, с ней никаких теплых отношений ни у кого нет. Она отталкивает всех, сочувствия не принимает, общих интересов ноль, поговорить не о чем. Неудивительно, что никто не хочет с ней возиться. Еще скажет что-нибудь жесткое. Неприятный она человек. И, говорят, была очень строгой училкой.
— Мама — человек советский, — сказал дядя (сам — большой добряк). — Я в детстве все пытался к ней приласкаться, а она только «отойди, занята». И еще типичная для нее фразочка: «Иди учи уроки». Что-нибудь спросишь, придешь поговорить, да и просто сядешь рядом… «Иди учи уроки». Мол, нечего без дела околачиваться. Телячьих нежностей тоже не любила. Меня еще хоть иногда под настроение по голове гладила, а маму твою вообще в хвост и в гриву гоняла. Что поделаешь — учительница.
— Ох, Таня, — сказала мама и вздохнула. А потом еще раз вздохнула. — Если бы ты знала, как я тебе завидую!.. Ни словечка теплого за всю жизнь мама мне не сказала. Только поучения и наставления. И режим. Утром встанешь, холодрыга. Растапливать печку — мне. Гладить воротничок и галстук каждый день, обязательно. Она еще и в той же школе работала, где я училась, у нас всего две тогда было в поселке. Так я вечно у нее на глазах, никаких поблажек — наоборот, еще и спрос больше. Все время на виду, всегда должна быть безупречной. Мама входит, я вздрагиваю и выпрямляюсь… Она для меня была вроде государственной институции. У меня не мама была, Тань, а начальник и следователь в одном лице!
Вот что рассказала мне клиентка. Я уже знала от нее, что ее собственная мама, та, которая столько натерпелась от бабы Вали в детстве, тоже много учила и жучила Таню, отчасти повторяя поведение своей матери. Правда, в отличие от бабы Вали, Танину маму иногда отпускало, и тогда она могла приласкать дочь… но вдруг спохватывалась и снова становилась строгой наставницей. Таня должна была показывать ей дневник и выслушивать нотации за каждую четверку; перемывать весь пол, если в одном углу была обнаружена пыль; приходить ровно в восемь вечера — ни минутой позже. Как ни странно, именно бабушка, железная баба Валя, дала Тане больше тепла и любви.
— Она была для меня отдушиной, — сказала Таня.
— А вы — для нее, — добавила я.
Неизвестно, по какой причине баба Валя, заставшая войну подростком, так заморозилась, что не могла проявлять чувств к близким. Важно, что с Таней, младшей внучкой, она наконец отыскала в себе тепло, нежность, ласку, которых никто не видел от нее раньше. Никто не знал такую Валентину Ивановну, такого человека, а Таня знала.
Дело, конечно, не в том, что баба Валя работала учительницей. Такие мамы встречаются и среди людей других профессий. Строгий контроль, формальные отношения, жесткость — следствия особенностей характера и/или детских травм. Иногда мама проявляет себя как строгая училка лишь по отношению к одному из детей, иногда — почти ко всем. Иногда с внуками женщине удается наконец оттаять, иногда она так и остается железной, неприступной и замороженной. Обычно для такого человека характерны следующие черты.
1. Любит порядок, чистоту, добивается идеального выполнения домашних дел и придает этому большое значение. Это (и еще забота об учебе) занимает решительно все пространство близких и семейных отношений. Ошибки неумолимо искореняются, за пылинками ведется охота, разболтанность и расхлябанность изгоняются. Не дом, а казарма.
2. Стремится, чтобы все выглядело хорошо, никогда не проявляет слабости и не терпит нытья. Поэтому маму-учительницу, например, невозможно расспросить о самочувствии — оно всегда нормальное. Как отвечала баба Валя на вопросы о своей болезни, «спасибо, побаливает».
3. Не любит телячьих нежностей, мало и неохотно обнимает детей и вообще избегает телесных контактов. Она как будто боится разморозиться, рассиропиться, считает, что не может себе этого позволить. Все, что относится к близости и нежности, у нее заперто глубоко в сердце, и часто очень сложно предположить, что эта женщина вообще способна любить.
4. Маму-учительницу интересует не успех детей (хотя он желателен) и уж точно не их счастье, а скорее их хорошее поведение. Таня не была паинькой, но с ней баба Валя расслабилась и относилась к ее шалостям и огрехам снисходительно. В возможность счастья, любви, да даже и серьезного жизненного успеха «училка» как будто не верит. Глубоко в ее душе сидит недоверие к жизни, возможно, страх или обида, в зависимости от того, почему она стала такой.
С пожилой мамой-«учительницей» бывает непросто и взрослым детям. Выход — адресоваться напрямую к ее скрытой мягкости, к ее уязвимой сердцевинке, которая у нее, конечно, тоже есть. Мама-«училка» не жестока, она просто рыцарь, закованный в броню. Рыцарь порядка, правильности, пятерок, знаний, терпения и других советских пуританских добродетелей. Но мы выросли. Мы уже не должны добиваться пятерки и заслуживать ее зубрежкой и оттиранием пятен со стола. Мы можем вести себя как на выпускном вечере.
— Я была не очень послушной и не особо опрятной девочкой, — поделилась со мной Таня. — Но я, сама того не подозревая, показала бабушке, что просто любить внучку, просто баловать ее — приятно. Что можно снять с себя ответственность за воспитание. Помню, как мы ходили на экскурсию, а потом бабушка купила мне второе мороженое. Был очень жаркий день, а я капризничала. «Эх, порчу я тебя, Танька», — сказала бабушка и засмеялась. Мороженое быстро таяло, капало мне на платье, а бабушка намочила платок в фонтане, оттирала пятна и ворчала просто для порядка, беззлобно. Возможно, это был ее первый такой опыт — просто находиться вместе с другим человеком и получать удовольствие.
Вашей маме-«учительнице» тоже нужен этот опыт: просто быть рядом с ребенком и получать удовольствие от общения с ним. Возможно, с вами (как это ни горько) ей уже не удастся расслабиться — но во всяком случае вы можете на своем примере показывать, что, уважая и любя ее саму, вы больше не принимаете всерьез ее дисциплинарных мер, оценок и замечаний. Обращайтесь к ней поверх всего этого. Она вам: «За тобой вечно приходится все вытирать» или «Вы вообще не умеете экономить», а вы ей: «Да, мам, мы действительно бываем растяпами и разинями. Я тебя обожаю». Она будет сердиться, но со временем — чуть меньше. А потом еще чуть меньше. И, возможно, когда-нибудь вы с удивлением увидите на ее лице смущенную улыбку.
Любовь, которую невозможно заслужить
Катя родилась болезненной, хрупкой девочкой. Мама оставила работу и посвятила себя здоровью и развитию своего единственного ребенка. Она пекла пироги, ходила с Катей по врачам и содержала дом в идеальном порядке, а муж работал на двух работах, чтобы обеспечить быт семьи.
Дома маме Кати было скучно, она «кисла». Красивая и умная, острая на язык девушка, она привыкла блистать во всех компаниях, где бы ни появлялась, но не успела получить жизненный опыт и получше узнать людей. Теперь они с Катей засели дома. Жизнь в маленьком городке, дом и быт (1990-е годы — приходилось и в очередях постоять), постоянные тревоги о здоровье дочки испортили мамин характер. Она и по природе никогда не была особенно доброй и сочувствующей. Но в молодости многие бывают эгоцентриками: эмпатия часто развивается вместе с жизненным опытом, постепенно приходит умение видеть и чувствовать чужие эмоции, понимать, каково другому человеку, влезать в его шкуру. Социальное и эмоциональное развитие Катиной молодой мамы остановилось на полпути. Язвительная, брезгливая, с вечно поджатыми губами и недоверчиво сведенными бровками, она казалась неспособной на теплое отношение к кому бы то ни было.
Дочь не стала исключением. Катя должна была всегда оставаться чистой и опрятной: грязных детей никто не любит, утверждала мама. Хотя проблемы со здоровьем Катя вскоре переросла, оздоровительные процедуры были возведены в культ. Чтобы заслужить ритуальный поцелуй (прикосновение губами к щеке), Катя должна была идеально прибраться в детской, сделать свою часть домашней работы (надо признать, не слишком большую — Катина мама была практически идеальной хозяйкой и не делегировала ребенку такие важные вещи, как чистка поверхности плиты или добавление изюма в воскресные булочки). Точно так же четко Катя должна была выполнять все врачебные предписания и мамины запреты: играть только во дворе — ни шагу за его пределы; дружить только с хорошими девочками — дочка дворничихи не подходит. Разумеется, когда Катя пошла в школу, никаких других оценок, кроме пятерки, мама не признавала. Она никогда не ругалась, не повышала голос; она язвительно замечала:
— Да уж, вот это постаралась… В следующий раз Елизавету Андреевну попрошу за такое сразу тройку ставить.
То же касалось любого Катиного творчества, любых поделок. Ни разу Катя не видела искреннего, теплого участия. (Похвалы необязательны — достаточно просто заинтересоваться тем, что ребенок делает, отнестись к этому со вниманием.) Всегда — снисходительный беглый взгляд; часто — замечания, полностью обесценивающие сделанное. «Ну да, неплохо станцевала, но можно было бы и получше. Вот смотри, как Аня, как Петя, — видишь разницу?» Или в телефонном разговоре с подругой: «Катя моя на рисование тут ходить вздумала. Конечно, ну какое там рисование, это же не Дом творчества. Так, каляки-маляки».
Катя старалась. Очень. Она тянула носок, рисовала опрятные картинки, получала только пятерки, никогда не огорчала маму. Кате хотелось, чтобы мама была ею довольна, чтобы ее наконец-то признали достойной и еще чего-то такого, чего она никогда не видела и не переживала. На самом деле Катя бессознательно жаждала проявлений маминой любви, искреннего заинтересованного внимания. Не дежурного поцелуя. Не снисходительного «молодец, неплохо». Но добиться этого было невозможно. И лет в 13 Катя наконец почувствовала, что старается зря. Вернее — что если стараться и нужно, то не ради мамы, а ради собственных целей.
Катя стала скрытной. Она перестала быть хорошей девочкой и начала вести виртуозную двойную жизнь — отличницы и оторвы. Она дружила с самыми отпетыми девчонками и парнями, научилась врать, умалчивать и скрывать от матери свою другую сторону. Одновременно Катя продолжала прекрасно учиться, поступила в престижную школу, ставила перед собой амбициозные цели. Но она начала отдаляться от матери, избавляться от зависимости.
— Катя моя стала себе на уме, — заметила мама. — Хитрая растет.
К этому времени Катина мама наконец вышла на работу. У нее появились свои интересы, и она окончательно перестала обращать внимание на дочь.
А что же Катин отец?
Он был совсем другим. Правда, много работал, но, когда получалось, брал Катю на длинные прогулки, смешил ее, развлекал и баловал. Мама относилась к папиному воспитанию насмешливо, иногда выговаривала, что с ним Катя промочила ноги или съела что-то потенциально аллергенное. Но если бы не папа, Кате жилось бы в детстве намного хуже; она росла бы без живого сочувствия, участия, привязанности. К сожалению, отец умер, когда Кате исполнилось 17, а через год Катя уехала от мамы в другой город.
С тех пор прошло полжизни. Катя сделала отличную карьеру, дважды побывала замужем. С третьим мужем наконец решилась на ребенка. Родилась дочь.
— Ужасно, но я не могу не шпынять Дашу, — сказала Катя на нашей сессии. — Она так часто меня раздражает. Нахожу в себе ту же брезгливость, что у ее бабушки, моей мамы. Мне все время хочется ее исправлять. Заеды на губах, грязные волосы, не так держишь ноги… Сначала умойся, потом приходи… Что мне делать? Как мне научиться безусловной любви к ребенку? Ведь я-то, в отличие от мамы, понимаю, что так нельзя!
Мать Кати не успела социально и эмоционально созреть, она родила Катю слишком рано, и неблагоприятные факторы среды усугубили неприятные черты ее характера, не смягчили их. Вот так и вышло, что материнство не приносило ей особого удовольствия, а Катя не получила от мамы тепла и эмоциональной заботы.
Дело облегчалось тем, что у нее была не только мама, но и отец.
Поделиться книгой: