Запил под Хендрикса

— Шутник какой-то, — говорит Никодим Петрович.

— Может шутник, — отвечает Сява, и тут же добавляет мрачно: — А может маньяк.

Директор трогает очки на переносице. Сейчас достать бритву или позже? Возвращаются на кухню. Сява подвигает к Никодиму Петровичу чашку:

— Не стесняйтесь. А папа сейчас операцию доделает и выйдет.

— Какую операцию?

— У него частная медицинская практика.

Директор огляделся:

— Не скажешь, что это приносит большой доход.

— Папа денег не берет! У нас иные источники денег. Крутимся как можем. Собираем копейка к копейке. Чтобы купить для меня велык.

— Горный? — улыбнулся Никодим Перович.

— Горный, — Сява кивнул и выставил вперед руки, будто держит рогатый руль.

— А я вот не знаю, почем сейчас велосипеды?

— Разные бывают. Мы хотим за миллион.

— Думаешь, есть такой?

— Думаете не потянем?

— Да нет, просто я сомневаюсь, что есть велосипед за миллион.

— Почему это вас так беспокоит? — глухо и строго, из своей комнаты прокричал папа Сявы. Никодим Петрович сразу и не разобрал. А когда понял, то отозвался:

— Да я ничего! Можно вас на минутку?

— Занят! Ответственная работа!

— Здравствуйте! Я директор вашего сына!

— Погодите минут двадцать!

— Хорошо!

Сява не мог решить, чем гостя занять. Можно, конечно, показать запил под Хендрикса. Но что-то сдерживало. Хлопот много будет. Больше, чем обычно. С другой стороны, а кто видел, что директор с ним домой пошел? Ну какой-то незнакомый тип возле школы, и всё. Не будут же того склочника нарочно потом искать.

— Ты говорил, что умеешь играть на гитаре? — спросил директор. Сидит и верит в руках чашку, дует — всё боится приступить к чаепитию. Да дерзай ты!

У Сявы внутри ёкнуло.

— Вам сыграть что-то?

— Не откажусь!

Пока Сява ходил за гитарой, директор проворно вылил чай в раковину, стараясь не тронуть гору посуды. Кастрюли, тарелки, и даже одна сковородка, грязные и наполовину заполненные водой, держались пирамидой благодаря чуду или, возможно, отсутствию в кухне воздушных токов. Ночью небось всё тараканами кишит. Тараканы в голове и кухне.

Никодим Петрович стал настраивать себя на нужный лад. Что-то Сява не идет. Вот такие ученики — головная боль. Вместо того, чтобы нести свет учения, он, директор целой школы, должен тратить время на… Как это назвать?

— Антисоциальных элементов, — тихо сказал Никодим Петрович вслух.

А откуда они берутся? Не с груши падают. Их воспитывают родители, такие же отморозки. Вернулся Сява, держа блестящую, черную с белыми вставками на деке, электрогитару.

— Ну-ка, показывай своё хозяйство, — директор протянул руку, чтобы взять инструмент. Сява отдал. Директор взял гитару наперевес, примерил:

— Тяжелая! Они все такие?

— Чем тяжелее гитара, тем тяжелее рок!

— А откуда звук идет? Здесь же нет дырки.

— А сейчас я вам покажу.

— Ну давай.

Директор отдал ему гитару. Сява поставил гитару на пол, придерживая за гриф. Дверь кухни вдруг захлопнулась, потом сразу открылась. Внутрь сунул по плечи голову папа Сявы — в бигудях, в халате, и прокричал:

— Давай сынок, я держу дверь!

И снова захлопнул. Сява подхватил гитару, быстро размахнулся — директор начал движение рукой к сердцу, туда, где в кармане опасная бритва лежала, раскладная.

Вечером папа Сявы и сам Сява выносили из дому черные кульки. По очереди. К пустырю за домами. Туда много чего выбрасывают — и ящики с гнилыми овощами, и пенопласт, и грязные в коричневом бумажки.

Глава 6

Вок

Много лет назад. Будущий папа Сявы, Николай, сидит в гостях у профессора Чучи. Тот позвал в гости, сказал — садись на трамвай козырный номер, он прямо до дома довезет. И впрямь — уютная такая пятиэтажка почти напротив рельсов, а по другую сторону гора стелется вниз, в долину, деревьев полную.

В квартире у Тимофея Викторовича тишина, окна выходят в глухой двор. Рыбки в круглом аквариуме то медленны, то резки — но плавны. Профессор берет из кулечка щепоть сухих дафний и сыплет их рыбкам. Встрепенувшись, те окают ртами.

— Как я отношусь к современной музыке? — переспрашивает Чуча.

— Да, мне нужно знать ваше мнение! — отвечает Николай. Он патлатый, усы-борода, в клешах и джинсовой рубашке. А на улице весна.

Чуча садится на край письменного стола, отодвинув предварительно бумаги, и говорит:

— Современная музыка, которую слушает молодежь, делится на несколько жанров. Первый из них есть джаз, изобретение американских негров. Есть также музыка бит и музыка вок. Джаз звучит приблизительно так: шалап-паб-туба, параб-даб-даб. И дальше уже вовсю гремит! — профессор рассмеялся. Захихикал и Николай.

Чука продолжил:

— Музыка бит делится на малый бит и большой. Основоположником малого бита считают Джона Сильную Руку, индейца племени чечо. В основу этой музыки положены ритуальные ритмы, исполняемые на там-тамах. Большой бит, в противовес малому, был изобретен в городе Чикаго филобутонистом Купером.

— А что такое «филобутонист»?

— Коллекционер пуговиц. Никому ранее неизвестный Джозеф Купер пришел однажды в кафе, где играл большой джаз-бенд.

— Шаба-па-пуба!

— Па-бам-бам-дыввз! — подхватил Чуча, — И попросил музыкантов — дайте-ка я. Дайте-ка я сыграю вам настоящую музыку, сказал Купер. И стал им играть первый в мире большой бит.

Так и сыпались, огорошивали новые, новые сведения об истории музыки:

— Венгр Пуква, сказав веское слово, бесследно пропал со своим саксофоном. Но нашлись продолжатели — Джонс, Первис, Франтишек. Это было золотое время, не сейчас, когда летописи следует вести на туалетной бумаге.

— У истоков так называемого рока, или тяжелого бита, лежит музыка нью-йоркских трущоб — вок. Двойной экспорт вока — из Нью-Йорка в Ливерпуль — а потом обратно, с примесью чикагского блюза, дала воку ту сокрушительную силу, которой боялись политики США — поэтому-то через воротил музыкального бизнеса было поддержано совсем другое направление музыки — рок, музыка для танцулек, а остросоциальный вок, где партии ударных исполнялись на мусорных баках, был загнан в еще более глубокое подполье. Рик Хершис, лидер вок-группы «Сэйнт-Джон»…

— В конце шестидесятых от так называемых детей цветов отделились музыканты, не желающие заворачивать собственные комплексы в яркие фантики.

— Музыка бунта…

— Вок нашего времени, вок семидесятых — это в первую очередь такие имена, как Хопперколлинз, Бучва, Параоник Сэинтз… Знаменитый сборник аккордов «Букет вока», ставший библией музыкантов, желающих научиться этому стилю…

— Впрочем, всё это нужно слушать. Готовьтесь. Я буду давать вам по восемьдесят пластинок в неделю. Да, у меня неограниченные возможности. Да, я меломан. Меломан, обращенный в религию вока. Надеюсь привить это же и вам. Первую порцию пластинок вы получите уже сегодня!

— Да и — брать только за края.

А через день Николай побрился и купил новую иголку для проигрывателя.

Глава 7

Романтическая

Вечерело уж. Темнело уж. Так ведь осень! Надо под дождь ведро поставить. Когда будет. Андрей Болсунов шел по улице в церковь, чтобы зажечь свечку за всех врагов. На Подоле покамест оставались узкие улицы. Они сузились еще более благодаря рядам машин с каждой стороны, прямо на тротуарах. Андрей думал, видя это — богатеет страна.

Двое возникли пред ним, полные, неизвестно какого полу, замотанные в платки, крест-накрест поперек, с котомками. Ага, наверное муж и жена. Мужчина добродушно протягивает пакет оператора мобильной связи:

— Проверка счета бесплатно!

Женщина подхватывает:

— Господи благослови! Берегут народную копеечку!

Андрей почесал пробивавшуюся бороду, ласково посмотрел серо-голубыми глазами своими на человеков и молвил:

— Доброе вы дело творите, так держать! Поставлю и за вас свечечку!

Сказал — сделал. Человек слова. А у выхода заметил на крыльце убогого, костыль вдоль ноги вытянувшего. На ноге бинт или тряпка светлая. Андрей к нему:

— Что ты тут сидишь? Метлу в руки и — марш, марш, марш!

Изнутри душу стержнем начала сверлить правда, но Андрей вспомнил, что ему надо на лекцию. Он не тратит зря времени! Для саморазвития посещает выставки, бесплатные кинопоказы марксистов и кришнаитов, потихоньку присматривается к йоге.

Сегодня в актовом зале института неподалеку выступит академик Потапов со своим знаменитым учением об огурцах. Суть учения сводится к следующему. Достаточно бросить на огороде семена огурцов и подождать, как спустя некоторое время прилетят взрослые огурцы и тогда их можно будет собирать. Потапов просит у народа поддержки, чтобы его призвали в правительство на должность министра сельского хозяйства. Тогда Потапов проведет аграрную реформу — на основе своего учения — и завалит всю страну овощами. Климатические условия и грунт не имеют малейшего значения. Важна удаль разбрасывания семян — делать это следует артельно, с веселой песней, одевшись в нарядные рубахи.

Потапов умел убеждать. На его выступлениях люди, закатывая рукава, рвались в деревню — хоть сеятелями, хоть гармонистами! Потапов предлагал должность гармониста артели. Смесь комиссара и музы. Гармонист призван поддерживать дух, ободрять. Пускай дождь, пускай утопаем в грязи, а он развернет гармонь в сажень и как вжарит! И пошла артель рядом, бросая семя в землицу-то.

Потапов. Планы метровых огурцов. Огурец обхватом со слоновью ногу. Слово — генетикам. Те разводят руками. Как Потапов добился подобных результатов? Песней!

Прекрасно, прекрасно. Так почему не взять на вооружение?

— Действуйте! — рукой бросает Потапов в народ воздух, — Я не ищу личной выгоды, я только хочу накормить страну огурцами. Да и… Другим государствам тоже перепадет кусок! А нам — выгода. Бразилия известна как поставщик кофе, почему мы не можем засыпать весь мир нашим отечественным огурцом? А?

И подмигивал. Ходил он по сцене — коренастый, в пиджаке с короткими рукавами, откуда из несвежих манжетов торчали волосатые руки. Было в нем от земли, и подчеркивал Потапов это всем — резкими крепкими движениями, сутулостью трудяги, испытующим взглядом.

Андрей слышал о чудо-агрономе от родителей, те его расхваливали и жалели, что Потапов не выдвигается в президенты.

— А ведь дай такому человеку власть, — рассуждал отец Андрея, — Он поставит страну на ноги.

— Раком! — смеялся вышедший из подвала, полакомиться, божий человек Чомин.

— Сначала раком, а потом на ноги! — сурово говорил старший Болсунов, — Давно пора стряхнуть с шеи этих, — и употреблял слово, от которого Чомин издавал радостное «ках!», а мать Андрея нарочито, но с улыбкою грозила супругу пальцем — в этом доме не принято было ругаться.

Именно Потапов вдохновил Болсунова-отца. Художник, слушая редкую цифровую запись выступления ученого, воскликнул:

— А вот хорошо бы иметь такого брата!

И возникла мысль рисовать картину «Брат в кармане». Брат складывал ручки-ножки, пригибался и меньшал так, что его можно было положить в спичечный коробок. И в карман! Картина была разделена на четыре части — Болсунов разграфил их прямоугольниками, углем по грунтованному холсту. В части первой человек, темный переулок, зловещий дядя тянется с сигареткой. Дайте закурить.

Герой достает спичечный коробок. К счастью, у него там брат! В третьей части — изумленные, перепуганные глаза дяди. Что же в четвертой? Болсунов не придумал и мучился. Он хотел изобразить двух похожих людей, сиречь братьев, на фоне удаляющейся спины хулигана, однако возникали вопросы. Почему дядя побежал в противоположном направлении? Как правильно дать освещение?

Душа требует — рисуй! И жрать не хочется, а мысли пришли в тупик и стоишь за мольбертом, водишь по холсту обратным концом кисти. Когда Андрей собрался на лекцию Потапова и предложил отцу идти вместе, тот отказался. Признался:

— Боюсь разочароваться. Театральная прима издалека и молода, и миловидна, а при ближайшем рассмотрении… — и нарочито закашлял.

— Тогда я пойду и потом тебе всё расскажу.

И вот он уже на лекции. Душный зал, потные послеработние люди. Усиленный запах тел и духов. Актовый зал бывшего института на Ванды Василевской. Какие стулья, какой потолок — всё это опускаем, не интересно. Тихий галдеж. На сцене слева — трибуна, посередке столик с папкой на завязках, да потертый, сухой деревянный стул — такими печь топить или дверь подпирать. Самого Потапова еще нет, и кое-кто посматривает на часы, задирая манжеты. Ну где он? Одна дама снисходительна:

— А может, он просто очень застенчивый и волнуется, боится выйти, как мы его примем? А давайте вызовем его аплодисментами!

И в ладоши захлопала, одиноко, а никто не поддержал, и перестала она, смутившись.

Андрей сидел, зажатый меж девушкой с каштановыми волосами и дядей-жлобом с деревянной мордой. Девушка мяла в руках платок. Андреем овладело шутливое настроение. Недолго он боролся с улыбкой на губах. Тронул девушку за плечо, обратив её внимание, затем сунул себе палец в нос и, нарочито поковыряв там, вытащил впрочем чистый палец:

— Скверна!

Чуть помолчав, добавил:

— Скверно!

— Верно! — вскрикнула девушка и, стуча себя по обтянутому голубой джинсой колену, затряслась от беззвучного смеха. Значит, культурная.

Андрей чуть поклонился: